Август 2001 года
Гермиона ехала в лифте вместе с Миллером — в кабинет Кингсли.
— Когда я показывал тебе, как работают охранные системы в Отделе тайн, я не ожидал, что ты используешь эти знания, чтобы их обезвредить, — сказал Миллер.
— Я их не обезвреживала, — возразила Гермиона.
— Ну да. Ты всего лишь взяла силовой кристалл и накрыла двенадцать рецепторов мощными чарами Стазиса: пока чары держатся, толку от них никакого. Ближе к «обезвредить» уже некуда.
— Мне нужно было время.
— Для чего?
Гермиона проигнорировала вопрос.
— И не притворяйся, будто объяснял мне их устройство не затем, чтобы я однажды, если понадобится, смогла их обойти.
Миллер лишь усмехнулся. В этот момент двери лифта открылись. В нескольких шагах впереди, хмурясь, ждал её начальник, мистер Инман. Гермиона расправила плечи.
— Мистер Инман.
— Мисс Грейнджер. Я очень в вас разочарован. Никогда не ожидал…
— Да, сэр, — перебила она. Слушать эту нотацию заново не было никакого желания. — Министр готов нас принять?
Он смерил её гневным взглядом, но промолчал и повёл их к кабинету Кингсли.
— Осторожнее, Грейнджер, — шепнул Миллер.
Она вскинула подбородок и развернула плечи, стараясь выглядеть увереннее, чем себя чувствовала. Чтобы план сработал, надо держаться. Расплакаться можно будет потом, дома.
— Мисс Грейнджер, — раздался гулкий голос Кингсли из-за стола. Он даже не потрудился встать, чтобы поприветствовать её. Она видела, что он в ярости. И не только по этой демонстративной невежливости — по тому, как плотно сжаты его челюсти.
— Оставьте нас, — распорядился Кингсли, не сводя глаз с Гермионы. Миллер и Инман вышли из кабинета, а Гермиона встала перед столом министра.
— Присаживайтесь, мисс Грейнджер.
Она осторожно опустилась в одно из зелёных кресел с высокой спинкой.
— Министр, — вежливо произнесла она.
Кингсли закатил глаза и толкнул к ней по столу пергамент.
— Брось это своё «министр». Вот, подпиши.
Гермиона пододвинула стул ближе и склонилась над листом, на котором уже стояла подпись Кингсли. Она знала, что это такое. Магический контракт: он не позволит ей рассказать кому-то ещё о том, что она видела в портале. Убедившись, что Кингсли не вписал ничего из ряда вон выходящего, она взяла лежавшее сверху перо и расписалась. Возвращая контракт, она заметила: у Кингсли уже лежит такой же, с подписью Гарри внизу.
— Вы уже говорили с Гарри? — осторожно спросила она.
— Да, — подтвердил Кингсли. — Я перехватил его в атриуме, как только он пришёл сегодня утром.
Гермиона кивнула. Интересно, упирался ли Гарри, прежде чем подписать. Надо было сообразить и предупредить его, но столько всего навалилось — да и она рассчитывала, что чары Стазиса продержатся хотя бы до обеда.
— Подписав это, он уволился, — продолжил Кингсли.
— О. — Гермиона удивлённо вскинула брови. Гарри не стал терять времени, верно? В глубине души она не верила, что он и правда решится. По крайней мере, не так скоро. Значит ли это, что он выполнит и всё остальное, что обещал? От этой мысли сердце подпрыгнуло.
«Соберись, Гермиона. Ты здесь ещё не закончила».
— Я потерял одного из своих самых способных невыразимцев и самого многообещающего мракоборца, а ведь нет ещё и девяти утра, — резко сказал Кингсли.
— Да. Не самое лучшее начало дня.
Он хмыкнул и отложил контракт Гермионы на край стола, поверх Гарриного.
— Мои люди уже ищут Джинни Уизли и Рона Уизли. Ты ещё кому-нибудь рассказала?
Гермиона покачала головой.
Кингсли вздохнул, откинулся в кресле и сурово посмотрел на неё.
— Ты же понимаешь, что это не стандартная процедура.
— Да. Понимаю. — Гермиона выпрямилась.
— Ты понимаешь, что сигнализация должна была оповестить нас о несанкционированном использовании портала? Не заморозь ты её — мы были бы там через пару минут и наложили бы на вас обоих Обливиэйт.
— Да. Я слышала, что таков обычный протокол.
— Но ты её заморозила — чтобы выиграть время, рассказать другим и, вероятно, выстроить какую-нибудь замысловатую систему отложенных писем и заклятий, которой можно меня шантажировать, пригрози я стереть вам память. Скажем, статья в «Пророке» о том, как я мешаю драгоценному Избранному наслаждаться теми немногими воспоминаниями о погибших родителях, что у него есть.
Гермиона с трудом сглотнула.
— Верно.
Кингсли выгнул бровь.
— Значит, вот какую игру ты затеяла? Идёшь на конфликт с министром магии?
— Похоже на то.
Только в Пасифике до Гермионы дошло: по возвращении их с Гарри вполне могут подвергнуть Обливиэйту. Она всю ночь просидела, глядя в стеклянный потолок люкса и разрабатывая план. Сведений о защите Отдела тайн, которые дал ей Миллер, хватало, чтобы заморозить сигнализацию. А дальше оставалось потратить выигранное время на подстраховку — такую, чтобы напомнила ей о случившемся в другом измерении, даже если Кингсли сотрёт ей память.
И наконец, когда Кингсли обо всём узнает, придётся либо умолять его, либо шантажировать — лишь бы воспоминания, её и Гарри, остались нетронутыми. Она была готова и к тому, и к другому, но он, похоже, сам пропустил эту часть. Гермиона испытала облегчение: угрожать министру магии ей совсем не хотелось — хотя, если бы понадобилось, пригрозила бы.
Кингсли тяжело вздохнул.
— Я не хочу ввязываться в битву умов, тем более с кем-то настолько упорным, как ты. Воспоминания оставь себе. Ты и твои друзья доказали, что умеете хранить важные секреты.
— Спасибо, сэр, — искренне сказала она. — Гарри заслуживает этого. После всего, что он нам дал… всего, чем пожертвовал… всего, что вынес… он заслуживает права помнить…
Кингсли поднял руку, призывая её к молчанию.
— Я уже согласился. А теперь, — он постучал пальцем по контракту, — ты больше никому не можешь об этом рассказать. Впрочем, полагаю, ты и так собиралась посвятить в это только мистера и мисс Уизли. — Он снова вздохнул, и, хотя он выглядел крайне раздосадованным, она уловила в его взгляде тень восхищения. — Если бы ты повела себя иначе, мисс Грейнджер, я был бы готов обсудить для тебя другие должности в Министерстве.
Гермиона просто кивнула. Она знала: как только приведёт свой план в исполнение, о работе в Министерстве можно забыть. Все эти вакансии она вычеркнула в блокноте ещё там, в другом мире.
— Оно того стоило? — спросил он. — Потерять карьеру ради… ради чего? Ради нескольких воспоминаний?
— Оно того стоило, — не раздумывая ответила она, и слова прозвучали твёрже, чем ей самой хотелось.
Он несколько мгновений разглядывал её, затем встал и протянул руку. Она поднялась и пожала её.
— Что ж. Удачи, мисс Грейнджер.
Она так и не поняла, была ли в этом ирония, но всё равно ответила:
— Спасибо.
Кингсли позвал Миллера и Инмана обратно и велел проводить Гермиону из Министерства, как только она освободит свой стол.
В коридоре Гермиона наткнулась на Рона — тот нервно топтался у двери Кингсли. При виде неё его глаза округлились. Она видела, что он хочет задать тысячу вопросов, но его вызвали в кабинет прежде, чем он успел открыть рот.
Дорога обратно в Отдел тайн вышла неловкой. Между ними тремя повисло тяжёлое молчание. Те немногие, кто подсел в лифт по пути вниз, чувствовали себя явно не в своей тарелке — впрочем, может, просто потому, что рядом были невыразимцы.
Как только они вернулись в Отдел тайн, Инман поспешно удалился, даже не попрощавшись, а Миллер довёл Гермиону до рабочего стола. Сборы не заняли много времени. Личных вещей у неё почти не было. Когда она закончила, Миллер проводил её обратно в атриум.
— Что ты натворила? — спросил он.
Она удивилась, что Инман ему не рассказал. Возможно, он не хотел подавать дурную идею остальным невыразимцам.
Контракт, который она только что подписала, запрещал выкладывать Миллеру подробности. Стоило ей мысленно сложить фразу, как магия контракта скрутила её дурнотой.
— Я всё сожгла, — сказала она в конце концов.
Он одобрительно кивнул.
— И?.. Ты что-нибудь обнаружила?
Она усмехнулась.
— Да, и это… это разрушило всю мою жизнь.
— Хм. Оно того стоило?
— Не знаю, Миллер, — честно ответила она.
Они дошли до выхода. Он протянул руку, и она положила значок ему на раскрытую ладонь. Миллер тронул её за локоть.
— Береги себя. — Он в последний раз кивнул ей и исчез.
Гермиона постояла немного в почти пустом атриуме, глядя на фонтан. Этот был не такой, как прежний. Он не пытался нести какой-то глубокий смысл. Просто красивый фонтан: сотни золотых стержней, похожих на гигантские палочки, перекрещивались в причудливом узоре.
Ей всегда нравился этот фонтан, и, глядя на струи воды, она поняла, что увидит его теперь нескоро. Гермиона подошла ближе и, убедившись, что на неё никто не смотрит, бросила в воду кнат. Маглы часто бросали монетки в фонтаны на удачу, и в своё время она с удивлением обнаружила, что волшебники так не делают. Сейчас это показалось правильным — что-то вроде прощального жеста Министерству, месту, к которому она всегда питала противоречивые чувства. К тому же, может, ей и перепадёт капелька удачи. Видит бог, она ей пригодится.
Она развернулась и пошла к выходу в магловский мир: захотелось прогуляться. Но, оказавшись на тротуаре и вытаскивая из сумки зонт, чтобы укрыться от дождя, она поняла, что не знает, куда идти. У неё не было плана. Мало того — у неё не было работы. Никаких дел, которыми можно занять время. Никакого постоянного источника дохода.
И жениха у неё тоже не было — а заодно она, похоже, лишилась приёмной магической семьи. Что же осталось? Квартира, которая ей скоро может стать не по карману, умный кот, родители, так и не простившие ей Обливиэйт, и Гарри. Уголки губ слегка дрогнули. Гарри. Как он там? Справляется ли с потерей Джеймса и Лили? Расстался ли он с Джинни вчера вечером, как планировал?
Ей нужно было его увидеть. Гермиона пошла в сторону площади Гриммо, но через два квартала заставила себя остановиться. На Гарри навалилось слишком много. Он потерял родителей, потерял работу и расстался с Джинни. Возможно, ему лучше побыть одному. Если она понадобится, он может связаться по камину или прислать Патронуса. Он знает, что она примчится в мгновение ока. Но сейчас ей нужно заняться собой. Она столько времени и сил потратила на чужие заботы, что ни разу не остановилась и не подумала, чего хочет сама.
«Ты помогаешь всем вокруг, ни секунды не колеблясь, приносишь себя в жертву ради чужого счастья… Но когда дело касается твоего собственного счастья, ты за него не борешься. Почему так?»
— Понятия не имею, Джеймс, — произнесла она вслух. — Наверное, пришло время мне в этом разобраться.
Какая-то старушка заметила, что она разговаривает сама с собой, и слегка нахмурилась. Гермиона лишь пожала плечами и пошла в обратную сторону — к кофейне, которую приметила несколько недель назад: она примыкала к уютному на вид книжному магазину.
Пока она шла, в венах пульсировал адреналин. Она понятия не имела, что делает. И это было… нормально. Типа того. Вроде как. Может быть. Она… справлялась. Честно говоря, она едва удерживалась, чтобы её не вырвало прямо на обочине, но всё было в порядке. С ней всё было в порядке.
Не то чтобы у неё совсем ничего не было. В голове держался список профессий, который составил Гарри: дома она восстановит его по памяти. А потом пройдётся по нему заново и, может быть, на этот раз выберет то, чего действительно хочет, а не то, что ей велят другие.
Четырнадцати дней хватило, чтобы разрушить её жизнь до основания. Теперь посмотрим, сколько уйдёт на то, чтобы собрать всё заново.
Уволившись, Гарри вернулся домой и сразу завалился в постель, не потрудившись снять ничего, кроме ботинок. Проспать удалось несколько часов; он проснулся незадолго до полудня, весь в поту. Что ж, вот что бывает, когда спишь в мантии. Он стянул одежду и залез в душ — и простоял под горячей водой так долго, что она стала холодной.
Гарри высунул руку из кабинки и нашарил на полке палочку. Постучал по крану, возвращая горячую воду, а потом заставил тело двигаться и всё-таки помыться: нельзя же торчать в душе весь день, как бы хорошо ни было.
Он твёрдо решил чем-нибудь себя занять до конца дня. Комната за комнатой он обходил дом и собирал вещи Джинни, отправляя их левитацией в коробки, расставленные на светло-голубом диване в гостиной. Диван выбирала она — может, захочет забрать и его. В следующую встречу он ей это предложит — вместе со всеми мелочами, которые проглядел. Хотя когда они увидятся, Гарри понятия не имел.
Он отогнал эти мысли и продолжил обход дома, отправляя книги, одежду, резинки для волос, пледы и фоторамки в коробки внизу. К тому времени, как он закончил, стало ясно: именно Джинни создавала в доме весь уют. Без её вещей комнаты стали пустыми и мрачными. Гарри вспомнил, как они прятались здесь во время войны. Его передёрнуло, и он загнал воспоминания в дальний угол сознания.
Затем он проверил запасы зелий. Как выяснилось ещё накануне, Сна без сновидений не осталось. Не помешало бы прикупить и несколько флаконов Бодрящего зелья, ещё баночку бадьяна и побольше Успокаивающего.
Следующий час Гарри провёл, листая старые учебники по зельеварению и выписывая ингредиенты, которые понадобятся ему, чтобы сварить зелья самому. Обычно он просто покупал готовые зелья в аптеке — выходило дороже, но время он всегда ценил больше денег. А теперь времени у него было хоть отбавляй. К тому же приятно будет варить зелья без Снейпа, нависающего над душой, и без осуждающих взглядов Гермионы за его учебник.
При мысли о Гермионе сердце сжалось. Как она там? Всё ещё с Роном? Он подозревал, что нет. Сегодня в офисе мракоборцев Рон выглядел усталым и подавленным, и Гарри был почти уверен: тот не стал бы заходить и бить его просто за то, что Гарри влюбился в Гермиону и пару раз её поцеловал. Должно быть, она его бросила. А Рон, разумеется, обвинил в этом Гарри.
Гарри сморгнул слёзы и отодвинул эти мысли, снова сосредоточившись на списке ингредиентов. Он посмотрел на часы. Чёрт. Куда позже, чем он думал. Аптека скоро закроется. А ещё он планировал сегодня зайти в продуктовый, чтобы была еда для Тедди.
Гарри отложил книги и записи и поплёлся на кухню. Он несколько мгновений тупо смотрел в полупустой холодильник, а потом закрыл дверцу и прислонился к столешнице. Силы официально закончились. Сама мысль о том, чтобы перебрать продукты, понять, чего не хватает, составить список и пойти за покупками, оказалась неподъёмной. Это был плохой знак. Он всегда был из тех, кто прёт напролом, даже когда хреново. Но сейчас — просто не мог.
На ужин он съел два солёных огурца и горсть изюма, после чего поплёлся наверх. Хотя было всего шесть вечера, он залез в кровать, на этот раз раздевшись до белья. Погасил лампу палочкой, положил очки на тумбочку и уставился в потолок, лёжа совершенно неподвижно. Уснуть не получалось — он не устал, — но и заставить себя заняться чем-то другим он не мог. Через час в животе заурчало, только вот сил встать и решить эту проблему не было, так что он просто не стал обращать внимания. К голоду ему было не привыкать.
Не зная, чем ещё заняться, и отчаянно стараясь избежать мрачных мыслей, что маячили на краю сознания, он начал прокручивать в голове квиддичные схемы и вспоминать самые яркие матчи, которые видел. Когда спустя ещё пару часов сон так и не пришёл, он достал из ящика снитч, оставленный ему Дамблдором.
В прошлом году его крылья перестали трепетать, и Гарри это необычайно расстроило. Будто он потерял старого друга. Ирония в том, что настоящих друзей и близких он потерял столько, что потеря неодушевлённой вещицы не должна была ничего значить. Но почему-то значила. Блядь, ну и хреновое же у него настроение, а?
Гарри наколдовал несколько парящих огней и принялся подбрасывать снитч. Он сосредоточенно разглядывал его золотое тельце, серебряные крылья и блики, которые тот отбрасывал на потолок, взлетая и падая, — что угодно, лишь бы не замечать тьму, сгущающуюся на задворках сознания.
На следующее утро, прежде чем Гарри успел окончательно проснуться и привести мысли в порядок, всё то, от чего он бегал накануне, обрушилось на него с силой Джинниного Редукто. Он застонал: мысли о Джинни, Роне, Гермионе, родителях, работе и о том, как он бесконечно одинок, всё-таки его нагнали. Та самая тьма, которую он всегда связывал с детскими годами у Дурслей, навалилась сверху, пригвоздив его к постели.
Пролежав час, тупо глядя в стену и тяжело дыша от боли в груди, он заставил себя встать и спуститься в кабинет. Гарри вытащил из стола лист пергамента и набросал короткую записку Андромеде: мол, подхватил простуду и не сможет сегодня посидеть с Тедди. Затем сложил листок и повернулся к окну.
Гермес, его сова, спал в клетке. Гарри сперва приготовил угощение и лишь потом протянул руку, погладил светло-коричневые перья на голове птицы. Оранжевые глаза Гермеса распахнулись, он взъерошился и возмущённо щёлкнул клювом, но Гарри пресёк это представление, сунув ему лакомство.
— Знаю, ты недоволен, но мне нужно, чтобы ты доставил письмо. — Гарри привязал записку к лапке Гермеса, пока тот жевал и понемногу смягчался, — впрочем, самую малость. — Я не совсем один, да? — Он потянулся через Гермеса, чтобы открыть окно. — Ты ведь у меня есть?
Гермес издал неопределённое уханье и вылетел в окно, даже не оглянувшись.
— Как всегда, одно удовольствие, Гермес, — мрачно пробормотал Гарри и притворил окно, оставив щёлку, чтобы Гермес мог вернуться.
Он вздохнул и опустился в кресло за письменным столом. С Гермесом у него так и не возникло той близости, какая была с Буклей. Гермиона как-то предположила, что Гарри держится с совой настороже, потому что не хочет привязываться к новому питомцу. Гарри уронил лицо в ладони; из глаз выкатилось несколько слезинок. Он думал о Гермионе. Хотел её. Нуждался в ней. Она была единственным человеком, который понимал, через что он проходит, и, наверное, единственным, кто пришёл бы, позови он её.
Но сейчас он сидел за столом в одних трусах, дрожал от прохлады, которая никогда не покидала этот дом, как бы тепло ни было на улице, и ревел из-за того, что его отшила сова. Пожалуй, не лучший момент, чтобы звать ведьму, на которую пытаешься произвести впечатление. Хотя, если честно, они с Гермионой давно это переросли. И всё же надо попробовать справиться самому. Нельзя вызывать её всякий раз, когда взгрустнётся.
«Грустно? Да это в сто раз хуже, чем просто грустно».
— Да знаю я, — пробурчал Гарри, поднялся на ноги и побрёл обратно в постель — зарыться в тепло одеял.
За окном начали петь птицы. Он попытался сосредоточиться на их песне, надеясь, что нежная мелодия утихомирит боль в груди. Не помогло. Провалявшись невесть сколько в жалости к себе, Гарри всё-таки выбрался из кровати, оделся и спустился на кухню.
На завтрак он съел два помидора, три куска тоста и банку оливок (ему позарез нужно было в магазин). Затем Гарри взял принесённый утром выпуск «Ежедневного пророка» и пошёл в гостиную читать. Пробежав глазами страницы и убедившись, что в статьях о нём ни слова, он отбросил газету и провалился в тяжёлый, тревожный сон.
Спустя час он проснулся от собственного крика. Ему приснился тот же кошмар, что и на острове Хёлен: Волдеморт убивает его родителей. Он тяжело дышал, проговаривая свою мантру.
«Всё это ненастоящее. Это просто твой ебанутый мозг издевается над тобой. Он мёртв. Ты победил. А родители в безопасности… в другом мире. Здесь они мертвы, ты это знаешь».
— Твою мать, — выругался он. Они мертвы. Те другие Джеймс и Лили живы где-то там, но в этом мире его родители мертвы. Сцены, что проносились перед глазами, были собственными воспоминаниями Волдеморта — о ночи убийства и о том, что ей предшествовало. Уже одно это было скверно. Но теперь он знал людей из этих воспоминаний. Знал, что они любят и чего не любят, слышал об их прошлом и мог даже представить, что бы они сказали, будь они здесь прямо сейчас.
Та пустота, что сопровождала его всю жизнь, наконец обрела очертания. У неё появилось имя, лицо, смех. Раньше она была тяжёлой, но невидимой, а теперь… картина того, чего он лишился, стала охуенно чёткой. И это не было просто фантазией — попыткой мозга представить, «как оно могло бы быть», — это было, блядь, реально. Это была самая настоящая, ёбаная жизнь, которой жил кто-то другой — тот, кто не вынес и сотой доли его страданий! Как это, мать вашу, справедливо?!
Где он оступился? Очевидно, в этом мире он сделал что-то не так, раз прогневал «высшие силы». Но он же, чёрт возьми, так старался. Конечно, совершал ошибки. Срывался на друзей, воспринимал людей как должное, применил то Тёмное заклятие к Малфою. Но в основном он держался молодцом. И всё равно наказали именно его, а тот, другой Гарри, получил всё: счастливый исход войны, родителей, Гермиону, непыльную работу и даже Рона с Джинни в друзьях.
Никакими внешними знаками это горе было не выразить. Слёз не хватало. Даже близко. Так что он просто лежал неподвижно, а душа рыдала. Внутри всё было разбито: сердце разорвано и кровоточило, и никакого просвета впереди. И всё-таки, предложи ему кто-нибудь в ту минуту стереть эту поездку и снять боль знания, он бы отказался. Он не знал, выдержит ли этот груз, но не отдал бы его ни за что.
«Исцеляет не забвение, а память, — эхом отозвался в голове голос матери. — Даже когда трудно, нужно смотреть в лицо прошлому, потере, тому, что твой разум пытается заставить тебя забыть».
И Гарри вспоминал.
Он начал с Джинни. Вспомнил их первый поцелуй и те несколько недель блаженства на шестом курсе, когда казалось, будто он одолжил кусочек чужой жизни — мысль, которая теперь обрела гораздо более глубокий смысл. Вспомнил, как отчаянно цеплялся за неё после войны. Как они не могли оторваться друг от друга и на её школьных каникулах почти всё время проводили за сексом. Это было именно то, что ему тогда требовалось: жарко, отвлекало и никаких сложностей. Он обманывал себя, думая, что этого веселья хватит на целый брак. Но он не знал, как бывает иначе. Ему некому было подсказать.
«Гермиона пыталась, но ты её оттолкнул».
«Опять ты думаешь о Гермионе, когда должен сосредоточиться на Джинни».
Гарри заставил себя вспоминать Джинни и лучшее, что у них было, но разум там надолго не задержался. Его потянуло к Рону.
Он вспомнил, каким обиженным тот выглядел за миг до удара. Вспомнил его лицо накануне утром в Министерстве — смесь гнева и тревоги. Вспомнил всё: от первой встречи в поезде до того дня, когда победил Волдеморта, и каждую мелочь между этими двумя днями. Тот год после школы — Гарри думал, что без Рона не выдержал бы. Обучение мракоборцев, бесчисленные походы в паб и ту ночь, когда Рон признался, что собирается сделать Гермионе предложение. Гарри поздравил его и даже ходил с ним выбирать кольцо. Он сомневался, что Рон и Гермиона в самом деле подходят друг другу, и был слеп к собственным чувствам. Какой же идиот. Он избавил бы всех от такой боли, сообрази он раньше.
Гарри притянул палочкой одеяло с кресла и закутался в него. Раз уж он и так завернулся в кокон депрессии и самобичевания, можно разбередить и старые раны. Он вспомнил Сириуса, Люпина, Тонкс, Дамблдора и Фреда.
Блядь. Это было ужасно. Что он творит? Он вытер слёзы краем одеяла. Он не хотел быть таким человеком — раздавленным горем. Рыдающим в тёмном, унылом доме и перебирающим всё, что потерял. Это ненормально. Надо было всё-таки собраться и повидать сегодня Тедди. Сил на игры не было, но он мог бы включить какой-нибудь магловский фильм и усадить мальчика на колени. Мог бы пролить несколько слезинок в темноте, а потом сосредоточиться на ощутимом тепле крестника. А это… это было ужасно.
Мама велела ему помнить. Говорила, что это полезно. Но воспоминания, кажется, не помогали. А теперь он начал вспоминать Лили, и это было хуже всего остального, вместе взятого.
С тех пор как он вернулся из другого мира, разум то и дело тянулся к событиям последних недель, но Гарри их отпихивал. Теперь же он позволил себе воскресить один из дней. Выбрал их визит в Забытый город, когда мама и Гермиона очаровали Огненных ящериц.
Но вышло не то. Радость воспоминания пропадает, если не с кем вспоминать. Ему нужна была Гермиона. Только из-за этого он и помедлил, подписывая контракт Кингсли: боялся, что не сможет говорить о том, что видел в портале. Но Кингсли объяснил — контракт запрещает обсуждать это лишь с теми, кому он ещё не рассказывал. Значит, с Гермионой о поездке говорить можно. Проблема была одна: её здесь не было, и он уже начинал думать, что всё это выдумал.
Как она там? Правда рассталась с Роном? Всё ли с ней в порядке? Почему она это сделала? Любит ли его в ответ? Позвать её? Ему до отчаяния хотелось её позвать. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько одиноким и всерьёз сомневался, что дотянет до вечера сам. Но сдержался.
Если она придёт сейчас, то лишь затем, чтобы его утешить, — и их отношения снова будут вертеться вокруг него одного. Он не хотел звать её, пока сам не сможет — для разнообразия — стать опорой. А сейчас он на это точно не годился. Да и, вполне возможно, она вообще не захочет его видеть. Может, винит его в разрыве. Рон-то уж точно винит.
Прошёл час. Легче не стало — наоборот: он чувствовал, как его затягивает в тёмную яму, из которой, боялся он, уже не выбраться. Ему нужна была помощь. Нужна была Гермиона. Только она видела его в таком состоянии. Ну, не только. Был ещё один человек, но этот вариант отпадал. Гарри опустил голову и пролил ещё немного слёз, удивляясь, что они вообще ещё остались.
«Прекрати это! Ты слишком долго размазывал сопли. Вставай!»
Гарри потянулся за палочкой, лежавшей на столе. Рука дрожала. Стыдно сказать, сколько раз пришлось повторить, прежде чем появился серебряный олень. А увидев его, Гарри едва не осел на пол от накатившей волны тоски и горя. Это был его отец. Один в один.
— Мне не помешал бы друг, — сказал он дрожащим от слёз голосом, обращаясь к оленю. — И я… я подозреваю, что тебе тоже.
Он взмахнул палочкой, отпуская Патронуса, снова повалился на диван и натянул одеяло на плечи. Интересно, как примут его просьбу о помощи. Они обещали всегда оставаться друзьями, и, если этому не бывать, лучше узнать сейчас, чем потом. Можно будет добавить это в длинный список потерь, который грозит его утопить.
Раздался стук.
Гарри проигнорировал его.
Тот, кто пришёл, постучал снова, на этот раз настойчивее.
Бессмыслица какая-то. Те немногие, кто мог пройти сквозь охранные чары и добраться до порога площади Гриммо, обычно входили без стука. Гарри запахнул одеяло поплотнее, поднялся на ноги и поплёлся к двери. Наверняка это не ответ на его Патронус. Не могло быть такого, чтобы…
— Блядь, — произнёс он, открыв дверь.
— Вечно этот удивлённый тон.
Это был Рон. Он стоял на пороге дома Гарри. И Гарри не был уверен, но, кажется, тот не собирался снова его бить. Рон был одет по-домашнему: джинсы и тёмно-синяя рубашка нараспашку поверх футболки «Всевозможных волшебных вредилок». В руке он держал упаковку из шести бутылок пива.
— Я вчера выпил столько виски, сколько сам вешу, и до сих пор это чувствую — так что, думаю, лучше остановиться на пиве. Если ты не против.
Гарри просто кивнул и отступил назад, пропуская Рона внутрь.
— Тебе холодно? — спросил Рон, указывая на одеяло Гарри.
— Э-э, да, — хрипло ответил Гарри.
Они неловко замерли в прихожей, не зная, что сказать. В конце концов молчание прервал Рон:
— Не пойму, почему у тебя такой ошарашенный вид. Ты же сам прислал Патронуса.
Судя по тому, как Гарри смотрел на него — будто у того вдруг выросли щупальца, — было ясно: он не ожидал, что Рон придёт. Рон и сам от себя этого не ожидал. Когда Патронус появился в квартире Джорджа, Рон уже собирался его прогнать, даже не выслушав. Джордж перехватил его руку и заставил дослушать надломленный голос Гарри. Рон слегка поколебался, но всё же решил остаться в стороне.
Он был не готов. Может быть, позже, через год или около того, они найдут способ всё уладить. И «может быть» тут очень большое — смотря насколько Гарри будет пресмыкаться и сложится ли у него с Гермионой.
Рон так и объяснил Джорджу; тот кивал, пока слушал, а потом сказал:
— Если ты не найдёшь способа смириться со всей этой историей с Гарри и Гермионой, ты их потеряешь.
— Это мой лучший друг и моя невеста! — возразил Рон. — Он её украл!
— Я не говорю, что не виню тебя, — ответил Джордж. — Ты имеешь полное право ненавидеть их и навсегда вычеркнуть из своей жизни. Просто… пойми, что это значит. Ты этого действительно хочешь?
Рон этого не хотел. Он был зол, обижен и охуенно расстроен, но Гарри был его лучшим другом, и то, что он сделал… это было так не в стиле Гарри. Поэтому Рон решил задвинуть эмоции как можно глубже и всё-таки прийти, выслушать. В крайнем случае всегда можно ударить его ещё раз и уйти. Но теперь, увидев Гарри, он понял, что бить не станет. Это было бы всё равно что пнуть детёныша нюхлера.
Тот кутался в одеяло, как в плащ, накинутый поверх пижамных штанов и серой футболки. Волосы торчали во все стороны, очки заляпаны, лицо заросло за день щетиной, а глаза… глаза были хуже всего. В зелёных радужках плескалась боль, белки покраснели от слёз. И цвет у них был скорее серый, чем зелёный.
«Вот вам и замечательный Гарри Поттер», — горько подумал Рон. Но тут же пожалел об этой мысли. Блядь, если бы они только знали. Одно было ясно: Гермионы здесь точно не было.
— Я думал, ты позовёшь Гермиону, — сказал Рон с лёгкой резкостью в голосе.
— Я не видел её с четверга.
— Оно и видно, — фыркнул Рон.
Гарри лишь ответил обиженным взглядом.
Рон вздохнул и потёр лицо ладонью.
— Мы расстались. Она со мной порвала. — Он проследил за реакцией Гарри и с удовлетворением отметил, что тот выглядит искренне удивлённым.
— Я не знал, — тихо сказал Гарри.
— Ты сломал мне жизнь, — просто сказал Рон.
— Свою я тоже сломал, если тебе от этого легче.
— Легче.
Несколько мгновений они стояли молча; неловкость висела в воздухе. Первым заговорил Рон — было ясно, что Гарри ждёт, кто начнёт.
— Мы пройдём в дом или будем пить здесь? Этот коридор до сих пор нагоняет на меня жуть. Всё жду, когда мамаша Сириуса начнёт орать.
— Да, э-э, ладно. — Гарри повёл его в гостиную. Он подошёл к бежевому дивану поменьше и взбил подушки, прежде чем сесть. Наконец он снял одеяло и набросил его на край дивана, отчего стал выглядеть чуть менее жалко, но лишь чуть.
На синем диване напротив громоздились коробки; по содержимому Рон догадался, что это вещи Джинни. Он переставил их палочкой на пол, сел, вытащил из упаковки бутылку, открыл и кивнул Гарри: угощайся.
Гарри не заметил приглашения. Он отсутствующим взглядом смотрел на камин.
— Я переезжаю, — произнёс он спустя несколько мгновений.
— Чего?
Гарри перевёл взгляд на Рона.
— Твои слова про мать Сириуса… натолкнули на мысль. Отец… — он замолчал, чтобы перевести дух. — Он сказал, что мне стоит переехать. Сказал, Сириус бы возненавидел саму мысль, что я тут живу. И… он, наверное, прав.
— Я тебе это годами твердил.
— Ну да, — слабо отозвался Гарри.
Рон вздохнул.
— На. Держи пиво.
Гарри встал и взял бутылку из рук Рона. Когда он снова устраивался на диване, Рон сказал:
— Значит, порвал с Джинни, уволился и собираешься переехать. Ты и правда решил уничтожить всё стабильное в своей жизни, да?
— Нет, — ответил Гарри. Голос его был тихим, но в глазах зажёгся огонёк решимости. — Я не пытался уничтожить «нас».
— Ну так ты, блядь, и уничтожил, — огрызнулся Рон. Он тяжело дышал от боли в груди. — Я так, блядь, зол, что хочу только одного — проклясть тебя. Ты знал, как это паршиво. Ты знал это лучше, чем она.
Гарри выглядел несчастным, и Рон по его виду понял, что тот, как и он сам, сейчас вспоминает медальон. Но Гарри не отвёл взгляда. Он, казалось, был полон решимости выстоять.
Рон покачал головой.
— Я ненавижу это… ненавижу то, что ты сделал… но… — Он осёкся и вздохнул. — Ты мой лучший друг. Ты никогда не был эгоистом — никогда — и… блядь!
— Прости меня, — прошептал Гарри.
— Знаю. — Рон отставил пиво и вжался лицом в ладони — они были прохладные от холодной бутылки. — Мне паршиво. Я чувствую себя ничтожеством и последним долбоёбом — и это сделал ты. А ведь я знал, что там что-то есть. Но убедил себя, что она хочет быть со мной, как последний долбоёб. А ты говорил, что там ничего нет.
— Я не лгал. Я не знал.
— А она знала?
Гарри покачал головой. Он был на грани слёз. Рон взял пиво и сделал большой глоток.
— Ты разбил это… на миллион, блядь, осколков, но это не… не уничтожено.
Наступило долгое молчание, затем Гарри произнёс:
— Ты не идиот. И не ничтожество. Прости, что заставил тебя так себя чувствовать. Ты столько раз меня вытаскивал. Ты мой лучший друг — и куда лучший, чем я сейчас заслуживаю. Нет, ты посмотри: ты здесь, ты пришёл, и это… это невероятно много значит.
Рон лишь хмыкнул и неопределённо махнул рукой. Снова тишина.
— Значит, это не… не уничтожено? — спросил Гарри.
— Нет, — выдохнул Рон.
— То есть… можно починить? — Глаза Гарри блестели от слёз.
— Думаю, да. Не пришёл бы сюда, если бы так не считал.
Губы Гарри дрогнули в улыбке, и он сделал большой глоток пива. Рон смотрел, как тот сморгнул слёзы и откинулся на спинку дивана.
Сейчас Гарри больше походил на того перепуганного пацана, которого Рон впервые увидел на вокзале Кингс-Кросс, — на тощего мальчишку, не знавшего, как пройти на платформу, а вовсе не на могущественного юношу, который сразился с Сами-Знаете-Кем и победил. Он был похож на того мальчика, который отчаянно хотел быть своим и боялся, что его вышвырнут и заставят снова жить с тётей и дядей, — а не на человека, перед которым благоговеет весь их мир и которого на улице то и дело останавливают ради фото или автографа.
— Никогда не видел тебя в таком состоянии.
— Да. Не думаю, что мне когда-либо было так хреново, — признал Гарри.
— В чём дело? Родители?
— Да. — Он уставился в пол. — Кажется, я плачу цену за то, что провёл с ними эти две недели.
Гарри снова отпил пива, затем поднял взгляд на Рона.
— Я не знал. Я не говорил ей… я… не хотел… — Он замолчал. — Гермиона, — начал он снова. — Я не говорил ей бросать тебя. Я… я люблю её — я это понял, — но я просто хотел, чтобы она выбрала того, кого хочет. Мне жаль. Правда жаль.
— Ей нужен ты, — грубо бросил Рон.
На лице Гарри промелькнула искра надежды.
— Не думаю… она никогда не говорила.
Рон вопросительно приподнял бровь.
— Я сказал ей, что чувствую, и мы договорились отложить разговор до возвращения. Она никогда не говорила, что любит меня в ответ, и я… я правда не знал, что она вернётся и сразу с тобой расстанется. Я планировал сначала поговорить с тобой и извиниться, и… мне так жаль.
Лицо Рона посуровело.
— Ты целовал её трижды.
— Да, — ответил Гарри, и по шее у него пополз горячий румянец. — Но это было только в самом начале поездки. Как только появились чувства, я прекратил. Я вовсе не хотел ничего ломать между вами.
— Но не станешь же отрицать, что хотел этого, — напирал Рон. — Ты её любишь. Хочешь быть с ней. И это… это же всё время там было, да? — Рон чувствовал, как в груди снова разгорается огонь.
— Возможно, — признал Гарри, — но я не знал. Честное слово, не знал. И я… я считаю, она должна быть счастлива. Если бы она осталась с тобой, я бы нашёл способ с этим смириться.
— А теперь?
Гарри пожал плечами.
— Я люблю её. Отчаянно, полностью. Если в итоге она захочет быть со мной, я не стану её отталкивать.
Взгляд Гарри был жёстким и решительным. Рон изо всех сил сдерживался. Гарри выбирал Гермиону, а не его. А она уже выбрала Гарри, а не Рона. Это было охуенно больно — когда тебя отодвигают два лучших друга. Но перемену в Гарри он всё же заметил.
Впервые за вечер тот выглядел прежним — сильным человеком, готовым драться за то, что считает правильным. Это пробудила в нём Гермиона. И в его словах была логика, как бы охуенно больно ни было. Выбирать должна Гермиона. Если Рон действительно её любит, он обязан дать ей выбрать и найти в себе силы принять её решение.
А если уж совсем честно — он испытывал облегчение. От мысли, что свадебные хлопоты можно отменить, с плеч будто гора свалилась. Не самый хороший знак, верно?
В голове снова зазвучал голос Джорджа: «Если ты не найдёшь способа смириться со всей этой историей с Гарри и Гермионой, ты их потеряешь».
Затем он подумал о том, что Гарри сказал про родителей. «Кажется, я плачу цену за то, что провёл с ними эти две недели».
За любовь приходится платить. Особенно если один из тех, кого ты любишь, — Гарри, мать его, Поттер. Быть лучшим другом Гарри Поттера — значит терпеть немалую боль. Уколы ревности, ощущение собственной второсортности — и всё это только усилится, если Гарри сойдётся с Гермионой. Но, пожалуй, оно того стоило.
Гарри был лучшим человеком из всех, кого Рон знал. Он подталкивал Рона становиться лучше, сам того не замечая: сначала — выбрав его в лучшие друзья, а потом — раз за разом ожидая от него того же, что сделал бы сам на его месте. И вот теперь Гарри ясно дал понять, как поступит он. И в ту минуту Рон решил: он хочет сохранить Гарри в своей жизни, даже если это будет охуенно больно. Он отпил из бутылки и предложил перемирие:
— Совру, если скажу, что у нас не было проблем. Я всё ждал, когда она объяснит мне, как их исправить, а так нельзя. Не надо было так на неё вешаться.
Гарри лишь кивнул, не зная, что сказать. Он-то думал, Рон сейчас снова его ударит, а тут… такое? Может, у них и правда всё наладится. Впервые за день его накрыло облегчением. Он допил пиво и пошёл взять ещё одну бутылку из упаковки.
— Как Джинни? — спросил Гарри, вернувшись на диван.
— Она в «Норе», но я её не видел. Впрочем, она справится.
— Надеюсь. Она была в ярости.
— Она в тебя чем-нибудь запустила?
— Сглазов не было. Только пощёчину влепила. Это ничто по сравнению с твоим ударом.
Рон негромко рассмеялся. Некоторое время они сидели молча, но, в отличие от прежних пауз, эта не была тягостной.
— Почему ты уволился? — спросил Рон спустя несколько мгновений.
— Это довольно длинная история.
Рон пожал плечами.
— У нас есть время.
— Да. Ладно.
Гарри рассказал ему о походе к Завесе и о том, что сказал потом отец.
— Думаешь, у тебя так же? — спросил Гарри в конце. — Ты пошёл в мракоборцы, чтобы отомстить за смерть Фреда? Или тебе правда нравится?
— Я пошёл туда, потому что пошёл ты.
— О.
Рон улыбнулся.
— Ты не знал?
— Как-то никогда об этом не задумывался.
Рон хмыкнул, поставил пустую бутылку на стол, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок.
— Значит, с карьерой мракоборца покончено. Чем займёмся дальше?
Он посмотрел на Гарри и чуть не рассмеялся, увидев на его лице дурацкую ухмылку. Его захлестнула гордость. К приходу Рона Гарри был раздавлен в хлам, а теперь снова стал похож на живого человека.
— Понятия не имею, — бодро ответил Гарри. — Уверен, мы что-нибудь придумаем.
— Как всегда, — согласился Рон.
