После ужина все накинули плащи и вышли из палатки, пристроившись к веренице ведьм и волшебников, что поднимались по тропе к далёкой тени горы.
— Что мы сейчас увидим? — спросил Джеймс по пути.
Гермиона обернулась и улыбнулась ему.
— Ты когда-нибудь слышал о Северном сиянии?
— Нет, — ответил Джеймс.
— А я слышала! — воскликнула Лили. — Так вот что мы идём смотреть? Оно магическое? Я так и знала! Я ездила смотреть его с семьёй, когда была девочкой, только не сюда, а в Финляндию. И я знала, что оно магическое! Была такая музыка, которой больше никто не слышал, и она звучала… прямо внутри меня, а мне никто не верил, а сестра… ну… — Она замолчала, потом слабо улыбнулась Гарри и взяла его под руку.
— Хуже неё никого нет, — сказал Гарри. — У меня в голове не укладывается, что вас растили одни и те же люди.
— Я говорю это постоянно, — добавил Джеймс.
Лили крепче сжала руку Гарри.
— В детстве она была не такой уж плохой. Озлобилась позже. Думаю, она завидовала, что магии у неё нет, а Вернон… ну, когда она с ним связалась, я поняла: надежды больше нет. Бедная Туни.
Она повернулась к Гарри и резко сказала:
— Я сейчас говорю о своей Петунии. Твою Петунию я презираю и не испытываю к ней ни капли жалости. Не знаю, видишься ли ты с ней ещё из чувства долга или чего-то такого, но если да — можешь прекратить. Ты ей ничего не должен.
Гарри накрыло стыдом — но лёгким, едва заметным. У него всё лучше получалось видеть в годах у Дурслей просто неприятный эпизод прошлого, который остался позади, а не пятно в собственной биографии, которого надо стыдиться. Помогал спокойный, деловой тон, каким об этом говорили оба родителя. И слова Гермионы, которые он часто вспоминал.
Он кивнул, глядя на маму, и сглотнул ком в горле.
— Я… э-э… вижусь с ними раз в год. Может, перестану. Или буду видеться только с Дадли.
— Я полностью поддерживаю оба решения, — сказала Лили. — Семью делает не кровь, Гарри. А любовь. И то, что у тебя нет кровных родственников в повседневной жизни, не значит, что у тебя нет семьи.
В груди у Гарри кольнуло: он подумал об Уизли — останутся ли они его приёмной семьёй после того, как он отменит свадьбу? Но боль заметно отпустила, когда вмешалась Гермиона:
— Она права. Я — часть твоей некровной семьи.
— Может, вам стоит пожениться и оформить это официально, — поддел Джеймс, за что получил уничтожающие взгляды и от Гарри, и от Гермионы. Он поднял ладони, сдаваясь.
— Ладно, ладно. Никаких разговоров о том, что вы двое сойдётесь, хотя вы явно влюблены…
— …и идеально дополняете друг друга, — добавила Лили, — и могли бы…
— Мам, — предупреждающе сказал Гарри.
— Ладно, меняем тему. Расскажи нам подробнее об этих огнях, Гермиона.
Гермиона с готовностью подхватила тему и, кажется, ничуть не расстроилась. Когда чуть погодя Гарри бросил ей извиняющуюся улыбку, она только пожала плечами и взглянула так, будто говорила: «Родители. Что с ними поделаешь?»
Едва они обогнули склон горы, все разом ахнули.
— Чёрт возьми, — пробормотал Джеймс, глядя в небо; цвета огней отражались в его очках.
— Да, — вздохнула Гермиона. — Вот мы и здесь. Северное сияние, как называют его маглы, или Песнь звёзд — как называем мы.
— А при чём тут песня? — спросил Гарри, зачарованно глядя в небо. Ночной небосвод пересекали широкие полосы цветного света — будто их написало какое-то божество. Главным был зелёный, но по краям Гарри различал розовый, фиолетовый, жёлтый и синий. Чем дольше он смотрел, тем больше цветов находил.
Пока он смотрел на огни, в голове начал раскатываться низкий гул песни, и всё тело завибрировало изнутри. Гарри вздрогнул от неожиданности — и в следующее мгновение песня пропала. Гермиона наблюдала за ним и улыбалась.
— Ты почувствовал?
Гарри кивнул.
— Это и была песня?
Она улыбнулась и жестом предложила идти дальше.
— Давайте найдём место, где можно лечь.
Они дошли до подножия травянистой горы, где волшебники уже расстилали одеяла и ложились, поворачиваясь лицом к сияющему небу. Место нашлось между индийской парой в ярких шёлковых мантиях, почти совпадавших по цвету с огнями, и двумя светловолосыми женщинами в магловской одежде.
Лили, Джеймс и Гарри поздоровались с обеими парами — а поняв, что те не говорят по-английски, перешли на жесты; Гермиона тем временем доставала из рюкзаков одеяла. Джеймс и Гарри по привычке заняли места с краёв, а девушки легли между ними.
— Ладно, Гермиона, — сказал Джеймс, — что мы видим?
— Это явление возникает из-за возмущений в магнитосфере, вызванных солнечным ветром, — начала Гермиона. — Оно порождает эти огни, а ещё какие-то звуки, которые даже маглы могут слышать, — вроде хлопков и потрескивания.
— А музыка? — спросил Гарри.
Стоило ему сосредоточиться на огнях, и музыка снова поднялась откуда-то из глубины тела. Такой песни он никогда не слышал: низкая, печальная, с подспудной нотой надежды. Чем дольше он слушал, тем сложнее она делалась. Был в ней прекрасный, густой слой — то самое, что Гарри чувствовал, когда Гермиона ему улыбалась. Был отрывистый слой, от которого поднималось ощущение бегства от опасности. Была даже часть симфонии, звучавшая яростным грохотом. Ближе всего к этому стояло пение феникса — тем, как оно будит чувства, — но здесь всё было куда сильнее.
— О том, что здесь происходит на самом деле, известно очень мало, — тихо и благоговейно сказала Гермиона, — но считается, что это какое-то взаимодействие между изменениями в магнитосфере и нашей магией. А музыка — если её можно так назвать, потому что это скорее чувство, чем звук, — как говорят, в точности отражает твои эмоции. — Она осеклась и тяжело вздохнула.
Гарри повернулся к ней и увидел, как по щеке скатилась слеза. Какую же симфонию слышит она? Гермиона слабо ему улыбнулась и закончила:
— Древние волшебники, открыв это явление, так и не поняли, с чем имеют дело, — и просто назвали его «Песнью звёзд». И только сравнительно недавно, в последние сто лет, волшебники в Гренландии выяснили, что каждый слышит свою собственную песню.
Все молчали, снова глядя в небо; каждый вслушивался в песню, звучавшую глубоко в груди. После объяснения Гермионы Гарри услышал свою симфонию по-новому. В бесчисленных слоях звука он сумел различить четыре основные гармонии. Одна напоминала о Джинни — прекрасная высокая флейта, словно плачущая от боли; от неё под ложечкой всё сжималось от острого чувства вины.
Песня Рона была похожа на песню Джинни, только ниже и сложнее; она поднимала в Гарри мешанину страха, боли, вины, ревности и нежности. Песня Гермионы была великолепна и мощна — как она сама. Будто разом вступил струнный квартет, а под ним подспудно тёк страх, похожий на удары низкого барабана.
На части симфонии, принадлежавшей родителям, Гарри сосредоточился последней — она звучала громче всех. Песня любви, потери и тоски. Он вслушался, и по лицу покатились слёзы. Закрыл глаза — музыка смолкла; сделал несколько вдохов, радуясь передышке от бушевавших внутри чувств.
Открыв глаза снова, Гарри уже не пытался выделять отдельные партии — слушал песню целиком. Сложная, ошеломляющая, она вмещала все чувства, какие он когда-либо испытывал. Это был он сам, переложенный на музыку; и, слушая, Гарри ощутил прилив сострадания к себе — чувство для него нечастое.
Когда внутри звучало столько мелодий, споривших за внимание, было нормально быть растерянным. Было нормально быть полным пиздецом, как и говорила Гермиона ещё в палатке. Слушая замысловатые гармонии — они переплетались и менялись даже сейчас, пока он лежал, — Гарри почувствовал такой покой, какого не знал уже давно.
Ему вспомнился Тедди: каким тот делался, когда его переполняло, — кричал во весь голос, глаза распахнуты и полны мольбы, по щекам текут слёзы, — и как сам он гладил малыша по спине и тихо приговаривал: «Всё хорошо, Тедди. Сейчас всё кажется запутанным, но ты разберёшься. С тобой всё в порядке».
Потом мысли, как всегда, вернулись к Гермионе и к тому, что она сказала ему в Египте: «У тебя есть право на срывы — на тебя столько всего навалилось. Но нет права корить себя за это. Просто… будь к себе снисходительнее. Договорились?»
Гарри молча поблагодарил звёзды. «Мне нужно было это напоминание: иногда всё бывает трудно — и это нормально, — сказал он про себя. — Спасибо. Очень вовремя».
Первым из транса вышел Джеймс. Как только он заговорил, Гарри закрыл глаза, чтобы остановить музыку и лучше его слышать.
— А когда ты ездила с родителями, было так же? — спрашивал он маму.
— Не так мощно, — ответила Лили. — Гермиона говорит, это связано с нашей магией, — значит, логично. Мне было восемь, и магии во мне было куда меньше, чем сейчас. Хватало на маленькие вспышки то тут, то там — и только.
Все молчали, и Гарри подумал: не вспоминают ли и они свои случайные выбросы магии? Сам он думал о том, как однажды очутился на крыше школы, а учителя решили, будто его туда занесло порывом ветра. Нелепость какая. Иные отчаянно держатся за свои убеждения, даже когда факты говорят обратное. И он снова подумал о Гермионе — о том, как она уверяет, будто их чувства друг к другу ненастоящие.
— Мне было страшно, — продолжала Лили. Гарри снова сосредоточился на её голосе. — Я знала, что отличаюсь, и та ночь в Финляндии, когда мы смотрели Северное сияние, стала для меня своего рода поворотной точкой. Тогда я окончательно поняла, что я другая. Следующим летом я познакомилась с Северусом. И я знаю, что ты его ненавидишь, — быстро добавила она, — но мне он пошёл на пользу. Он открыл мне мир, где мне было место. Помог пережить этот переход — и ненавидь его сколько влезет, но без него мне пришлось бы куда тяжелее.
Лили вздохнула. Гарри повернул голову и увидел, что она лежит в сгибе руки отца. Глаза у неё были закрыты — как и у отца, и у Гермионы.
— В этом возрасте, — тихо сказала Лили, — ты ещё совсем юный и перепуганный. Уже не вполне ребёнок, но и до взрослого далеко. И без того тяжело, а тут ещё это… перебор. Ты только начинаешь понимать, кто ты, — и вдруг всплывает безумная правда о тебе самом, то, чего ты не замечал. И начинаешь в себе сомневаться и гадать, чего ещё не заметил. Выбивает из колеи начисто. Я всегда считала, что маглорождённым нужно говорить раньше, чем в одиннадцать. Одиннадцать… одиннадцать — это тяжело. К счастью, у меня была фора.
Гарри почувствовал, как Гермиона пошевелилась.
— Ты права, Лили. Ты хорошо это объяснила. И я согласна — маглорождённым нужно говорить раньше. Дать им и их семьям время привыкнуть к этой мысли.
Гарри открыл глаза и увидел, что отец повернул голову к нему и Гермионе.
— Я никогда об этом не думал, потому что всегда знал, но вы двое тоже через это прошли, правда?
Гарри и Гермиона кивнули. Джеймс снова посмотрел на Лили.
— Прости, что я был высокомерным засранцем и понятия не имел, через что ты проходишь.
Она тихо рассмеялась.
— Ты стал лучше. Не все могут быть идеальными. Особенно в одиннадцать.
Он поцеловал её в лоб.
— Только ты. Даже в одиннадцать. — Джеймс устроился удобнее на одеяле и обнял Лили второй рукой. — Мы вместе больше двадцати лет, а ты никогда мне этого не рассказывала.
— Нужно оставлять что-то несказанным. Какую-то тайну, чтобы романтика жила.
Джеймс фыркнул, потом снова поцеловал её в макушку. Наклонился и тихо, так что Гарри едва разобрал слова, спросил ей на ухо:
— Какие песни ты слышишь, Лил?
— Попробуй угадать, — прошептала она в ответ.
Джеймс понизил голос ещё сильнее, и Гарри уже ничего не разобрал. Что ж, понятно. Вопрос был очень личный. Гарри повернул голову к Гермионе — та по-прежнему лежала с закрытыми глазами. Какая песня у неё? Наверняка такая же сложная, как у него. Нашла ли она тот же покой, что нашёл он, оказавшись лицом к лицу с громадой собственных чувств? Ту же уверенность, что растерянность — это нормально, что можно не знать всех ответов?
Гермиона повернула голову к нему и медленно открыла глаза. Она ничуть не удивилась, обнаружив, что он на неё смотрит.
— Привет, — прошептала она.
— Привет. Думаю, это моё любимое Чудо.
Она улыбнулась.
— Мне тоже, но ещё мне понравился лес. И Заповедник. По-моему, все три делят первое место.
— А драконы? Даже с Огненными ящерицами, которые тебя обожали?
Она фыркнула.
— Теми, что через пару дней столкнули меня в туман? Не говоря уж о том, сколько раз мне приходилось там бороться со страхом высоты. — Её слегка передёрнуло.
— Знаю, — рассмеялся Гарри. — Я шутил. — Он понизил голос. — Слушай, э-э, насчёт того, что сказала мама… сколько времени прошло, прежде чем ты почувствовала себя своей в нашем мире?
Гермиона прикусила губу и посмотрела на рубашку Гарри, обдумывая вопрос.
— Наверное, поворотной точкой стал тролль, — сказала она наконец, — но только потому, что у меня наконец появились друзья. — Она подняла глаза и слабо улыбнулась. — А вот прижиться в самом этом мире… это шло постепенно, и до сих пор… скажу что-нибудь магловское — и на меня оборачиваются, и… не знаю. Я и спустя столько лет чувствую себя чужой.
Гарри протянул руку и взял её ладонь.
— Прости, если хоть отчасти тут виноват я — тем, что в какой-то момент нашей дружбы бывал высокомерным засранцем.
Она выдохнула смешок.
— Нет. Так уж выходит, когда ты маглорождённая. Ты не виноват. А ты ведь вроде понимаешь — во всяком случае, лучше большинства.
— Вроде… но не совсем. Прожить десять лет в том мире и быть маглорождённым — не одно и то же, правда? Меня-то маглорождённым не считают, а тебя считают.
Она снова улыбнулась и накрыла его руку второй ладонью — теперь она держала её обеими.
— Мне нравится, что ты это понимаешь.
— Я же говорил, что умею быть внимательным.
— Да. Пожалуй, говорил.
— А какая песня у тебя? — спросил Гарри, помолчав.
— Многослойная, — прошептала она. — Хотя, наверное, не такая многослойная, как твоя.
— Наверное, нет, — согласился он. — У меня определённо больше эмоционального диапазона, чем у чайной ложки.
Её улыбка стала шире.
— Даже больше, чем у чашки. Наверное, даже больше, чем у целой кухни.
Гарри сжал её руку.
— Мне нравится, что ты это понимаешь. — Он открыл было рот, чтобы добавить что-то ещё, но закрыл: решил сказать ей молча.
Я тебя люблю. Не представляю, что найду на свете кого-то ещё, с кем возможно такое понимание. А если бы и нашёл — не захотел бы. Тебя более чем достаточно. Всегда было и всегда будет. И теперь, когда я знаю, я никогда тебя не отпущу.
Он сказал ей всё это глазами, и, даже не услышав слов, она поняла его.
Под цветным ночным небом они пробыли несколько часов: время от времени отрывались от огней и от собственной Песни звёзд, чтобы рассказать что-нибудь про свои миры.
Гермиона рассказала Лили и Джеймсу о Рите Скитер — о том, как та травила Гарри весь Турнир Трёх Волшебников, — умолчав про якобы любовный треугольник с Гарри и Крамом. Потом рассказала, как отомстила: продержала Скитер в банке два месяца, а после пригрозила сдать её как незарегистрированного анимага, если та ещё хоть раз напишет недоброе слово о ней или о её друзьях.
— Мерлин, — сказал Джеймс. — Хорошо, что наша Гермиона не так сурова к незарегистрированным анимагам.
— К Сириусу она относилась хорошо, — вмешался Гарри. — Опасаться стоит только тем, кто угрожает её друзьям. — За это ему досталась красивая улыбка. А разве у Гермионы бывают некрасивые?
Гарри рассказал им о правлении Амбридж, которое Гермиона лишь вскользь помянула, когда впервые описывала тот год. Теперь он выложил всё: и дементоров, которых Амбридж наслала на Тисовую улицу, и бесчисленные декреты об образовании, и отвратительные отработки, и хитрость Гермионы, заманившей её в лес к кентаврам, — хитрость, которая едва не вышла им боком.
— Мы знаем это имя, Амбридж. Она заведовала отловом маглорождённых. Но у нас в Хогвартсе она не появлялась, — сказала Лили, когда Гарри закончил. — Она в тюрьме в вашем мире?
— Нет, — прорычал Гарри. — Она уехала из страны, потому что Кингсли больше не позволял ей работать в Министерстве, но ей всё с рук сошло.
Лили фыркнула, а Джеймс успокаивающе накрыл её руку своей.
— Из обеих историй я вынес одно: с Гермионой лучше не ссориться, — пошутил он. — Иначе можно очутиться в банке или в лапах злобных кентавров.
— Кентавры не злобные, — автоматически сказала Гермиона.
Джеймс приподнял голову.
— Ага? Тогда почему ты выбрала именно кентавров, чтобы наказать эту старую каргу? Из-за их пресловутой мягкости? Как у карликовых пушистиков?
Гермиона уже открыла рот для ответа, но Гарри вклинился — сегодня ему меньше всего хотелось ссор.
— Ты и половины не знаешь, — ухмыльнулся он, пихнув Гермиону локтем в бок. — В тот же год, когда мы создали Армию Дамблдора, Гермиона заколдовала список записавшихся. И когда Мариэтта нас сдала, у неё на лице высыпали прыщи, сложившиеся в слово «ЯБЕДА».
— Ты этого не делала! — воскликнула Лили.
— Делала. Так ей и надо за то, что сдала. Из-за неё Дамблдора выгнали. Прыщи до сих пор на месте, — с гордостью сказала Гермиона. — Она несколько раз писала мне, умоляла свести, но я просто отправляю сов обратно.
— Безжалостно, — пробормотал Джеймс. — В хорошем смысле. Мне нравится.
— Это ещё не всё, — добавил Гарри, широко улыбаясь. — Она подожгла Снейпа, когда подумала, что тот колдует над моей метлой на первом матче по квиддичу.
— Ты подожгла профессора всего через несколько месяцев после начала первого курса? — спросил Джеймс, а Лили одновременно спросила: — Почему он колдовал над твоей метлой?
— Да, — ответила Гермиона Джеймсу, а Лили: — Это был Квиррелл. Мы думали, что Снейп, а он как раз пытался помочь.
— Она ещё влепила пощёчину Драко Малфою на третьем курсе за то, что тот грубил Хагриду, — продолжал Гарри, стараясь уйти от темы Снейпа. — Но всё это ничто по сравнению с тем, что она вытворяла на войне. — Он замолчал и улыбнулся Гермионе. Даже в полумраке было видно, что она слегка покраснела.
— Она вытаскивала нас из кучи опасных передряг, — сказал Гарри, глядя ей прямо в глаза. — Но самое впечатляющее, по-моему, — как она выдала себя за Беллатрису Лестрейндж, чтобы мы попали в Гринготтс. И это всего через несколько недель после того, как эта сумасшедшая её пытала. — Он понизил голос и накрыл ладонью то место на её предплечье, где в другом теле остались шрамы от того дня. — Ты самый сильный человек, которого я знаю.
— Спасибо, — беззвучно произнесла она.
— Думаю, пора рассказать нам полную историю этого ограбления Гринготтса, — объявил Джеймс. — Раньше ты обмолвилась только, что вам помог гоблин и что вы удрали на драконе. А там явно есть что рассказать.
— Согласна, — подхватила Лили. — Но сначала я повторю то, что сказал Гарри. Ты замечательная, Гермиона, и такой выдающейся ведьме нужен рядом столь же выдающийся волшебник.
— Мам, — простонал Гарри, зажимая переносицу под очками.
— Я была бы счастлива когда-нибудь назвать тебя невесткой — пусть даже из другого мира, — продолжала Лили, не обращая внимания на Гарри. — Я знаю, тебе нужно время, и…
— Мам, я не побоюсь тебя заглушить, — предупредил Гарри. — И ты слышала, на что способна Гермиона. Я бы на твоём месте её не злил.
— Ладно, — вздохнула Лили. — Давайте рассказывайте про Гринготтс.
Гарри шёпотом извинился перед Гермионой, но её это, кажется, скорее забавляло, чем сердило. Убедившись, что она и вправду не в обиде, он в подробностях рассказал, как они пробрались в Гринготтс.
Потом очередь рассказывать перешла к родителям. Говорили они в основном о Хогвартсе, верно почувствовав, что такие истории Гарри милее рассказов о другом Гарри: они по-прежнему касались и его мира — да и острой зависти к своей другой версии он так и не изжил.
В палатку вернулись незадолго до рассвета — как раз когда тело устало настолько, что можно было пробовать уснуть. Договорились большую часть сна перенести на день, чтобы следующей ночью снова побыть под звёздами: сначала ужин, который другая Гермиона заказала в честь их последнего вечера. А отсыпаться и привыкать к нормальному часовому поясу будут уже дома.
Тем утром Гарри плохо спалось. Диван в их палатке был далеко не таким удобным, как тот, что в апартаментах «Пасифики», — даже несмотря на чары, которыми Гермиона его удлинила и сделала помягче. Зевая, Гарри сел на комковатом диване, потянулся, нацепил очки. Натянул джемпер и вышел из палатки: решил, что прогулка, может, и вымотает его настолько, что на неудобный диван будет уже наплевать.
Гарри прошёл рядами палаток к горе, у подножия которой они несколько часов назад лежали и слушали Песнь звёзд. Дело шло к рассвету: тёмно-синее небо с каждой минутой светлело, цветных огней уже было не разглядеть.
Пока Гарри шёл по изгибу тропы на другую сторону горы, небо начало темнеть. Он этого почти не заметил: мысли были заняты порталом, через который они с Гермионой попали в этот мир, и тем, что ждёт его, когда он пройдёт через него обратно. Он думал о Роне и Джинни и представлял, какие тяжёлые разговоры его ждут.
«Прости, дружище, но я вроде как… э-э… влюбился в твою невесту. Ну, технически, думаю, я любил её всё это время и только сейчас осознал».
А то, что он любил её всё это время, — от этого хуже? Может, эту часть лучше опустить.
«Но если подумать, это я первым додумался спасти её от тролля, и если бы не это, мы бы, может, вообще с ней не подружились. Так что я вроде как застолбил её первым, нет?»
Гарри вздохнул и покачал головой. Потом представил Джинни — плачущую, хотя она никогда не плакала. Но к худшему лучше готовиться заранее, а плачущая, раздавленная Джинни — это точно худшее.
«Прости, что разбил тебе сердце и отменил свадьбу, которой вы с мамой были одержимы месяцами. Но… э-э… кольцо можешь оставить».
Гарри застонал. Обе речи надо было дорабатывать. Жаль, что не спросишь совета у Гермионы: она в таком сильна. А он барахтался не лучше Хагрида, который перед церемонией вручения Ордена Мерлина пытался пригладить волосы — и всё равно остался с веточками и обломками расчёски в густой бороде.
А тебе ли шутить про неопрятные волосы?
Гарри покачал головой, усмехнувшись про себя собственной шутке, и машинально взъерошил пальцами волосы. Пора бы возвращаться. Он ушёл дальше, чем собирался. Гарри остановился, огляделся. Ой-ой.
Он не понимал, как это вышло, но оказался в густом лесу. Сквозь кроны деревьев небо казалось тускло-серым, и нигде не было видно гор, что заслоняли полнеба над островом Хёлен. Гарри развернулся, пытаясь выбраться из зловещего леса, в который нечаянно забрёл, но чем дальше шёл, тем глубже, казалось, уходил в чащу.
Краем глаза он заметил движение. Повернул голову — и глаза расширились: рядом с ним шли фигуры. Чёрт. Родители, Сириус и Люпин — все моложе, чем он их помнил. И как только Гарри их разглядел, он понял, где находится. Запретный лес.
Он шёл навстречу Волдеморту и вызвал их с помощью Воскрешающего камня, чтобы набраться смелости для этого пути. Гарри глубоко вдохнул, крепче сжал палочку, наложил невербальный Люмос и зашагал через лес дальше.
Дойдя до поляны, где ждали Волдеморт и его свита, он выронил камень — как делал уже тысячу раз. Стиснул мантию-невидимку, которая непонятно как оказалась на нём по дороге. Но на этот раз, когда он стянул мантию и открылся, всё пошло иначе.
Родители стояли по обе стороны от него. И не те юные, каких он видел в лесу в ту ночь, а постаревшие на двадцать лет — те, которых он узнал в другом мире.
— Уходите, — прошипел Гарри. — Я не смогу вас защитить. — Он знал, чем обычно всё кончается: в него ударит Убивающее заклятие, будет адски больно, но сам он всегда выживал. А они — нет.
Лили и Джеймс упрямо покачали головами — и сцена сменилась. Он оказался в доме в Годриковой Впадине, в том самом, где они с Гермионой ужинали с родителями. Все сидели за столом, когда в дверь постучали. Джеймс пошёл открывать. В следующее мгновение из прихожей раздался крик:
— Лили, бери Гарри и Гермиону и уходите! Это он! Уходите! Бегите! Я его задержу!
У Гарри всё оборвалось внутри: взгляд упал на отцовскую палочку, оставшуюся на обеденном столе. Что тот собирался делать без палочки? Гарри рванулся к ней, а мама потащила Гермиону к лестнице.
— Гарри! Нам нужно уходить!
— Нет! Ему нужна его… — В этот момент раздался знакомый высокий крик: — Авада Кедавра!
Со своего места Гарри видел отца только сбоку, но и этого хватило: руки и ноги обмякли, тело осело на пол — и у Гарри едва не разорвалось сердце.
— Гарри! — кричали Лили и Гермиона, уже на полпути вверх по лестнице. Гарри бросился за ними, стиснув в кулаке обе палочки — свою и отцовскую, — но знал: Волдеморт совсем близко.
Лили привела их в спальню, и Гарри сразу понял: это наверняка комната другого Гарри. Посреди стояла кровать с красно-серым бельём, стены были увешаны квиддичными плакатами, в углу пылился сундук. Гарри огляделся — Гермионы не было. В комнате остались только он и мама.
— Где Гермиона?
— Она… — Лили не успела договорить: в следующую секунду дверь взорвалась. Волдеморт был в коридоре и приближался медленно, будто в запасе у него вечность. Лили заслонила Гарри собой.
— Не Гарри, не Гарри, пожалуйста, не Гарри!
— Отойди, глупая девчонка… отойди сейчас же.
— Не Гарри, пожалуйста, нет, возьми меня, убей меня вместо него… — Гарри отчаянно пытался оттащить маму в сторону, но она не поддавалась. Сил у него должно было хватить, чтобы её отодвинуть, — но она казалась тяжёлой, как камень.
— Это последнее предупреждение…
— Не Гарри! Пожалуйста… сжалься… сжалься… Не Гарри! Не Гарри! Пожалуйста — я сделаю что угодно…
— Отойди. Отойди, девчонка! — крикнул Волдеморт. Вспышка зелёного света, следом боль — будто в голову метнули нож, — и наконец, к счастью, Гарри рывком проснулся и сел, тяжело дыша.
— Блядь, — выругался он, впуская в свою жизнь новый кошмар. Он не сомневался: дома этот станет его постоянным спутником. Со стоном он заставил себя встать с дивана и, пошатываясь, побрёл на кухню за стаканом воды. Склонившись над раковиной, отпивал понемногу, крутил плечами, разминал ноги.
Когда вода кончилась, он неприязненно оглядел диван. Стоит ли попытаться поспать ещё? Наверное. Но кошмар всё ещё крутился на краю сознания. Может, позже. Гарри снова налил себе воды и вышел наружу. В раннем утреннем свете небо было мутно-голубым, прохладный воздух приятно ложился на кожу. Гарри расхаживал взад-вперёд перед палаткой и проговаривал свою мантру, пытаясь отогнать остатки сна.
Всё это ненастоящее. Это просто твой ебанутый мозг издевается над тобой. Он мёртв. Ты победил. А родители в безопасности… в этом мире. Дома они мертвы, ты это знаешь. Но Гермиона жива.
Чёрт. Придётся придумать что-то более утешительное для концовки — особенно если этот кошмар будет какое-то время крутиться на повторе.
Он наколдовал стул и опустился на него. Посмотрел, как небо меняет цвета, потом краем глаза уловил тень. Обернулся — рядом стоял знакомый олень. Блядь, он всё ещё спит? Сон во сне? Мозг реально ебанулся.
— Пап?
Олень превратился обратно в отца — в чёрных спортивных штанах и серой толстовке. Тот наколдовал себе стул рядом и, садясь, тяжело вздохнул.
— Тоже не спится? — спросил Джеймс. Он слегка запыхался и, когда Гарри протянул ему стакан воды, выпил залпом.
— Что ты делал? — с любопытством спросил Гарри.
— Бегал, — ответил Джеймс так, будто это было очевидно.
— Ты бегаешь в животной форме?
— Когда сходит с рук, — пожал плечами Джеймс, стукнув палочкой по стакану, чтобы налить ещё. — Так я куда быстрее, да и мысли… в этой форме они гораздо проще.
— Заманчиво.
— Так и есть.
Какое-то время они смотрели, как светлеет небо, каждый в своих мыслях. Наконец Джеймс уничтожил пустой стакан, повернулся к Гарри и сказал:
— Хорошо, что мы не спим. Я хотел поговорить с тобой перед… ну… ты понимаешь.
Гарри кивнул. Слёзы уже защипали глаза. Блядь, его размажет, когда придёт время прощаться по-настоящему.
— Э-э, — начал Джеймс. Помолчал, нервно усмехнулся. — Я не очень-то силён в откровенных разговорах. Это скорее мамина стезя.
— Я тоже в них плох, — признался Гарри.
— Отлично, будем мучиться вместе. — Джеймс снова неловко рассмеялся. — Ладно, думаю, я хотел поговорить о… ну… интересно… ты… э-э… думал о том, что мы обсуждали в Египте?
Гарри не смог сдержать улыбку. Забавно было видеть, как нервничает отец — обычно такой уверенный в себе.
— Да, пап. Я много об этом думал. И… прости меня. За то, э-э, что обманул тебя в такую личную минуту. Я потом несколько дней чувствовал себя дерьмом. Да и сейчас вроде как чувствую.
Джеймс отмахнулся.
— Брось. Я рад, что мы поговорили. И, честно говоря, все признаки были налицо — что ты не мой Гарри. Просто мне очень хотелось верить, что мой.
— Правда? — спросил Гарри. — Я думал, ты понял ещё в начале, и… ну, в итоге ты всё равно разобрался.
Джеймс кивнул и уставился на жука в нескольких футах впереди.
— Ты сдержаннее моего Гарри. И осторожнее. Но то, как ты всегда приглядываешь за людьми, как спешишь всё сгладить и не дать разгореться ссоре, — мой Гарри такой же. А вот на Гермионе ты меня поймал. Ты трясёшься над своей Гермионой ровно так же, как он — над своей.
Теперь уже Гарри нервно усмехнулся.
— И я… я ведь понимал: странно, что мой Гарри простил меня так быстро, — продолжал Джеймс. — Тем более что поездку он наверняка придумал не сам — это Гермиона его затащила. Но мне хотелось, чтобы всё оказалось правдой, чтобы он больше меня не ненавидел, — вот я и поверил. А стоило усомниться, я не мог придумать мотива: зачем кому-то выдавать себя за моего сына ради приятного отпуска?
Джеймс вздохнул и снова посмотрел на Гарри.
— В общем… ты увиливаешь? Пытаешься уйти от прежней темы?
— Да. — Гарри наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и обхватил пальцами шею. — Ты про работу, да? Про то, что я мракоборец?
Джеймс утвердительно промычал.
Гарри так и не поднял головы.
— Я думал об этом. Даже сказал Гермионе, что подумываю уйти, — после нашего с тобой разговора. Честно говоря, я никогда по-настоящему этого не хотел. Просто у меня получается, и все от меня этого ждали, и… и, как ты сказал, я думал, что это поможет. Что я обязан переловить последних Пожирателей смерти. Но… искать их — никакой радости. Это, блядь, довольно погано, потому что приходится видеть всю ту тёмную дрянь, которую они изобретают.
— Я понимаю, о чём ты, — тихо сказал Джеймс.
Гарри повернулся к нему и печально кивнул.
— Как ты думаешь, что мне делать?
— То, что хочешь, — быстро сказал Джеймс. — Ты заслужил это больше, чем кто-либо. Если бы тебе нравилось быть мракоборцем и ты действительно получал от этого удовольствие, я бы сказал: вперёд. Но, похоже, тебе не нравится. Так что просто… сделай перерыв. Я точно знаю, что ты можешь себе это позволить, — добавил он с лёгкой усмешкой. — А потом просто… посмотри, что покажется правильным.
Гарри выдал что-то среднее между ворчанием и смешком.
— «Пророк» будет пировать. Сначала я отменю свадьбу, потом уйду с работы. Страшно подумать, какие теории насочиняют репортёры.
— По крайней мере, о Скитер можно не беспокоиться, — заметил Джеймс.
Гарри улыбнулся.
— Так… ты собираешься расстаться с Джинни? Ты уверен?
— Я не могу жениться на ней, когда люблю кого-то другого.
— Хорошо. Я согласен. А газеты… да наплевать. Пошумят недели две, потом переключатся. Пережить это будет не труднее, чем в одиночку находить и уничтожать крестражи.
— Я был не один. Со мной была Гермиона.
Джеймс улыбнулся.
— А газеты волнуют меня куда меньше, чем Рон, — продолжал Гарри. — Он мой лучший друг, и я… ну, я всё ещё не знаю, уйдёт ли она от него, но в любом случае он узнает, что я влюбился в неё. Мне придётся сказать. А он…
Гарри оборвал себя и спрятал лицо в ладонях.
— Он меня убьёт, — глухо проговорил он в ладони. — Не представляю, как мы это переживём.
Гарри почувствовал твёрдую руку на плече.
— Если он тебе и правда лучший друг, он поймёт. Скорее всего, запустит в тебя проклятием, и несколько месяцев ему понадобится, чтобы прийти в себя, но если он тебя любит, то сообразит, что ты сделал это не нарочно, и простит. А если нет… что ж… тебе нужен новый лучший друг. Может, Невилл. Друг он замечательный — по крайней мере в этом мире.
Гарри безрадостно усмехнулся.
— Да. В нашем мире он тоже хороший. — Гарри и так собирался написать Невиллу, как только они вернутся. Он не сомневался: Гермиона не позволит рассказать ему ни слова из увиденного, — но поездка напомнила, какой Невилл замечательный друг и как скверно Гарри поддерживал с ним связь.
— Чем Невилл занимается в этом мире? — спросил Гарри.
Джеймс пожал плечами.
— Ничего особенного, насколько я знаю. Он вернулся в Хогвартс на последний год и, кажется, просто… остался. Макгонагалл позволяет ему жить в каких-то пустующих комнатах, пока он углублённо изучает сразу несколько предметов и пытается сообразить, чем заняться дальше. Кажется, сейчас он на каком-то международном задании, но подробностей не знаю. Я несколько раз видел его в Министерстве — он выступал с речами и собирал средства на восстановление. А ещё про него написали ужасную книгу под названием… чёрт, как же она… А! «Герой во мне». Мы с Лили поржали. Но больше я почти ничего не знаю, кроме этой истории с Джинни. Планировал спросить у Гарри и Гермионы про Невилла, когда увижу их.
Гарри не смог сдержать смех. Значит, другой Невилл обошёл его и тут. Впрочем, напомнил он себе, всё совсем не так: родители сами подтвердили, что Невилл в этом мире далеко не настолько знаменит, насколько Гарри в своём. Хотя у Невилла есть книга. У Гарри-то книги нет — правда, не из-за нехватки предложений. Он вздохнул, откинулся на спинку стула и запрокинул голову к небу.
— Я идиот, — объявил он через несколько мгновений.
— Разве? — просто спросил Джеймс.
Гарри тихо рассмеялся.
— Почему я так долго разбирался в своих чувствах к Гермионе? Вы с мамой поняли всё через неделю знакомства. Если бы я сообразил ещё в школе или хотя бы когда мы были в бегах, с Роном всё вышло бы куда проще. Я ещё могу вообразить, что он простил бы мне влюблённость в девушку, которая ему нравится, но с которой он формально не встречается. А уводить у него невесту — совсем другое дело.
— У меня есть теория на этот счёт.
Гарри сел прямо и повернул голову к нему.
— Есть?
Джеймс кивнул.
— Я говорил маме несколько ночей назад, когда вы рассказали, что не вместе.
Джеймс отвёл взгляд, снова уставился на жука и только потом заговорил.
— Детство у тебя было нелёгкое, — неловко начал он. — Логично, что, попав в школу, ты вцепился в друзей мёртвой хваткой и делал всё, лишь бы их не потерять. Сириус поначалу был примерно такой же. И вот это — попытка завести роман, особенно когда она нравится Рону… ты ведь рисковал потерять обоих. Поэтому и не стал. Просто закрыл у себя в голове саму возможность.
— Хм, — отозвался Гарри, глядя на того же жука: тот бросил недорытую ямку и двинулся к кустам на краю тропы. — Пожалуй, тут есть смысл. Но я ведь ещё и отталкивал её, — смущённо признался он. — До этой поездки мы были довольно далеки, и, по-моему… э-э… я вроде как делал это потому, что мне нужно было на ком-то срываться, а я знал: она стерпит. Знал, что она меня никогда не бросит. Это мерзко, я понимаю, — и во многом из-за этого она не верит, что мои чувства настоящие.
Краем глаза Гарри видел, что отец на него смотрит. Он глубоко вдохнул и только тогда повернулся. Разочарования на лице Джеймса не было — вопреки ожиданиям. Как ни странно, его это, кажется, забавляло.
— Ещё одно доказательство того, до чего сложно устроены люди. Ты любил Гермиону — и потому наотрез отказывался видеть в ней девушку и отталкивал её. Вот уж действительно себе во вред. И вижу я такое далеко не впервые. Но теперь ты знаешь, где свернул не туда, — пора исправлять.
— Исправлять, — горько повторил Гарри.
Джеймс снова пожал плечами.
Гарри закатил глаза. Отец говорил так, будто всё просто. Много он понимает. С мамой он вместе ещё со школы, они друг у друга первая любовь. Вот где просто. Подробностей их отношений Гарри не знал, но был почти уверен: с чем-то настолько запутанным, как его история с Гермионой, отцу сталкиваться не приходилось.
Джеймс рассмеялся.
— Вот этот взгляд мне отлично знаком. — Он похлопал Гарри по спине. — Я же говорил, что не силён в откровенных разговорах. И советчик по ведьмам из меня так себе: девушка у меня была всего одна. Хочешь совета насчёт Гермионы — спроси маму.
Гарри фыркнул.
— Да уж, ладно. — И хотя Гарри понимал, что ответа отец не знает, всё-таки не удержался: — Она выберет меня? — И постарался не думать, до чего жалко это прозвучало.
— Абсолютно, — без колебаний сказал Джеймс. — Эта ведьма в тебя влюблена. Больше всего на свете она боится тебя потерять. Куда уж очевиднее? Но именно это и работает против тебя — её страх.
Ты сам сказал: она не верит, что ты искренен, и её нужно переубедить. Дай ей время, ясно покажи, что никуда не денешься, — и ты её дожмёшь. Когда я решил, что без твоей мамы жить не могу, и по-настоящему себя ей посвятил, мне понадобилось пять месяцев, чтобы её завоевать. Надеюсь, у тебя выйдет быстрее.
— Я бы ждал пять лет, если бы понадобилось, — честно сказал Гарри.
Джеймс подтолкнул его локтем.
— Вот это разговор. У тебя всё будет хорошо.
— А может, ты просто решил в это верить, потому что так приятнее, — как верил, что я другой Гарри, вопреки всем очевидным доказательствам обратного.
— А может, ты слишком пессимистичен, потому что спал всего два часа на комковатом диване.
— Может быть. — Улыбка тронула губы Гарри. Как же давно ему не доводилось вот так пойти за советом к взрослому. С тех пор как умер Сириус — ни разу. А когда он вернётся… блядь. Не останется больше родителей, которые о нём заботятся, — тем более что мистер и миссис Уизли выпадут из его жизни. Он снова будет единственным взрослым, отвечающим сам за себя. Страшная мысль. С губ сорвалось беззвучное ругательство.
— Что? — спросил Джеймс с любопытством.
— Да вот подумал, какой из меня никудышный взрослый. Прежде чем выпускать человека в мир, надо бы гонять его через жёсткий экзамен. Ну вот смотри, что я уже наворотил: работу выбрал не ту, ведьму выбрал не ту… кто знает, что ещё сделал не так?
— Справедливости ради, — задумчиво добавил Джеймс, — ты ещё и убил самого могущественного волшебника всех времён, причём помогали тебе до неприличия мало. Так что кое-что ты всё-таки сделал правильно.
— Возможно, это единственное, — проворчал Гарри.
— Возможно, — согласился Джеймс, — но хорошее.
Гарри покачал головой и улыбнулся.
— Слава Мерлину, что Гермиона затащила меня через тот портал в этот мир. Страшно представить, во что бы я превратил свою жизнь лет за десять, если бы меня предоставили самому себе.
Джеймс от души расхохотался и похлопал Гарри по ноге.
— И вы все ещё твердите, что это я всё драматизирую. Хотя я тебя понимаю. Сам думал то же самое, когда ты только родился. Меня оторопь брала: нам просто взяли и разрешили тебя завести — безо всякой подготовки. Я страшно боялся, что всё сделаю не так, и… оказалось, что мои старания вообще ни при чём. Был я рядом или нет — ты всё равно вырос замечательным.
Гарри фыркнул.
— Мрачная шутка.
— Если не можешь над этим смеяться — будешь только плакать.
Гарри узнал цитату.
— Сириус мне это говорил. Это от тебя? — спросил он, сглатывая ком в горле.
Джеймс покачал головой, и по лицу его прошла тень.
— Это он.
Они снова замолчали. Через несколько минут Джеймс встал и сказал, что стоит, наверное, вернуться внутрь и попробовать поспать — ведь этой ночью им предстоит бодрствовать.
— Да, — хрипло отозвался Гарри, поднимаясь и уничтожая палочкой стулья и пустой стакан.
Когда они вернулись в палатку, Джеймс схватил Гарри за плечо и серьёзно сказал:
— Я знаю, что советчик из меня никакой, но надеюсь, за то время, что мы провели вместе, мне удалось передать тебе хоть каплю мудрости, потому что ты… — Голос сорвался. Он замолчал, перевёл дыхание. — Ты сделал мне невероятный подарок.
— Правда? — недоверчиво спросил Гарри.
— Абсолютно. Я буду часто думать о тебе, но, наверное, так же часто — о другом Джеймсе и о жизни… о жизни, которую у него отняли. Когда я начну жалеть себя за то, что из всех друзей уцелел один я; когда придётся возиться с угрюмым сыном, который ненавидит то, что мне пришлось сделать, чтобы защитить его на войне; когда я буду чувствовать себя потерянным и не знать, куда двигаться дальше, — я вспомню, как мне повезло остаться в живых и как одно-единственное решение могло перевернуть всю мою жизнь. Это дал мне ты — тем, что пришёл сюда, что рассказал свою историю. И я… я этого никогда не забуду. Могу только надеяться, что и сам дал тебе с собой хоть что-то вполовину такое же ценное.
При виде того, как расчувствовался отец, у Гарри навернулись слёзы.
— Ты дал мне так много, — сказал он сорванным голосом.
— Правда? — переспросил Джеймс, почти в точности повторив интонацию, с какой Гарри произнёс это минуту назад.
Грудь Гарри сжалась. Он кивнул.
— Я всё время думаю: чем бы заставить тебя мной гордиться? Ну, убийство Волдеморта — это понятно, но после всего этого… просто изо дня в день. Хватает того, что я делаю?
Джеймс сжал его плечо.
— Пообещай мне: когда уйдёшь отсюда, у тебя не останется ни тени сомнения, что я тобой горжусь. Каждую секунду каждого дня — даже когда ты ведёшь себя как идиот — я тобой горжусь. Быть твоим отцом — моё главное достижение, и с большим отрывом. И я знаю, что говорю за каждую свою версию в каждом мире.
— Да, — выдавил Гарри. Он уронил голову отцу на плечо, и несколько слезинок упало на вытертую ткань толстовки. — Вообще-то я редко плачу, — с трудом выговорил он сквозь беззвучные рыдания.
— Конечно, конечно, — ответил Джеймс хриплым голосом, обнимая Гарри и крепко прижимая к себе. — Я тоже.
Справившись наконец со слёзами, Гарри отстранился и смущённо улыбнулся отцу.
— Я буду по тебе скучать, — прошептал он.
Джеймс грустно улыбнулся, и Гарри с облегчением заметил, что глаза у него тоже на мокром месте. Хорошо. Значит, не он один тут развалина.
— Я буду думать о тебе постоянно, — сказал Джеймс. — Просто помни об этом, когда станет трудно. Я буду здесь, Гарри. Буду болеть за тебя.
