Миновав ещё несколько лавок, Гермиона предложила зайти куда-нибудь пообедать. Гарри настоял, что место выберет он.
Он прошёл мимо нескольких ресторанов с залами внутри — не хотелось оказаться взаперти в незнакомом месте — и в конце концов выбрал заведение со столиками на улице. Но сначала убедился, что им достанется крайний столик в ряду, прижатый к глухой стене: оттуда Гарри видел всю улицу.
Гермиона ни словом не обмолвилась о его паранойе. Она знала: когда он нервничает, всегда так — уходит в уютный «режим мракоборца», где чувствует себя сильным и держит всё под контролем. И потом, надо признать, страх его был не таким уж беспочвенным. Её передёрнуло, когда она вспомнила сгорбленного человека с ожерельем. И думать не хотелось, что было бы, не окажись рядом Гарри.
Официант принёс им чай и принял заказ; Гарри ещё несколько раз оглядел всё вокруг, убедился, что прямо сейчас им ничто не грозит, и повернулся к Гермионе.
— Ладно. Может, расскажешь теперь то, что обещала?
Она отпила чая, глубоко вздохнула и внутренне собралась: разговор предстоял тяжёлый, тем более при таком скверном настроении Гарри. Впрочем, рассказать всё равно придётся — рано или поздно он узнает сам.
— Хорошо. Только не кричи — и молча кипеть от злости тоже не смей. И уж точно не объявляй мне бойкот до конца дня. Договорились?
— Насколько всё плохо?
Она небрежно отмахнулась.
— Ничего страшного, просто я тебя знаю.
Гарри скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.
— Ладно, Гермиона. Выкладывай.
Он твёрдо решил: какие бы новости она ни принесла, он примет их по-взрослому и докажет ей, что глупый, эмоционально глухой Гарри остался в прошлом.
Гермиона молчала уже целую минуту, и Гарри сказал:
— Я готов, как только будешь готова ты.
— Дай мне секунду. Я пытаюсь решить, с чего начать.
— Начни с чего угодно. Давай же, ты меня пугаешь.
— Ладно, — выдохнула Гермиона. — Мне больше не дадут работать невыразимцем.
— Что?
— Меня уволят, — прямо сказала она.
— Почему?!
— Из-за этой поездки! Из-за чего же ещё? Я не только нарушила тысячу правил, но и взяла с собой тебя, а это ещё тысяча правил. Дело в том, что, как только я подам отчёт — а отвертеться от этого я не смогу, — они узнают, сколько времени я провела в портале. И пусть в нашем мире время не пройдёт, у них есть способы следить за нами и за тем, что мы делаем в Отделе тайн. Прочитав отчёт, они решат, что со мной слишком много риска, и избавятся от меня.
— Но… что?! Почему ты мне не сказала?!
— Я же просила не кричать.
Гарри вздохнул и спросил уже тише:
— Почему ты не сказала мне раньше? С самого начала. Это… это то же самое, что и с ранением? Ты слишком боялась меня расстроить?
От этой мысли Гарри замутило. Ну не настолько же он невыносим. Или настолько? Чёрт, он уже ничего не понимал.
Гермиона ободряюще сжала его руки.
— Дело не в этом, Гарри. Я потеряла работу в тот самый миг, когда решила привести тебя сюда. А то, что поездка растянулась с одного дня до четырнадцати… к тому моменту это уже ничего не меняло.
— Что? Я не… я не понимаю. — Гарри пододвинул стул поближе к ней. — Пойми правильно, я безмерно благодарен, что ты меня сюда привела, но — зачем?
Гермиона обхватила себя руками и опустила голову. Казалось, она хочет сжаться в комок и исчезнуть. Гарри положил руку ей на плечо.
— Пожалуйста, — прошептал он. — Можешь сказать мне почему?
Он вспомнил их первую ночь в Зачарованном лесу, когда она призналась, почему вообще взялась за эту работу. Потому что искала то, чего, как ей казалось, не хватало в жизни. И теперь она от этого отказалась? Ради чего?
— Есть один невыразимец, Миллер. Это, конечно, не его настоящее имя, слишком уж обычное для такого волшебника. Но мы все зовём его Миллером. И он… он один из лучших. Я всегда равнялась на него. Так вот, однажды я спросила, что он делает, когда упирается в тупик. И он ответил: «Если застрял окончательно и бесповоротно, если выхода не видно — сжигай всё дотла и начинай заново».
Когда Гермиона наконец подняла на него глаза, взгляд у неё был яростный.
— Так вот что ты сделала? — спросил он. — Просто… подставила саму себя, чтобы не осталось выбора, кроме как начать всё сначала и подыскать другую работу?
Она пожала плечами.
— Наверное. Миллеру же помогает, а он гений. Пусть и слегка безумный. По-моему, все гении такие.
Гарри собрал её ладони в свои, опёрся локтями о стол и наклонился поцеловать костяшки пальцев. Чёрт возьми. Она вся разваливалась на части. Неудивительно, что последние дни она такая издёрганная. Вернётся домой — а работы нет. Любому было бы тяжело, но это же Гермиона, которая жила своей работой.
В груди Гарри защемило. Он узнавал в ней слишком многое от себя самого. То, как даже после войны, когда всем полагалось быть счастливыми, ей всё равно было мало. То, как она молча мучилась и притворялась, что всё в порядке, даже перед самыми близкими друзьями. И то, как убедила себя, что справляться со всем должна одна.
— Гермиона? — мягко позвал Гарри.
— Да?
— Ты когда-нибудь говорила об этом Рону?
Он не удивился, когда она покачала головой.
— Это я всё решаю, — тихо сказала она. — Такая уж моя роль. А тут… тут дело моё, мне с ним и разбираться. Рон бы не понял.
Гарри вздохнул и опустил голову, прижавшись лбом к её рукам. Что тут происходит, было предельно ясно — всем, кроме неё. Он сделал ещё вдох и поднял на неё глаза.
— Помнишь, как ты злилась на меня за то, что я пошёл в Запретный лес, чтобы встретиться с Волдемортом в одиночку?
Она кивнула.
— Это то же самое, только помельче.
Она попыталась выдернуть руки, но он сжал их крепче.
— Выслушай меня. Тебе тяжело, может быть, даже больно, и ты тащишь это одна. Хотя рядом есть люди, которые с огромной радостью помогли бы — и которые, между прочим, слегка обижены, что ты не попросила. Но ты вбила себе в голову, что должна справиться сама. И ни одной разумной причины я в этом не вижу.
Она лишь закусила губу и уставилась на их сцепленные руки.
— Я знаю, почему ты не пришла ко мне, это мы уже разобрали. Но Рон точно захотел бы об этом услышать. И должен — вы через несколько месяцев женитесь. Так что, ну… может, когда вернёмся, расскажешь ему всё то же, что и мне?
Гермиона кивнула, часто моргая, чтобы не расплакаться посреди людной улицы.
— Поверь, я прекрасно знаю, каково это — хотеть справиться со всем в одиночку. Но тебе не обязательно так. Поняла?
— К тебе это тоже относится, — прошептала она.
Гарри чуть заметно улыбнулся.
— Знаю. Поэтому в следующий раз, когда станет совсем невмоготу, скажи об этом за нашим еженедельным обедом или ужином — мы заведём такую традицию, как только вернёмся. И я буду делать то же самое.
— Отличный план.
— Да, а мы оба знаем, как сильно ты любишь планы. — Гарри подался вперёд и обнял её. — Кстати о планах: может, попозже, когда будешь выглядеть не такой разбитой, устроим мозговой штурм и придумаем тебе новую работу.
Она рассмеялась ему в плечо.
— Договорились.
Принесли еду, и тяжёлый разговор на время оставили. Разглядывали прохожих, вернулись к своей игре — высматривать в толпе всех кошек, каких удастся найти. Когда с обедом было покончено и деньги по счёту легли на стол, Гермиона начала было вставать, но Гарри поймал её за руку.
— У меня вопрос.
— Слушаю.
— Почему ты решила, что я буду злиться из-за твоей работы?
— Ох. — Она отвела взгляд. — Просто это в твоём духе.
— Что именно?
Гермиона вздохнула.
— Я знала, что ты будешь винить себя, а когда тебе не по себе, ты часто срываешься на тех, кто рядом. Обычно на мне.
Гарри выпустил её руку. Как ужалили. С тех пор как она сказала, что он временами ведёт себя как дерьмовый друг, будто прорвало плотину: теперь она словно задалась целью вытащить на свет каждый его изъян, до последнего.
Гермиона снова откинулась на спинку стула и опять вздохнула.
— Это было слишком резко, — признала она. — Прости. Я в плохом настроении.
— Это только тебе можно тыкать в чужие недостатки, или мне тоже? — поддел он с лёгким вызовом.
— Не знаю, что ты вообще можешь сказать. Разве не ты говорил, что у меня очень мало плохих качеств?
— Я не беру назад ни слова из того, что говорил на том холме, — сказал Гарри. — Особенно про то, что люблю тебя, даже твои плохие стороны. Имей это в виду, пока будешь слушать то, что я сейчас скажу.
— Ладно. — Она скрестила руки на груди. — Валяй.
— Я говорил, что постараюсь быть тебе другом получше, но боюсь, ты мне такого шанса не дашь. Ты всё знаешь и любишь раскладывать свою жизнь по аккуратным категориям. И я годами лежал у тебя в той, что подписана… как там было? Эмоциональный диапазон как у чайной чашки?
— Чайной ложки, — поправила она, — и это я сказала Рону.
Гарри коротко рассмеялся.
— Уверен, ко мне это тоже относилось. Но я клоню к тому, что однажды я перерасту этот ярлык. А если ты и дальше будешь ждать от меня выходок и обращаться со мной как с тупицей, мы с места не сдвинемся.
Она молчала, нахмурив брови, и Гарри дал ей время обдумать сказанное.
— Да, — нехотя сказала она. — Я понимаю, о чём ты.
— Я по-прежнему хочу, чтобы ты меня одёргивала и говорила, когда я веду себя как идиот. Только, может, уже после того, как я накосячу, а не заранее. И, э-э, за то, что я натворил за эти дни, а не, скажем, три года назад?
— Да, — отозвалась она, и губы её тронула улыбка. — Это я могу.
Гарри протянул ей руку, и она пожала её без колебаний.
— Извини, Гарри.
— Ты слишком много извиняешься.
— Может быть, но эти извинения были по делу.
Гарри пожал плечами и встал.
— Да, тяжёлый выдался обед.
— Тяжёлый день, — парировала она.
— Тяжёлая неделя.
Гермиона наклонилась к нему и пробормотала:
— У меня такое чувство, что будет ещё хуже.
— Обычно такое вслух говорить — плохая примета, но…
— Это же мы, — закончила она за него. — Куда уж хуже с нашим-то везением?
— Ну вот, теперь ты точно напрашиваешься, — поддразнил он.
Она бросила на него слегка шальной взгляд — «Ну давай, вселенная, попробуй», — и Гарри подумал: а нет ли и в ней той самой капли безумия, что водится за большинством гениев.
Словно в ответ на её слова о везении, на обратном пути к выходу с базара их едва не сшибла тележка без возницы, доверху набитая звенящими флаконами. Гарри сгрёб Гермиону в охапку и нырнул в ближайший переулок — к счастью, улица здесь была не из самых узких. Рухнули они на землю одной кучей. Гарри пришлось ждать, пока Гермиона сядет, — только тогда он смог подняться сам.
— Вот что бывает, когда искушаешь судьбу, — пожурил он.
Она не слушала. Всё её внимание было приковано к чему-то у Гарри за спиной. Он обернулся и увидел, как из плетёной корзины выползает большая бутылочно-зелёная змея. Первым порывом было заговорить с ней, приказать оставить их в покое. Не сработало: этот Гарри змееустом не был.
Гермиона поставила поперёк переулка Щитовые чары, начисто отрезав от них змею. Ткнувшись головой в щит несколько раз, та потеряла интерес и уползла обратно в корзину.
Гермиона повернулась к Гарри и вздёрнула бровь.
— Ты пытался заговорить с ней?
Он только пожал плечами — было немного стыдно, что сам не додумался до Щитовых чар.
— Значит, и по этому ты тоже скучаешь? — ухмыльнулась она. — По тому, что можно было командовать змеями?
— Ты спрашиваешь, скучаю ли я по тому, что во мне сидела частица силы Волдеморта? — резко ответил он. — С тем же успехом можно спросить, скучаю ли я по шраму или по тому, что мои родители мертвы.
У неё чуть приоткрылся рот. Он уже собирался извиниться за то, что сорвался, — и тут она прыснула. Согнулась пополам, схватилась за живот и хохотала так, что, кажется, начала задыхаться.
Гарри был в полном замешательстве.
— Эм… Гермиона?
— Прости, — выдавила она. — Я знаю, что смеяться над этим ужасно… но ты был таким серьёзным… а это была просто глупая шутка… конечно, ты не скучаешь по разговорам со змеями.
Она снова расхохоталась, а Гарри откинулся назад, упёршись ладонями в землю, и с улыбкой смотрел, как её окончательно накрывает.
— Не знаю, почему я не могу остановиться, — сказала она, немного придя в себя и вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Кажется, мне сегодня было так грустно, что я наконец сломалась.
Гарри, который и сам к тому времени смеялся, прекрасно её понимал.
— Не за что извиняться, — ответил он. Она прислонилась спиной к каменной стене и всё смеялась — беззвучно, широко улыбаясь, с блестящими от весёлых слёз глазами. Гарри улыбался так, как не улыбался за весь день, и думал, что мог бы вечно смотреть, как Гермиона вот так безудержно смеётся.
Когда они вернулись в лагерь, Гермиона отвела Гарри в сторону.
— Слушай, эм, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что?
— Твоя мама сегодня со мной разговаривала… она хочет, чтобы я поговорила с тобой об отце.
— А что с ним?
— Э-э, он переживает из-за Сириуса, я же говорила, и она считает, что тебе будет полезно с ним поговорить. Просила, чтобы я тебя уговорила.
Гарри выругался и заходил взад-вперёд по поляне, потирая затылок.
— Я не могу, — пробормотал он, скорее себе, чем Гермионе. — Я даже не знаю, с чего начать.
Он снова выругался и сел на большой валун. Подтянул колени к груди, уронил на них голову и постарался не расплакаться: где-то там, в палатке, его отец сейчас горюет и тщетно ждёт, что сын придёт его утешить.
— Гарри, — мягко сказала Гермиона. — Ты тоже любил Сириуса. Просто… поговори о нём в общих чертах, без подробностей, и папа поймёт, что ты искренен. Этого хватит.
— Я вроде не спрашивал твоего мнения, да? — огрызнулся он, не поднимая головы от колен.
Он услышал, как Гермиона вздохнула, и снова выругался.
— Я же только что это и сделал, да? — простонал он. — Сорвал на тебе злость. — Он поднял голову: Гермиона сидела перед ним на корточках, глаза большие и печальные. — Пожалуйста, не задвигай меня обратно в категорию «чайной ложки». Я… я стараюсь и…
Она протянула руку и обхватила ладонью его щёку.
— Ох, Гарри.
Он с облегчением увидел, что она улыбается.
— Тебе можно срываться на людей. Видит Бог, я делаю это постоянно. И, к слову: никакой у тебя не диапазон чайной ложки. И даже не чайной чашки. Диапазон у тебя огромный, просто справляться с ним трудно — что вполне понятно, учитывая всё.
Гермиона подалась вперёд и поцеловала его в лоб, а затем поднялась на ноги.
— Не торопись, — сказала она, похлопав его по плечу. — Всё будет хорошо, что бы ты ни решил. А если понадоблюсь, я буду в палатке.
Когда Гарри наконец набрался смелости поговорить с отцом, выяснилось, что того ещё надо найти. Сначала он заглянул в палатку и увидел на кухне Гермиону и маму — они готовили что-то похожее на весьма изысканный ужин. Услышав, что Гарри ищет папу, мама бросила тесто, которое раскатывала, и кинулась сыну на шею, перемазав его мукой.
Счистив муку палочкой, Лили сказала, что отец ушёл гулять. Она предложила послать за ним Патронуса, но Гарри отмахнулся.
— Всё в порядке, мам. Я не против прогуляться.
Перед уходом он обернулся к Гермионе — она одними губами произнесла: «Удачи» — и снова занялась овощами, которые нарезала палочкой.
Обойдя озеро в центре оазиса, Гарри уже готов был бросить поиски и послать Патронуса. Он вытащил палочку из кармана, окинул окрестности последним беглым взглядом — и тут заметил отца.
Джеймс забрался на одну из пальм, склонившуюся над водой. Он полулежал, привалившись спиной к стволу, и смотрел на озеро.
Гарри улыбнулся. Ну конечно, его папа полезет туда, а не сядет на один из бесчисленных валунов вокруг воды. Гарри знал отца всего несколько дней, но уже успел понять: тот обожает эффектные жесты.
Гарри подошёл к дереву и окликнул:
— Там найдётся место ещё для одного?
Джеймс выглянул из-за ствола и улыбнулся Гарри сверху.
— Конечно. Залезай.
Гарри переложил палочку в задний карман джинсов — чтобы в случае чего быстро выхватить, — и полез по стволу, цепляясь руками и ногами за неглубокие бороздки.
К счастью, ползти пришлось всего футов шесть — дальше дерево изгибалось. Гарри встал на ноги и пошёл по стволу, как по бревну, пока не добрался до отца: тот уже подвинулся и сидел, свесив ноги. Гарри осторожно опустился рядом.
— Впечатляет, — сказал Джеймс, как только Гарри устроился. — Я сначала тоже так попробовал, а потом просто поднял себя чарами Левитации.
— Жулик, — поддразнил Гарри.
— Собираешься толкнуть мне одну из тех речей, что так любят Гермиона с Лили, — про тяжкую долю маглов? Напомнить, как трудно им идти по жизни без магии? И как приходится лазать по деревьям самим, без всякой уверенности, что успеешь подхватить себя заклинанием, если сорвёшься?
— Пожалуй, избавлю тебя от этого.
Джеймс привалился к плечу Гарри.
— Спасибо.
Несколько мгновений они молча смотрели на озеро, затем Джеймс тихонько рассмеялся.
— Я до сих пор помню тот случай — тебе было лет шесть или семь. Лили велела тебе убраться в комнате. Она ведь, сам знаешь, всегда заставляла тебя по-магловски делать работу по дому: считала, что ты должен научиться обходиться без магии — по крайней мере пока не получишь волшебную палочку. Помнишь, что ты ей ответил?
Гарри покачал головой: не помнить того, что было так давно, вполне безопасно.
— Ты сказал: «Мам, ты даже маглов не любишь. Вечно жалуешься на сестру и её семью, а от нас хочешь, чтобы мы притворялись ими». Её это здорово огорошило — мы же не знали, что ты подслушиваешь наши разговоры о них. А потом ты добавил: «Я знаю заклинание, если нужна помощь с Очищающими чарами».
— Я всё это сказал? — Гарри не смог сдержать смеха. Было что-то невероятно приятное в том, что родители, оказывается, недолюбливали тётю с дядей.
— Да. Мне пришлось прикусить язык, чтобы не рассмеяться. Я же должен был выглядеть строгим, понимаешь? Лили тоже еле сдерживала смех. Ты был таким дерзким ребёнком. — Он повернулся и подмигнул Гарри, прежде чем добавить: — И довольно дерзким взрослым тоже.
— Интересно, в кого бы это.
Джеймс снова рассмеялся.
— А ведь в итоге всё вышло к лучшему, верно? Все эти уроки магловской жизни, которые навязывала тебе мама. Ты ведь, скорее всего, и не подружился бы с Гермионой — не пошёл бы против остальных соседей по факультету, дружно настроившихся её ненавидеть, — если бы мама не вдалбливала тебе, что к маглорождённым нужно относиться с особой добротой.
— Наверное, ты прав. — Гарри улыбнулся, вспомнив Гермиону на первом курсе. Значит, и в этом мире она была такой же взвинченной — оно и понятно: начало учёбы у неё ничем не отличалось. Он порадовался, что другой Гарри с ней подружился и сумел её немного успокоить.
— Как Каир? — спросил Джеймс. — Мы ничего не пропустили?
— Да не особо. Волшебная часть довольно крутая, хотя найти её оказалось не так просто. Огромный базар. Вроде Косого переулка, только больше и экзотичнее. И кошек побольше.
— На этот раз живых?
Гарри тихо рассмеялся.
— Да. Насколько мы могли судить.
Джеймс лишь хмыкнул.
— А чем вы занимались здесь? — осторожно спросил Гарри.
— Жалел себя, — вздохнул Джеймс, — и всей силой воли удерживался, чтобы не рвануть обратно в тот храм ещё на десять минут. — Он поднял руку и сжал пальцами переносицу под очками. — Надо было пойти в город с вами. Хоть отвлеклись бы. Но я знал, что компания из меня сегодня никудышная.
— Я бы не возражал, — мягко сказал Гарри. — Из меня тоже компания была так себе, да и из Гермионы, если уж на то пошло. У нас обоих было скверное настроение по… э-э… очевидным причинам.
— Да. — Джеймс опустил руку и снова повернулся к Гарри. — Я вот что подумал… Может, уедем сегодня вечером, после ужина? Я бы не отказался отодвинуться от этого Разрыва на несколько тысяч миль. Тогда я хоть перестану зацикливаться на возвращении. Как думаешь, что скажет Гермиона? Уговоришь её чуть отпустить вожжи? Портключ я переделаю сам. Хотя, после того как она шесть раз заставила меня показать ей заклинание, готов поспорить, она и сама справится.
— Поговорю с ней, — кивнул Гарри. — Она сказала, что в Южной Америке мы просто живём в палатке, так что день раньше — не проблема.
— Отлично. Спасибо.
Между ними снова повисло молчание — на этот раз куда дольше прежнего. Гарри гадал, нужно ли что-то сказать или у них с отцом в порядке вещей вот так молча сидеть. Его бесило, что он этого не знает, и он в тысячный раз проклял другого Гарри за то, что прожить эту жизнь досталось ему.
В конце концов тишину нарушил Джеймс.
— Как ты? — спросил он, наклонившись к Гарри. — Как перенёс визит? Надо было спросить раньше.
Во рту у Гарри пересохло. Он-то собирался говорить лишь о том, что отец видел у Разрыва в Завесе, — но для этого надо было набраться смелости и спросить. А теперь, провалив эту нехитрую задачу, под прицелом оказался он сам. Чёрт.
Он начал лихорадочно соображать, что сказать, и остановился на таком:
— Под самый конец я вообще пожалел, что пошёл туда.
— Почему? — спросил Джеймс без малейшего намёка на осуждение.
Отвечая, Гарри смотрел на озеро.
— Я боялся, что всё это слишком противоестественно и меня немного сведёт с ума, понимаешь? Гермиона согласилась, что риск есть. Но сказала, что рисковать иногда нормально и что в её работе… ну, когда варишь новые зелья, — поспешно добавил он, — риск обычно и приводит к открытиям. Вот она и спросила, что я открыл, — неловко закончил он и глубоко вздохнул.
Получилась какая-то бессмыслица. Вот что бывает, когда начинаешь говорить, не додумав всё до конца.
— И что же, по-твоему, ты открыл?
— Без понятия, — честно признался Гарри. — Думал об этом весь день, и всё, до чего додумался, — это… э-э… что я рад быть живым и что мне очень грустно оттого, что остальных больше нет. Особенно Сириуса. Он был мне как второй отец, и я никогда… он же был такой живой, вечно смеялся, куда бы ни вошёл — сразу оказывался в центре внимания. Я и представить не мог, что такой человек может умереть.
Гарри опустил голову, и несколько слезинок упали ему на колени.
— Я по нему скучаю. Всё время. Каждый раз, когда хочу о чём-нибудь его спросить, — и тут же вспоминаю, что его нет. Или когда придумаю удачную шутку, которую он бы точно оценил. Так что да. Откровение так себе. Я и раньше знал, что скучаю по нему.
Гарри снял очки и вытер полой рубашки слёзы, попавшие на линзы. Краем глаза он видел, что отец сидит совершенно неподвижно, и гадал, о чём тот думает. Понял ли, что Гарри — самозванец? Гарри попробовал сделать, как советовала Гермиона, — говорить искренне, — но был уверен, что отец ждал совсем не этого. Наверное, ему хотелось повспоминать Сириуса с тем, кто помнит то же самое.
Джеймс положил руку ему на плечо — как раз когда Гарри снова надевал очки.
— По-моему, с открытием ты попал в точку с первых же слов.
— Что? — Гарри повернулся к отцу, силясь вспомнить, что именно сказал.
— Ты сказал: «Я рад быть живым». Вот оно. То самое большое откровение, с которым и полагается уходить после разговора с мёртвыми. А у тебя… у тебя это так хорошо получается, Гарри. Жить и просто… радоваться жизни.
— Правда?
Джеймс сжал его плечо, убрал руку и снова повернулся к озеру.
— Правда. Лучшую спутницу и выбрать было нельзя. И работа у тебя любимая — та, что добавляет миру немного радости и при этом не треплет тебе нервы. Я знаю, одно время ты подумывал пойти в Лигу или даже в мракоборцы, погнаться за одной из тех блистательных карьер, что манят большинство волшебников твоего возраста, — но отказался. Я всегда страшно этим гордился. Так что какой бы жизненный урок тебе ни полагалось усвоить, по-моему, ты его уже усвоил. Может, это ты меня кое-чему научишь.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Гарри, поворачиваясь к отцу.
Отвечая, Джеймс продолжал смотреть прямо перед собой:
— Я рассказал Сириусу про учебник и про преподавание в Хогвартсе. Он, ну… в общем, мы посмеялись. — Джеймс замолчал, улыбаясь, и Гарри увидел, как у отца наворачиваются на глаза слёзы. — А потом он сказал… — Джеймс умолк снова, теперь чтобы глубоко вдохнуть, — …давно, чёрт возьми, пора.
— Он сказал: «Я всё гадал, сколько тебе ещё понадобится, чтобы перестать гнаться за местью и позволять войне управлять твоей жизнью». Он имел в виду работу в Отделе обеспечения магического правопорядка. Я её ненавижу — всегда ненавидел, — но считал, что так и надо. Пожиратели смерти всё ещё разгуливают на свободе, и я обязан помогать их ловить. Но он… он велел мне это отпустить.
— Ох, — выдохнул Гарри, чувствуя, как в горле встаёт ком. Сказал бы Сириус ему то же самое? А разве он сам занимался не тем же? Гонялся за Пожирателями смерти больше из чувства долга, чем из чего-то ещё. Работа ему точно не нравилась, и, если быть с собой до конца честным, он устал. Заебался от Тёмной магии, тёмных волшебников и от того, что день за днём видит в людях худшее.
— Кажется, я страдал от вины выжившего, — продолжил Джеймс. — Думал: раз меня оставили в живых, на то есть причина, значит, надо сделать что-то стоящее. А в последнее время — не знаю. По-моему, довольно и того, чтобы быть мужиком, который вырастил хорошего волшебника, был предан жене и помог нескольким ученикам освоить чары Переключения. Я не обязан перебить всех Пожирателей смерти, убивавших моих друзей.
Некоторое время они сидели молча, пока к Гарри не вернулся голос.
— Я понимаю, что такое вина выжившего. Это… тяжело, и ты… уверен, тебе досталось крепко — потерять всех ближайших друзей.
Джеймс кивнул.
— Но ты не позволил ей управлять твоей жизнью. Почему?
Гарри открыл рот — и тут же закрыл. Он понятия не имел. Подумал о другом Гарри, об одном из самых очевидных различий между их жизнями и ответил:
— Гермиона.
В их мире она хотела, чтобы после войны он вернулся в Хогвартс и побыл ребёнком. И ей никогда не нравился его выбор профессии. Гарри из этого мира, должно быть, её послушал.
— Да, я так и думал, — отозвался Джеймс. — Молодец, что послушал свою ведьму. А я вот сглупил — свою не послушал.
— Они намного умнее нас, — сказал Гарри со слабой улыбкой.
— И не говори.
Джеймс обнял Гарри за плечи, и они долго сидели так, наблюдая, как небо меняет цвета и отбрасывает узоры света на воду.
— Пока вы были в Каире, я видел тут в небе ковёр-самолёт — значит, полетать можно, маглов не переполошим. Ты как? — спросил Джеймс.
— Абсолютно за, — ответил Гарри, пытаясь проглотить стоящий в горле ком. Полёт с отцом — именно то, что было нужно ему сейчас, чтобы встряхнуться.
За ужином все согласились свернуть лагерь и отправиться в Южную Америку на день раньше. Джеймс с Гермионой занялись портключом, а Гарри и Лили прибрали разбросанные вокруг палатки вещи. Закончив, Гарри вернулся в свою спальню, покидал в сундук немногочисленную раскиданную одежду и рухнул на кровать. Сил больше не осталось совсем.
Он сидел, обессиленный, и тут его наконец накрыли эмоции прошедшего дня. По лицу потекли слёзы, а через несколько мгновений он уже плакал в голос. Снял очки, уронил лицо в ладони, и рыдания сотрясли всё тело.
Через несколько мгновений кровать прогнулась, и на спину бережно легла рука. Он всё плакал. Эмоции переполняли его так, что остановиться не получалось. Он почувствовал, как Гермиона поднялась, услышал её приглушённый голос: «Нам нужно немного времени… минимум полчаса… постучим в вашу дверь, когда будем готовы идти».
Она вернулась — и на этот раз взяла его за плечи, склонилась над его сгорбленной спиной, будто обнимая.
Гарри поднял руку и сжал её ладонь, пытаясь совладать с собой. Нелепость какая-то: им пора уходить, а он совсем расклеился. Что с ним такое? Он вдавил ладони в глаза и сделал несколько глубоких, размеренных вдохов.
Когда к нему наконец вернулось хоть какое-то подобие самообладания, он медленно выпрямился, давая Гермионе отстраниться. Повернулся к ней и пробормотал:
— Извини. — Он всё ещё не поднимал головы.
Гермиона взяла его за подбородок и приподняла ему лицо.
— Знаю, сейчас ты скажешь, что всё в порядке и говорить об этом ты не хочешь, но я буду настаивать. Вот что бывает, когда держишь всё в себе. Так что… не торопись, а когда будешь готов, расскажи мне, что происходит.
По строгому лицу Гермионы Гарри понял: на этот раз она не отступит. Он вздохнул, откинулся назад на руки и уставился на голую брезентовую стену палатки, делая ещё несколько судорожных вдохов. Когда наконец почувствовал, что способен говорить, начал:
— Мне грустно.
Краем глаза он заметил, как она кивнула.
— Этого мало.
Уголки губ Гарри поползли вверх. Он знал, что так просто отделаться не получится, но попытаться стоило.
— Всю эту поездку я жалел себя, — продолжил он, — оплакивал жизнь, которой у меня так и не было. Но сегодня… до меня впервые дошло, что я должен оплакивать жизнь, которой не было у них.
— У твоих родителей? — прошептала Гермиона.
Гарри кивнул, не отрывая взгляда от стены.
— Они люди. Настоящие люди, а я… я всегда представлял их какими-то идеальными волшебниками, у которых всё под контролем, но они… Им тяжело, они учатся, растут — точно как мы, — и, я не знаю, ничего этого не будет. Всё просто обрывается в двадцать один год — почти в том возрасте, в каком я сейчас, — и это так несправедливо.
— Я знаю.
— Они так любят друг друга, просто пытаются радоваться жизни и выбирать верный путь, совсем как я, и я… я не знаю. Понимаю, это очевидно, но дошло до меня только сейчас, когда я говорил с папой, и… от этого всё становится ещё грустнее. Раньше я был таким эгоистом, думал только о себе.
Вспомнил он и то, о чём говорил с отцом. О вине выжившего и о том, что надо изо всех сил стараться её не замечать и радоваться жизни — ведь именно этого хотел бы для них Сириус. И о том, что дома у него так не выходит. Но распутывать этот клубок сейчас Гарри был не в силах.
Вместо этого он подался вперёд, опёрся локтями о колени и снова заплакал, спрятав лицо в ладонях. Гермиона вцепилась в его руку, ту, что была ближе, и положила голову ему на плечо.
В этот раз ему потребовалось всего несколько минут, чтобы прийти в себя.
— Жалкое зрелище, — пробормотал он, принимаясь вытирать слёзы тыльной стороной рукава.
Гермиона отвела его руки, обхватила ладонями его лицо и повернула к себе.
— Не надо.
— Что? — прошептал он.
— Ничего тут нет жалкого. У тебя есть право на чувства, и если ты время от времени даёшь им волю, слабым тебя это не делает. Я срываюсь постоянно — кошмары, флешбеки, тоска по всему, что мы потеряли. Когда я реву в три ручья, ты тоже считаешь, что это жалко?
— Нет, — честно ответил он. Сказал он это серебряной выдре у неё на кулоне — смотреть ей в глаза было слишком стыдно.
Она убрала руки, наколдовала носовой платок и принялась вытирать слёзы с его лица.
— Вот и хорошо. У меня всё точно так же. Я не считаю, что чувства делают тебя слабым или жалким. Проблема — когда ты их в себе давишь. Вот от этого тебя надо отучить.
Покончив с платком, она взяла с кровати его очки и бережно надела их ему.
— Сейчас я скажу тебе то, что ты сам говорил мне несколько дней назад. Вещь очевидная, но проговорить её вслух не помешает.
Она положила руки ему на плечи.
— Я люблю тебя, Гарри. Даже когда ты превращаешься в лужу слёз. У тебя есть право на срывы — на тебя столько всего навалилось. Но нет права корить себя за это. И нет права винить себя в том, что «неправильно» оплакиваешь родителей. Это процесс. Ты оплакал свою потерю, теперь оплакиваешь их. Уверена, всплывут и другие грани, и с ними ты справишься, когда придёт время. Просто… будь к себе снисходительнее. Договорились?
Гарри притянул её к себе и обнял.
— Ты великолепна, — сказал он ей в волосы.
— Значит ли это «да»? Ты будешь к себе снисходительнее?
— Конечно, — сказал он, с улыбкой отстраняясь. — К тому же вид у тебя такой, будто ты меня сглазишь, если я не соглашусь.
— Да. Сглазила бы. — Она вздохнула и поднялась на ноги. — Ну и денёк выдался, правда?
— Не то слово.
Взмахом палочки она отправила по местам немногие свои вещи, лежавшие не в сундуке, потом уменьшила оба сундука и убрала их в рюкзаки. Закончив, сунула палочку в карман, обернулась и протянула Гарри руку.
— Готов отправиться в Южную Америку и оставить всё это позади?
— Блядь, да, — сказал он и вложил ладонь в её руку.
