Август 2001 года
Гермиона и Рон решили идти от дома Гарри до её квартиры пешком. Ночь была славная, и Гермиона сказала, что хочет подышать воздухом. Жила она больше чем в двух милях от площади Гриммо, так что весь путь они не проходили никогда. Аппарировали с крыльца Гарри в тёмный переулок возле одного из любимых кафе Гермионы. Оттуда до её дома оставалась всего миля. Гермиона уменьшила мантии, сунула в сумочку и взяла Рона под руку.
Она молчала — ничего особенно странного в этом не было. Иногда она уходила в себя, особенно когда что-то обдумывала. Но сейчас Рону позарез нужно было, чтобы она проговаривала вслух то, что там у себя перебирает. С ним. Со своим женихом. Рону сегодня уже несколько раз пришлось напоминать себе, что он её жених, — хотя последние пару недель она притворялась, будто это не так.
Он это ненавидел. Ненавидел, что снова полезла наружу неуверенность, которая, он думал, осталась в прошлом. Ненавидел, что всю жизнь сравнивал себя с Гарри. После войны он с этим по большей части справился. После того как Гарри — с виду мёртвого — вынесли из леса на руках у Хагрида. После того как он сразился с Волдемортом и победил. После того как весь следующий год Гарри наконец пришлось лицом к лицу разбираться с потерями. Ни в один из тех моментов Рон не хотел быть Гарри Поттером. Но теперь ревность вернулась — внезапно и яростно, обрушилась на Рона, точно цунами.
Он покосился на Гермиону и понял, что мысли у неё несутся вскачь.
— Э-э… а ты… — заговорил он, не зная, чем закончит. Эта привычка раздражала Гермиону, но поделать он с ней ничего не мог. Нервничал до чёртиков, хотя и сам толком не понимал почему.
Она повернула к нему голову.
— Что?
— Ты из-за работы переживаешь? Ну, в смысле — чем дальше займёшься?
— О, немного.
— Да. Логично. Ты ведь любила эту работу, верно?
— Да, — печально ответила она, снова глядя вперёд. — Любила.
Некоторое время они шли молча.
— Ты уже думала о том, чего хочешь? — спросил Рон.
Гермиона пожала плечами.
— Вроде того. А ты что думаешь?
— О… ну… — Он нахмурился, обдумывая вопрос. — Может, что-нибудь с книгами? Ну там… редактировать или… подборки составлять для книжного магазина? Есть такая работа?
Гермиона кивнула.
— Да, есть. Но… а что мне вообще искать в работе? — Она снова повернулась к нему; взгляд был напряжённый. — Что — что ты об этом думаешь?
Он видел, что его ответ важен для неё, поэтому несколько мгновений размышлял, прежде чем сказать:
— Ты же гениальная, так? По-моему, тебе нужна работа, где пригодятся твои гигантские мозги и всё, что ты учила в школе. Ну… быть невыразимцем было вроде как в самый раз: они там всякое исследуют. Вот и поискала бы что-нибудь ещё в этом роде.
— Да, — вздохнула она.
Рон нахмурился. Она опять ушла в себя и опять не взяла его с собой. Ему до одури хотелось знать, о чём она думает. Попадались ему упрямые свидетели, из которых удавалось вытянуть больше, чем из неё.
Ему хотелось задать ей тысячу вопросов, но он не знал, с чего начать. Хотелось узнать побольше про её работу. Она с самого начала знала, что потеряет место, или поняла это позже, когда уже поздно было что-то менять? Хотелось узнать побольше про Невилла — как тому удалось выиграть войну. Хотелось узнать, известно ли ей хоть что-нибудь про тамошнего Рона. Дружил ли он по-прежнему с обручёнными Гарри и Гермионой? Встречались ли тамошние Рон и Гермиона?
Но больше всего он хотел знать, что было между ней и Гарри. Часто ли Гарри к ней прикасался? Пару раз в день, чтобы угодить его родителям, — или они разгуливали за ручку по всему чёртову свету? Гарри сказал, что целовал её несколько раз. Сколько именно? И куда? В щёку? В губы? Они что, целовались взасос?
И кровать… Они спали по разным краям, с пропастью посередине, — или Гермиона сворачивалась у Гарри под боком так же, как любила устраиваться рядом с Роном, особенно в те ночи, когда ей снились кошмары? Снились ей кошмары в той поездке? А Гарри? Искали они утешения друг у друга?
Рон не мог придумать, как задать этот вопрос и не выйти при этом ревнивым придурком, который не доверяет невесте, — но знать было нужно. Без подробностей ему рисовалось самое худшее: вот Гермиона пристроилась у Гарри под рукой, и они смотрят, как в небе летят драконы; вот она прячет лицо у него на шее, когда её накрывает от Разрыва в Завесе; вот они прижаты друг к другу на одной метле; вот просыпаются, переплетясь руками и ногами; вот Гермиона запускает пальцы в волосы Гарри, и они целуются.
— Сколько раз ты его поцеловала? — выпалил он вдруг. И в ту же секунду Гермиона куда более спокойно спросила:
— Как прошла встреча с информатором?
Рон замер посреди тротуара.
— О, э-э, ты помнишь? — Чёрт. Она старалась быть милой, а он вёл себя как ревнивый идиот. По шее вверх пополз жаркий румянец. — Хорошо прошла. Спасибо. И прости за… дело не в том, что я не доверяю… просто в голове…
— Три, — тихо сказала она. Глаза у неё были огромные, умоляющие.
Мимо протиснулся магл примерно их возраста, чуть не сбив Рона с ног. Рон взял Гермиону под локоть и отвёл к краю тротуара, к стене тёмного кирпичного дома.
— Три?
Гермиона прислонилась к стене и закусила губу.
— Быстрые поцелуи в щёку или в уголок рта… им я счёт потеряла, но их не было… э-э… слишком много. — Она отвела глаза и уставилась на их ноги. Рон чувствовал, как она дрожит под его рукой. — Но поцелуи, настоящие поцелуи, — их было три.
Три. Рон не знал, много это или мало. Честно говоря, всё, что больше нуля, — уже слишком. Не должны они были, блядь, целоваться! Могли бы отговорку придумать — сделать вид, что поссорились. Гермиона гениальна. Уж что-нибудь бы да сообразила. «Если бы захотела», — шепнул голос где-то на задворках сознания.
Он сжал кулаки.
Плечи Гермионы дёрнулись, и Рон увидел, как на землю упало несколько слезинок. Сердце разлетелось вдребезги. Он стиснул кулаки ещё крепче. Так, что утром ладони наверняка будут болеть.
— Ты ведь ещё не всё мне сказала? — Голос вышел мягким, хотя внутри всё кипело от ярости, — и это было лучшим доказательством того, как сильно он её любит.
Она кивнула и медленно подняла голову. В прекрасных карих глазах стояли слёзы. Жестоко было, до чего она красива. Волосы собраны в высокий пучок — она всегда так закалывала их на работу, — но несколько завитков выбились и обрамляли лицо. Губы полные и темнее обычного: она весь вечер нервно их кусала. А глаза, широко раскрытые, блестели в свете уличных фонарей.
Впервые с самой помолвки у Рона мелькнуло чувство, что она ему не принадлежит. Накатила такая тоска, что сдавило горло и приходилось заставлять себя дышать. Он протянул руку и провёл кончиками пальцев по её щеке. Она не вздрогнула — и в груди чуть отпустило. Не всё кончено. Ему по-прежнему можно к ней прикасаться. Она ещё его. «Пока что», — добавил тот же мрачный голос.
Остаток пути до квартиры Гермионы они прошли в молчании. Внутри Гермиона достала мантии из сумки, вернула им нормальный размер и повесила в стенной шкаф в прихожей. Возилась она нарочито долго, оттягивая неизбежное как только могла.
Пора было заканчивать с Роном. Там, в другом мире, она так и не решила, как поступит. Знала, что любит обоих — и Гарри, и Рона, — и собиралась подождать и посмотреть, что почувствует, когда снова увидит Рона. И ровно через две секунды после того, как обняла его, поняла. Это были не те руки. Она прижалась крепче, пытаясь нашарить то, чего в этом объятии не хватало, — но там ничего не было. И, честно говоря, не удивилась.
И теперь предстояло ему сказать. Рона расстроила мысль о поцелуях с Гарри — а ведь это была мелочь по сравнению с остальным. Как объяснить, что тревожиться Рону надо не о том, что соприкасались губы и кожа, а о том, что соприкоснулись души?
«Я знаю, что родственные души существуют, потому что ты — моя».
Её захлестнула волна горя, к глазам подступили слёзы. Но сорваться сейчас было нельзя. Дело слишком тонкое, тут нужна осторожность. Почему она раньше не дала себе всерьёз подумать о таком исходе? Успела бы подготовить речь.
— Гермиона? — Рон стоял в коридоре, настороженно глядя на неё.
Она выдавила слабую улыбку и кивнула на диван; мысли неслись вскачь. Нельзя, чтобы Рон свалил всё на Гарри. Свалит, конечно, — но будет неправ. Потому что дело было в Гарри и всё-таки не в Гарри. Да, Гарри подходил ей больше, и да, любила она его сильнее, чем Рона, — но главная беда была в том, что в их с Роном отношениях зияли дыры. Огромные. А то, что Гарри мог их закрыть, — это, в общем-то, дело десятое. Рон должен был это понять. Иначе он никогда не простит Гарри, а Гарри тогда… ну, Гарри никогда не простит её.
Гермиона села на диван, а Рон устроился напротив, на журнальном столике: её ноги оказались между его длинных, и он осторожно положил ладони ей на колени.
— Что ты хочешь мне сказать? — Он включил то самое отстранённое спокойствие, которое освоил на обучении мракоборцев: без него было бы не удержаться от паники — она часто-часто моргала, сдерживая слёзы.
Она накрыла его ладони своими и тихо спросила:
— За что ты меня любишь?
— Что? Ты думаешь, я тебя не люблю?
— Я знаю, что ты меня любишь. Я просто хочу знать — почему.
Рон шумно выдохнул. Чутьё подсказывало: что бы он ни сказал, это ничего не изменит. Но он всё равно попробовал.
— Ты гениальная, это и так ясно. Красивая, до чёртиков внушительная… скорее даже страшная. — Он слабо улыбнулся и сжал её колено. — А ты за что меня любишь?
Она ответила на улыбку, но та была такой печальной, что больше походила на гримасу.
— Я люблю твою преданность. Твою храбрость. То, что ты весёлый и заботливый. Но…
— Слово «но» никогда не сулит ничего хорошего, особенно в таком контексте, — вставил он.
Гримаса стала ещё горше.
— Мне кажется, нам не хватает мелочей.
— Чего?
Она тяжело вздохнула.
— Я люблю тебя. Люблю то, какой ты человек, твой характер, — но не то, как ты выглядишь во сне. Не то чтобы мне это не нравилось, я просто… никогда не замечала. И не то, как у тебя голос лезет вверх, когда ты нервничаешь, и не все оттенки твоих глаз и что они значат. О таких вещах я ни разу не задумывалась, и мне кажется… мне кажется, у тебя так же. Думаю, мы любим друг друга вообще, в целом, но упускаем все детали.
— К чему ты клонишь?
Она замолчала и снова принялась кусать губу.
— Говори уже, — надавил он.
— В том другом мире я увидела, что всё могло быть иначе. Я всё это время думала, что наш путь — единственный, но я… я ошибалась.
— Ты про Гарри? Другой путь… это ты замужем за Гарри, да? Это он как-то по-особенному выглядит во сне и у него глаза меняют цвет?
Она подалась вперёд и вцепилась в его руки.
— Забудь о Гарри. Подумай только про нас. Я говорю о том, что там, в другом мире, увидев жизнь тамошней Гермионы, я… я захотела другого.
— Кого-то другого, — поправил он, и в груди снова вспыхнуло пламя.
— Неважно. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь той, которая будет хотеть тебя — без всяких сомнений.
— Сомневаться — это нормально. У меня тоже бывают сомнения.
— Я так не думаю. Джеймс и Лили — они никогда не сомневались. Как только они решили быть вместе, всё — они оба знали, что это правильно. У нас так не было. Мы нервничали с самого начала.
Рон выдернул руки из-под её ладоней и отодвинулся вбок, чтобы не сидеть прямо напротив.
— И что теперь? Смоталась в поездку — и всё, с нами покончено, а мне ты втираешь, что Гарри тут ни при чём? Не ври, Гермиона. Это всё из-за Гарри. У тебя всегда всё упирается в Гарри, разве нет?!
— Может, и в Гарри. Может, так было всегда. Скажи мне, Рон, почему ты захотел быть со мной? Из-за меня самой? Или потому, что думал, будто я принадлежу Гарри? Потому что тамошний Рон — он не хотел быть с Гермионой. Они все трое по-прежнему дружили, но в том мире, где Гарри был обычным парнем, а не Избранным, Рон никогда не проявлял к Гермионе интереса.
— Я того Рона знать не знаю! — заорал он в ответ. — Ты серьёзно спрашиваешь с меня за то, что он там натворил? Бред какой-то!
Гермиона стиснула зубы и скрестила руки на груди.
— Хватит ходить кругами, скажи прямо, Гермиона. Ты любишь Гарри! Ты нашла этот альтернативный мир и что сделала? Нарушила все правила своего отдела, чтобы взять с собой Гарри! Рискнула любимой работой ради него! Мне ты даже сначала не сказала! А потом тебя якобы заставили остаться на две недели дольше, чем ты хотела, потому что мы все знаем, как «легко» тебя уговорить на то, чего ты не хочешь.
Потом тебе пришлось изображать невесту Гарри. Вот ведь наказание! Пришлось для них играть пару, а куда деваться, — и вот вы уже обнимаетесь, лижетесь и кто знает что ещё? А потом у тебя хватает наглости вернуться и убеждать меня, что это у нас в отношениях проблемы?! За какого идиота ты меня держишь?!
— Прости, Рон. Я…
— О, отлично, тебе жаль. Это сразу всё исправляет, — огрызнулся он.
Она только уронила лицо в ладони.
Рон вскочил и заходил по комнате. Она не отрицала. Он ждал, что она скажет хоть что-нибудь — хоть что-то, что всё исправит, — но она только плакала в ладони.
— Чёрт возьми, Гермиона! Твою мать! Так вот что случилось? Ты мне изменила? Поэтому ты плачешь?
Она молчала. Это было хуже всех допросов, на которых он когда-либо бывал, вместе взятых. Хотелось встряхнуть её, влить в неё Сыворотку Правды — что угодно, лишь бы она сказала, о чём думает.
— Там было больше трёх поцелуев, — напирал он. — Ты изменила. Ты сама это признала. Ты, блядь, забыла про меня, про Джинни и… и… и что? Ты с ним переспала? Это то самое «важное», о чём ты не хочешь мне говорить?
— Нет, — сказала она, наконец отнимая руки от лица. — Конечно нет.
— Тогда в чём дело?! О чём ты молчишь?
— Гарри влюбился в меня! — выкрикнула она, вскакивая на ноги. — Он не хотел, это просто… случилось.
— Что? — Рона окатило облегчением. Они не спали? Гарри просто понял, что любит её? А она не сказала, что любит его в ответ. Это ведь уже что-то, верно?
— Где-то по пути он осознал, что больше не хочет быть с Джинни. Он сказал, что хочет быть со мной, и…
Он пересёк комнату и остановился прямо перед ней.
— Вы не спали?
— Нет.
Рон покачал головой — рассудок только-только догонял чувства. Она с ним расстаётся. Пыталась убедить его, что у них всё плохо. А теперь ещё и это, про Гарри…
— Значит, он всю поездку твердил тебе, как сильно тебя любит, а потом… что? Вы состряпали план, как бросите меня и Джинни, когда вернётесь? Чего ж не сделали этого прямо за ужином? Так оно куда сподручнее.
— Рон, всё было не так. — Она схватила его за предплечья. — Послушай, ладно?
Рон фыркнул. Она наконец была готова говорить, а он уже не мог слушать. Его трясло от еле сдерживаемой ярости: он представлял, как Гарри говорит Гермионе, что любит её, что хочет быть с ней, что ей надо бросить Рона ради него.
— Мне не нужны подробности, — прошипел он. — Просто скажи: что это? Всё кончено? Ты выбираешь его?
— Всё не так, Рон.
— Просто ответь мне! — Он вырвался из её хватки. — Ты хочешь быть с ним или со мной?!
— Мы с тобой не подходим друг другу! Мы всё время не в ладу. Ты вечно объясняешь свою точку зрения, я — свою, и мы из последних сил ищем компромисс, и это тяжело. Тяжелее, чем должно быть. Ты не можешь этого не видеть. Мы оба заслуживаем лучшего.
— Такого, как Гарри, — буркнул он.
Она продолжала, словно не слыша его:
— Ты заслуживаешь той, которая тебя понимает, а я заслуживаю того, кто понимает меня, — и друг для друга мы не те люди.
— Но Гарри именно такой человек.
— Дело не в Гарри!
— Тогда скажи мне, что ты не любишь его в ответ! Скажи, что не бросишься в его объятия, как только уйдёшь от меня!
— Дело в нас! Ты можешь хоть на две секунды перестать орать про Гарри и послушать меня?!
Рон несколько секунд свирепо смотрел на неё, тяжело дыша, потом развернулся и зашагал в прихожую. Рванул дверь шкафа, сорвал мантию с вешалки. Надевать не стал — на такую тонкую работу злости было слишком много.
Гермиона встала перед ним; по щекам беззвучно текли слёзы.
— С меня хватит, — хрипло сказал он. — Это конец, да? Я ничего не могу сказать, чтобы ты передумала?
— А ты бы… если бы мог? — прошептала она.
И тут слёзы, которые Рон сдерживал, хлынули потоком, обжигая раскрасневшееся лицо.
— Не надо, — выдавил он. Слово вышло как придушенный стон. — Не смей так. Ничего у нас, блядь, не было сломано! У нас всё было нормально. Это ты всё сломала — не я.
Гермиона потянулась к нему, но он отпрянул.
— Рон, подожди…
Он дезаппарировал, не дав ей сказать больше ни слова.
Наутро Рон просыпался долго и тяжело, что было странно: обычно вставать по утрам ему было легко. Особенно когда в воздухе пахло едой, как сейчас. Пока мозги улиточным ходом соображали, где он вообще находится, он застонал и выполз из кровати. Кровать была не его.
Тут он заметил, что на нём обычная одежда, а не пижамные штаны, в которых он привык спать. Взгляд метнулся к прикроватной тумбочке: полстакана воды, а палочки нет.
Он лихорадочно захлопал себя по карманам, перерыл постель — и нашёл её запутавшейся в простынях. Едва пальцы сжали истёртую рукоять, вчерашний вечер наконец вернулся к нему целиком. Рон застонал снова, куда громче, и сел на край кровати.
Гермиона его бросила. Ради Гарри. К горлу подкатило; он схватил со стола стакан и залпом допил воду. Тело не могло выбрать, что чувствовать: в глазах стояли слёзы от горя, кулаки сжимались от злости, а затылок горел от стыда. Блядь.
Он повалился на спину и уставился в потолок. Потолок гостевой спальни в квартире Джорджа, дошло до него. Он завалился сюда сразу после того, как вчера двинул Гарри: к себе идти не хотел, чтобы не сталкиваться с соседом по квартире, полным придурком. Вообще-то не придурком. Просто новичок-мракоборец, помешанный на Гарри, а Рону вчера не хотелось видеть ещё кого-то, кто предпочитает Гарри ему.
«Она выбрала Гарри».
Горячие слёзы покатились по лицу, падая на смятые простыни под головой. Гермиона — первая ведьма, которую он по-настоящему полюбил, единственная, кого он вообще когда-либо любил. Его лучшая подруга. Гениальная, красивая, заботливая, смелая, могущественная Гермиона. Она всегда была на голову выше него — это он знал, — но думал, что он ей на пользу. Думал, что помогает ей успокоиться и радоваться жизни. Но и Гарри это умел. Это… и много чего ещё.
«Мы оба заслуживаем лучшего».
Она имела в виду, что это она заслуживает лучшего. И нашла. В его чёртовом лучшем друге. В друге, обручённом с его сестрой!
— Твою мать! — закричал он, вбивая кулаки в глазницы. — Блядь!
— У нас тут принято говорить просто «доброе утро», — раздался бодрый голос в дверях.
— Доброе утро, Анджелина, — горько отозвался Рон, не отнимая рук от лица.
— Я приготовила завтрак.
— Нет, спасибо, — простонал он.
— С каких это пор ты отказываешься от еды?
Рон отнял ладони от лица и посмотрел на неё с усмешкой.
— Уверен, Джордж тебе рассказал.
— О том, что вы с Гермионой расстались? Да. Но всё равно, тебе нужно поесть. И разве тебе не пора на работу?
— Чёрт. — Рон глянул на часы. Ну прекрасно, до работы ещё целый час. А там — стол, который у них с Гарри один на двоих. — Просто охуенно.
— Ну и лексикон у тебя, — сказала Анджелина, печально улыбаясь и глядя, как Рон сползает с кровати. — Мы как раз делаем товар против этого. Конфета, после которой несколько часов не можешь выругаться. Вместо этого выдаёшь что-нибудь вроде «ох, ёлки-палки» или «ёшкин кот».
— Вообще-то звучит забавно.
Она повернулась и повела его по коридору на кухню.
— Ага. Задумывали как хохму для школьников, а оказалось, есть и другой рынок: взрослые, которые хотят перестать материться при маленьких детях. — Она многозначительно вскинула бровь.
— Она перестала это говорить, — буркнул он, усаживаясь за стойку.
Анджелина хмыкнула и пододвинула к нему тарелку с едой.
— Джордж как раз там сидит. — Она кивнула на закрытую дверь справа, за которой была их с Джорджем лаборатория. — Рецепт ещё сырой. Послевкусие какое-то странное, как будто скунса лизнул.
Словно по команде, из лаборатории донеслось: «Ай!»
— Ты в порядке, милый? — крикнула Анджелина.
— Да, — отозвался тот. — Рон встал?
— Ага. Выглядит бодрячком. — Она подмигнула Рону, а тот высунул ей язык.
— Не сомневаюсь. Сейчас буду — только нейтрализую этот морозник.
Рон едва удержался, чтобы не закатить глаза. Иногда он гадал, не служит ли Джорджу список 39 самых смертоносных веществ подсказкой, что бы ещё такое впихнуть в товар, — просто из спортивного интереса, а вовсе не ради магических свойств.
Анджелина села рядом с Роном у стойки и принялась потягивать кофе из огромной кружки. Слегка привалилась к его плечу.
— Мне жаль.
Рон только буркнул что-то и принялся заталкивать в себя еду — обычно от этого становилось легче. На этот раз не стало, но тарелку он всё равно вычистил. Джордж вышел из лаборатории как раз тогда, когда Рон доедал последний кусок бекона.
Он двинулся прямиком к Рону и принялся втирать ему в тыльную сторону ладони какую-то мазь.
— Эй! Это ещё что? — вскинулся Рон и попытался отдёрнуть руку: от места, где прошлись пальцы Джорджа, растекалось холодное покалывание. Джордж держал крепко, и вырываться было больно. Той самой рукой Рон вчера ударил Гарри — она распухла и посинела.
— Помолчи, — пробормотал Джордж и не отпустил руку брата, пока не втёр всю золотистую пасту.
Отпустило мгновенно.
— О, э-э, а неплохо. Спасибо, — буркнул Рон, сжимая и разжимая совершенно здоровую теперь кисть.
— Как ты? — спросил Джордж; вид у него был непривычно серьёзный.
Рон ответил лишь коротким кивком. Прошлой ночью он битый час проплакал у брата на плече, но обсуждать это было незачем. Как будто сам Рон не делал для Джорджа того же сотню раз в те месяцы после гибели Фреда.
Джордж крепко стиснул его плечо.
— Вечером идём в паб, сразу как освободишься. Пошлю сову Ли. Хочешь… — Он умолк.
Рон догадался: Джордж хотел спросить, не позвать ли кого-нибудь ещё, но тут вспомнил, что близкий друг у Рона, по сути, был один. Гарри. Который его предал. Который украл его, блядь, невесту. Рон уставился в столешницу и часто заморгал, отгоняя новый приступ слёз.
Когда он снова поднял глаза, то поймал печальный взгляд, которым обменялись Джордж и Анджелина. Хорошая они были пара. Рон радовался, что брат нашёл ту, с кем можно заново отстроить жизнь. Ту, кто выдерживает качели между его обычной лёгкостью и чёрной тоской.
— А вы смотрите, как другой спит? — брякнул Рон, не успев сообразить, до чего глупо это звучит.
— Что? — переспросила Анджелина, а Джордж фыркнул в кофе.
Рон вздохнул. Ну ладно, раз уж влез — пусть хоть ответят.
— Гермиона сказала, что нашим отношениям не хватало «деталей» — что бы это, блядь, ни значило. Сказала, мы любили друг друга «в общем», а вот всякие мелочи не любили… ну, как мы выглядим во сне, или оттенки глаз, или… не знаю, всякую такую хрень. Но она просто, блядь, спятила. Ищет отговорки, чтобы быть с Гарри. Он ей нужен потому, что он — Гарри Поттер. Куда мне с этим тягаться. И если я никогда особо не пялился на то, как она спит, это ещё не значит, что мы друг другу не подходим. Понимаете?
Джордж и Анджелина снова переглянулись.
— Тут много чего можно обсудить, Рон, — начал Джордж, потирая затылок.
— Ну давай. Обсуждай.
— Ладно, — отозвался брат тоном, в котором ясно читалось: «Сам напросился». — Во-первых, если Гермиона и правда уходит от тебя к Гарри, то не потому, что он Гарри Поттер. Думай о ней хоть немного лучше. А детали… — Он вздохнул и посмотрел на Анджелину. — Не скажу, что я хоть раз разглядывал Анджелину во сне, но… детали её я знаю. Например, разницу между улыбкой «я чего-то хочу», улыбкой «я кое-что знаю» и улыбкой «я кое-что натворила».
Анджелина просияла.
— Я тоже про Гермиону всякое знаю, — возразил Рон. — Она моя лучшая подруга. Я знаю, какой у неё делается взгляд перед тем, как она сорвётся. По плечам вижу, на нервах она или злится. И когда она устала, тоже вижу. Глаза стекленеют, и её ведёт из стороны в сторону.
— Это всё плохое, — заметила Анджелина. — Может, ты и начал всё это подмечать — как защиту.
— Нет, — отрезал он. — Я и другое знаю. Например… какой она любит чай. Её любимое кафе. Какие именно ручки ей нравятся и в каких магловских магазинах они продаются.
— Но это просто…
— Вы на чьей стороне вообще?!
— Мы на твоей стороне, — спокойно ответил Джордж. — Конечно, мы с тобой, Рон. Но, честно говоря, ты подумай насчёт этих самых «сторон». Нельзя разве пережить разрыв так, чтобы никаких сторон не было? Ты правда собираешься больше никогда не разговаривать с Гарри и Гермионой?
— Да. — Но, уже произнося это, он почувствовал, как перехватило горло.
Их прервала сова, объявившаяся в окне. Все сразу узнали Поллока — новую сову мамы и папы, которую Джордж купил им в прошлом году. Джордж открыл окно и забрал письмо из клюва птицы, а Анджелина скормила сове несколько корочек тоста со своей тарелки.
Джордж нахмурился, читая.
— Что там? — спросил Рон, боясь худшего. Что-то случилось, кто-то ранен. Или ещё хуже, кто-то…
— Все живы-здоровы, — отмахнулся Джордж. Он положил записку на стойку. — Это насчёт Джинни. Они с Гарри расстались вчера вечером.
— О. — Рон встал, чтобы отнести тарелку в раковину. Рука дрожала, вилка тихонько звякала о фарфор. Он до последнего надеялся, что Гермиона ошиблась. Что она всё не так поняла: что Гарри её на самом деле не любит, что его просто накрыло от встречи с родителями.
Рон уже нафантазировал, как сегодня на работе они с Гарри наконец поговорят. Гарри всё прояснит, ему будет неловко за то, что он дал Гермионе повод так думать, и он заверит Рона, что «разрыв» с Гермионой — это просто ссора, каких у них было полно, и они её переживут. Рону придётся извиниться за удар, но Гарри простит. Он поймёт.
Только это была глупая фантазия. Гарри порвал с Джинни. Теперь они с Гермионой свободны и могут быть вместе. Тёмный страх, который Рон годами носил в сердце, наконец сбывался.
Рон утёр глаза рукавом и заторопился к входной двери.
— Мне надо перед работой заскочить к себе. Спасибо за… ну, вы поняли.
— В паб всё ещё идём? — спросил Джордж.
— Да. Приду сразу после работы.
В переполненном лифте по дороге в офисы мракоборцев на втором этаже Рон начал жалеть, что вообще вышел сегодня на работу. Он был не готов видеть Гарри. От одной мысли начинало трясти. Надо было сказаться больным. Но у него горел отчёт по делу, а на вторую половину дня была назначена засада вместе с Джонсом. Откажись Рон — и Джонс застрянет с Рантом, этим старым занудой, и потом неделями будет ныть Рону в жилетку.
Рон справится. Пережил же он чёртову войну, а потом обучение. Выдержит и несколько часов неудобства. Несколько часов рядом с лучшим другом — который его предал, — который две недели проторчал в другом мире, спал с Гермионой, нашёптывал ей, как сильно её любит, и уговаривал бросить Рона.
К тому времени, как бесстрастный голос в лифте произнёс: «Уровень второй — Отдел обеспечения магического правопорядка», Рон весь кипел от злости. Щёки и уши пылали, от этого делалось ещё неловчее, и жар растекался дальше. Рон вышел из лифта вместе с парой адвокатов и остановился сбоку в коридоре, чтобы несколько раз глубоко вдохнуть и успокоиться.
Он не хотел, чтобы Гарри видел его взвинченным, но сколько ни дыши — Гарри всё равно поймёт. Гарри знал его лучше всех. Кроме Гермионы. Он вспомнил её вчерашнее лицо — и пришлось часто заморгать, чтобы не расплакаться. И слова вспомнил.
«В том другом мире я увидела, что всё могло быть иначе… Я заслуживаю того, кто понимает меня… Я всё это время думала, что наш путь — единственный, но я… я ошибалась».
— Блядь, — пробормотал Рон себе под нос.
Он с силой хлопнул ладонью по стене. Мимо шли две молодые ведьмы — обе подскочили. Рон только свирепо зыркнул на них. Полный пиздец. Обычно, когда ему бывало так плохо, он шёл к Гарри. Гарри всегда был рядом, всегда. Сколько же дерьма он стерпел от Рона за эти годы — и всё равно ни разу не ушёл. Уходил как раз Рон, идиот. Не Гарри.
А ведь он обещал себе, что больше никогда Гарри не оставит. Чёрт, да он и самому Гарри это обещал. Тот разговор помнился до сих пор. Через несколько ночей после финальной битвы, в одной из спален мальчиков Гриффиндора. Оба лежали и смотрели в красные балдахины, и Рон просил прощения за то, что бросил Гарри и Гермиону во время охоты за крестражами.
Он был на грани слёз, когда просил прощения за то, что сомневался в Гарри, — не только во время войны, но и на четвёртом курсе. Рон извинился за каждый свой проступок, какой сумел вспомнить, потом за все, каких не вспомнил, и под конец твёрдо пообещал больше никогда не бросать Гарри, что бы ни случилось.
Но теперь… Ну уж тут-то исключение. Гарри предал его самым гнусным образом. Как такое простить? Он вдохнул в последний раз и расправил плечи, готовясь к неизбежному столкновению.
Но Гарри за столом не было. И сумка его даже не висела на крючке на стене. Странно. Он никогда не пропускал работу. Даже когда подхватил ту жуткую простуду несколько месяцев назад: просто влил в себя Бодрящее зелье и весь день проверял записи летучего пороха, а из ушей у него струйками шёл дым. Рон не успел решить, есть ли ему до этого дело настолько, чтобы порасспрашивать про Гарри, — через весь зал его окликнул Робардс.
— Уизли! Джонс! Лоусон!
Рон поднялся — и тут увидел Гарри, выходящего из кабинета Робардса. На нём была обычная одежда: серые брюки и простая чёрная мантия вместо формы мракоборца — вот что Рон отметил первым делом. Вторым делом он отметил, что выглядит Гарри как полное дерьмо. Под глазами залегли глубокие синие круги, волосы торчали ещё безумнее обычного, и он сутулился — совсем на него не похоже.
В груди у Рона само собой сжалось. «Ты что делаешь? Плевать тебе на этого придурка! Он тебя предал». Но внутренний голос звучал слабо. Оказалось, ненавидеть Гарри куда проще, когда тот не стоит прямо перед тобой с видом ещё более несчастным, чем ты сам.
— Уизли! — повторил Робардс.
— Иду, шеф.
В следующий миг Рон уже стоял рядом с Гарри; Джонс и Лоусон встали по другую руку от него. Через плечо у Гарри была перекинута сумка — тоже странно. Он что, уходит? Он же только что пришёл. Пытливый взгляд Рона он подчёркнуто не замечал и смотрел только на Робардса.
— Поттер увольняется. Вы трое заберёте его дела, — грубо бросил Робардс.
— Погодите, что?! — вклинился Рон.
Гарри смотрел прямо перед собой.
— Разберитесь со всем, пока Поттер не ушёл, — велел Робардс, сердито глядя на Гарри; тот смотрел в ответ упрямо.
— Ты уходишь, дружище? — спросил Джонс, когда Робардс вернулся в кабинет. — Почему? Мы же только закончили обучение.
Гарри пропустил вопрос мимо ушей и вытащил из сумки пачку пергаментов. Протянул их Лоусону — и того, похоже, ничуть не тронула новость, что Гарри Поттер, самый знаменитый мракоборец отдела и лучший из новичков без всяких скидок, увольняется.
Впрочем, Лоусона вообще мало что пробирало. Рон как-то видел, как на этого волшебника напала баньши: остальные попадали на пол, отчаянно зажимая уши, а Лоусон невозмутимо наколдовал себе наушники, надел их, достал из-под мантии Смехотворное зелье и влил его в баньши, глазом не моргнув, пока та впивалась ногтями ему в руки. Этого человека трудно было чем-то пронять — в том числе и известием, что Гарри Поттер больше не мракоборец.
— Я сегодня утром расписал заметки по каждому делу, сами увидите, — говорил Гарри. В голосе не было ни капли чувства — так он разговаривал на допросах. Рон ещё несколько раз попытался поймать его взгляд, пока тот растолковывал свои записи — такие подробные, что к концу Рон уже не сомневался: без Гермионы тут не обошлось.
Стоило этой мысли оформиться, как недавняя жалость к Гарри испарилась, мгновенно сменившись злостью. Неужели Гермиона вчера была у Гарри? Ночевала у него? Потому он и выглядит таким измотанным?
Нет. На человека, который «всю ночь трахался», Гарри не походил. Скорее уж он всю ночь проревел. И Рону снова стало его жаль. Но Гермиона-то всё равно могла там быть. Утешать его, гладить по спине, пока он плачет, греть ему постель. В груди у Рона снова полыхнуло. Блядь. Он не знал, какие чувства у него всё это вызывает.
И теперь Гарри увольняется? Гарри? Который вкалывал больше всех и прошёл программу обучения в рекордные сроки? Гарри, самый молодой мракоборец, когда-либо взявший преступника в одиночку? Гарри, мать его, Поттер, волшебник, который убил долбаного Сами-Знаете-Кого?
— Будут вопросы — обращайтесь, — сказал Гарри, — но, по-моему, там есть всё, что нужно.
— И это всё? — спросил Джонс. — Ты вот так просто… уходишь?
— Да, — ответил Гарри. Он развернулся, чтобы уйти, но Рон перехватил его за руку.
Гарри посмотрел на его руку, потом поднял глаза — впервые за день встретился с Роном взглядом. Зелёные глаза утратили привычную остроту, но всё равно буравили сильнее любого обычного взгляда. Гарри вопросительно вскинул бровь. Рон ничего не сказал; тогда он коротко кивнул, высвободил руку и, не проронив ни слова, зашагал к лифту.
— Уизли! — окликнул Робардс, возникая в дверях кабинета с развёрнутой служебной запиской в руке. — Так, министр вызывает тебя к себе. Живо.
— О, э-э, хорошо.
С каких это пор Кингсли хочет встретиться с Роном? Что, блядь, происходит?
