День десятый
— Так, вот идут двое, бок о бок! — кричал Джеймс, стараясь перекрыть топот копыт.
— Готов? — отозвался Гарри.
Джеймс кивнул, и оба во весь опор бросились на двух эрумпентов, что неслись плечом к плечу через большую поляну. Гарри рванул к дальнему, попытался набросить верёвку на огромный рог посреди лба и вскочить зверю на спину. На широкую спину он попал — подкинул себя в воздух коротким всплеском беспалочковой магии, — но верёвка не зацепилась за рог, и держаться было не за что. Через несколько мгновений он соскользнул, а зверь помчался дальше.
Стряхивая красную пыль с одежды, Гарри смотрел на отца. Тому верёвку набросить удалось, и он радостно вопил, пока эрумпент нёс его к краю поляны. Когда зверь остановился попить воды, Джеймс съехал по его боку и зашагал обратно, перекинув верёвку через шею.
Огромная рука вздёрнула Гарри за плечо. Воздух вокруг задрожал от низкого хохота стоящего рядом великана.
— Этот был больше остальных! — стал оправдываться Гарри. Великан только хохотал.
Утром Гарри и Джеймс объяснили великану у входа, что это они вчера схватили преступников, — и тот позвал одного из приятелей и настоял, чтобы им устроили особую экскурсию по округе. Морад, их проводник (и тот самый великан, что сейчас хохотал над Гарри), и научил их этой игре с эрумпентами. Игра оказалась на удивление весёлой.
Гарри нравилось, как в ней сходятся ловкость и физическая форма. Нужно было бежать на пределе, чтобы догнать эрумпента, изловчиться и накинуть верёвку на рог, всплеском магии заскочить зверю на спину — а потом держаться, пока тот мчит во весь опор. Примерно как полёт на очень большой и очень непослушной метле. Гарри с отцом добавили сюда соревнование, и стало ещё веселее.
Что и говорить, день выдался отличный. Они с отцом много смеялись и по-настоящему сблизились — именно то, что нужно было Гарри после тяжёлой прошлой ночи.
Гарри посмотрел на ведьм: они сидели у пруда на другой стороне поляны и кормили стаю разноцветных птиц особыми семенами, что дал им Морад. Прищурившись и заслонив рукой солнце, он увидел, что мама машет ему.
Гермиона же нарочито отводила взгляд, делая вид, будто целиком поглощена маленькой птицей в ладони. А может, и не делала вида — может, он просто приписывал ей собственную неуверенность. Он помахал маме в ответ; Гермиона по-прежнему смотрела перед собой. Гарри вздохнул. Он уже не знал, что о ней думать.
Прошлой ночью он несколько минут держал её в объятиях, гладил по волосам, слушал дыхание — а потом заставил себя отпустить. Но она не отодвинулась на свою половину кровати. Наоборот, прижалась ещё крепче. Так и уснули, а утром он проснулся в путанице кудрей, рук и ног.
Гермиона вылетела из кровати — быстрее, чем Тедди, когда Гарри объявлял, что пора купаться, — и густо покраснела. Пробормотала что-то — мол, это неправильно и больше так нельзя, — и скрылась в душе. А в голове у Гарри орал голос: «Это невеста Рона! Что ты, блядь, творишь?!»
Надо было разобраться, что между ними происходит, пока не случилось чего-то серьёзного. Всё становилось только хуже. Гарри боялся, что если они продолжат делать вид, будто ничего нет, то следующим утром окажутся в таком же, а то и более компрометирующем положении.
Обычно Гермиона первой заводила разговор о таких вещах. Прямота и резкость — это Гарри в ней всегда нравилось. Но сейчас она твёрдо решила ничего не замечать. И совсем уж не по-гермионовски было говорить одно, а делать другое. Дисциплинированнее человека Гарри не знал — а тут она словно не могла держаться от него подальше. Это чувство было ему знакомо.
Из всего этого он заключил: её застигло врасплох не меньше, чем его, и чувства у неё такие же неожиданно сильные. Но можно ли настолько влюбиться всего за неделю? Наверное, нет. Зато можно десять лет медленно влюбляться в человека, пряча это от самого себя, — а потом правда откроется и ударит всей силой накопившихся чувств, как поезд.
Но… что теперь? Он что, вернётся и скажет Рону и Джинни, что за миг, который для них пролетел незаметно, они с Гермионой провели две недели в поездке с его родителями и поняли, что нравятся друг другу? Да и согласится ли Гермиона? А что будет дальше? Придётся отменять свадьбы. Рон снова бросит Гарри и Гермиону — на этот раз, наверное, навсегда. Джинни больше никогда с ними не заговорит, а остальные Уизли встанут на сторону Рона и Джинни.
И вот так они с Гермионой останутся одни. Может, кто-то из друзей поймёт и не отвернётся — Луна, Невилл, — но и только. А если Гарри всё проебёт? Он не очень силён в отношениях. Если Гермиона уйдёт, то… останется только он. Знакомое тёмное, всепоглощающее чувство одиночества уже грозило захлестнуть его при одной этой мысли. Даже здесь, на солнечной поляне, ему стало холодно, и он инстинктивно обхватил себя руками.
Стоило подумать об этом подольше — и становилось страшно. Но это лишь подтверждало: чувства, которые он переживал в этом теле, — его собственные, а не другого Гарри. За всю поездку он не испытал ни одной чужой эмоции. Почему влечение к Гермионе должно быть исключением? Он был уверен: оно перенесётся и в их мир, когда он вернётся в своё тело.
И ещё Гарри знал: дома, когда он потеряет эту версию родителей и его накроет новый виток горя, рядом он захочет видеть только одну ведьму.
Мысли оборвал вернувшийся отец. Джеймс хлопнул его по плечу.
— В следующий раз повезёт больше.
— Напоминаю, что первые два раунда выиграл я. — Гарри натянул улыбку и только потом повернулся к Джеймсу: тот вытирал пот со лба тыльной стороной руки.
— Конечно, выиграл. Ты моложе. Но я наконец-то втягиваюсь… а ты выдыхаешься. Мракоборцы разве не должны быть в форме получше?
Гарри закатил глаза.
— Ладно, следующий вопрос, — сказал Джеймс, пока они шли обратно к верхней части поляны, где Морад загонял для них ещё нескольких эрумпентов. — Что ты делал в свой последний день рождения?
Джеймс весь день задавал Гарри такие вопросы. Какое у него любимое лакомство, какой любимый предмет в школе — и бесконечные подробности про матчи по квиддичу. Он пришёл в ужас, узнав, сколько раз отменяли сезон и что на пятом и шестом курсах, когда Гриффиндор брал кубок, Гарри не пускали играть в финале.
Приятно было, что Джеймс возмущается за него, но ещё приятнее — что Джеймсу хочется его узнать. Гарри не был его сыном, но Джеймса это не останавливало: он расспрашивал — и, похоже, искренне.
Гарри остановился, пытаясь вспомнить последний день рождения — всего-то несколько недель назад. Всё, что было до этой поездки, казалось безумно далёким, но о времени он старался думать как можно меньше. О том, как оно идёт и что через несколько дней придётся прощаться.
— В тот день я работал, но вырвался на обед с Гермионой и Роном в Косом переулке. А вечером была небольшая вечеринка в «Норе». С тортом и, конечно, игрой в квиддич.
Джеймс одобрительно кивнул.
— А ты? — спросил Гарри. — Что ты делал в свой последний день рождения?
Джеймс потёр затылок, припоминая.
— О, я утащил твою маму на матч по квиддичу. «Торнадо» против «Гарпий».
У Гарри всё перевернулось внутри при упоминании команды Джинни.
— Кто выиграл? — спросил он как можно небрежнее.
— «Гарпии». Но еле-еле.
Гарри хмыкнул.
— Джинни Уизли играет в той команде? В нашем мире она охотница в «Гарпиях».
Джеймс нахмурился и медленно кивнул.
— Да… играет. Точнее, играла. Теперь она в сборной. Довольно сильная. Ты с ней, наверное, в школе играл?
«Играли… встречались… лишился с ней девственности… сделал предложение…»
— Э-э… да.
Джеймс просто кивнул. Надо было рассказать ему правду о Джинни. Им с Гермионой незачем было и дальше изображать помолвку. Но что-то Гарри останавливало. Новость слишком большая, чтобы вываливать её на Джеймса посреди ловли эрумпентов. Может, позже, когда вся группа снова будет вместе.
— Что не так? — спросил Джеймс, когда до края поляны оставалось всего несколько шагов. Гарри лихорадочно искал, что бы сказать, и ухватился за то, что беспокоило его раньше.
— У меня… э-э… вопрос.
— Думаю ли я, что ты выиграешь этот раунд? — пошутил Джеймс. — Нет.
— О… э-э… нет.
Джеймс толкнул его в бок.
— Что такое?
Гарри вдруг сильно занервничал и чуть не рассказал про Джинни, но в итоге всё-таки выдавил вопрос.
— Можно я буду по-прежнему называть тебя папой? Я знаю, что я не твой сын, но… э-э… странно называть тебя Джеймсом.
Джеймс грустно улыбнулся, протянул руку и сжал его плечо.
— Я это вижу так: ты не мой сын, но я — твой отец, просто… старше. Так почему бы тебе не называть меня папой?
У Гарри навернулись слёзы, и он часто заморгал.
— Ладно. Да. Логично… э-э, пап, — ответил Гарри, впервые пробуя это слово с тех пор, как Джеймс узнал правду о том, кто он такой.
Джеймс обнял его за плечи, и последние несколько шагов они прошли в спокойном молчании. У края поляны Джеймс повернулся к Гарри и ухмыльнулся:
— Я пересмотрел своё предыдущее заявление. Ты мой сын. Просто… другая версия. Так что скажи мне, сын, готов к ещё одному заходу?
— Мальчишки, — улыбнулась Лили, глядя вместе с Гермионой, как Морад поднимает Гарри с земли. — Из чего угодно спорт устроят.
— Ага, — вздохнула Гермиона. Она смотрела, как Гарри отряхивается, а когда он повернулся к ним, тут же с преувеличенным вниманием уставилась на маленькую красную птичку в ладони.
Краем глаза она видела, как Лили машет Гарри. Потом та откинулась, опёршись на руки, и спросила:
— Он ужасно знаменит в вашем мире?
Гермиона кивнула, не отрывая глаз от птицы.
— Он это ненавидит.
— Хм. Невилл тоже. — Лили повернулась к Гермионе, подтянув ноги под себя, и Гермиона наконец отвела взгляд от птицы. — Ты, должно быть, тоже знаменита. В этом мире никто за пределами Ордена не знал о вкладе Гермионы. А в вашем — знали бы.
Гермиона снова кивнула.
— Мы с Гарри и Роном все знамениты. Нас называют «Золотое трио».
— Фу.
Гермиона рассмеялась.
— Знаю.
— Сочувствую. С этим труднее наслаждаться мирной жизнью после войны, правда?
— Да.
Лили снова перевела взгляд на Гарри — тот шёл с Джеймсом к краю поляны.
— Он расслабился так, как ни разу за всю поездку, — сказала Лили. — Оно и понятно: такую тайну прятал. Для него это, наверное, огромное облегчение.
— Прости, — сказала Гермиона, перебирая пальцами кучку птичьего корма перед собой.
— Не извиняйся. После всего, через что вы двое прошли, неудивительно, что вы не доверяете миру вокруг.
Гермиона только пожала плечами. Она никогда не думала об этом так — но ведь и правда именно такая. Недоверчивая к новым людям и местам. Рассчитывать в жизни она могла на горстку людей, да и в них не всегда была уверена.
— А детство у вас с Гарри было, Гермиона? — мягко спросила Лили. — Вас заставили так быстро повзрослеть, но… между всем этим… вам позволяли быть детьми? Таскали сладости с кухни, радовались выходным в Хогсмиде, сохли по кому-нибудь, устраивали снежные бои, попадали разок-другой на отработку и просто… ну… веселились?
Гермиона улыбнулась.
— Да, Лили. Мы были детьми. Картой и мантией мы пользовались чаще, чем следовало, — бегали на кухню и к Хагриду. Влюблялись все, а Рон даже попал в историю с любовным зельем, которое предназначалось Гарри. Снежных боёв было полно, и бессчётные вечера мы смеялись и играли в гостиной. А отработки… ну, у меня была всего одна, а у Гарри — скорее по одной-две в год.
Лили тихо рассмеялась.
— По сравнению с Джеймсом это сущие пустяки.
— Да. Мы слышали про Джеймса и Сириуса. Они были почти легендой.
Джеймс и Гарри, похоже, говорили о чём-то серьёзном; потом Джеймс обнял Гарри за плечи. У Гермионы потеплело на душе. Она была рада, что теперь он может быть собой рядом с родителями. Лили спросила её о чём-то ещё, но Гермиона прослушала — пришлось снова сосредоточиться и попросить повторить.
— Сколько отработок Гарри получил от Северуса?
— О. — Гермиона глубоко вдохнула. Она вроде как ждала, что Лили заговорит о Снейпе, но теперь, когда это случилось, оказалась не готова. — Наверное, половину.
— Они были заслуженными?
— Только одна, — ответила Гермиона, вспоминая, как Гарри ударил Малфоя Сектумсемпрой, и надеясь, что Лили не станет спрашивать подробности.
Лили хмыкнула.
— Каким он был?
— О… э-э…
— Настолько плохо?
— Да, — честно сказала Гермиона. — Он всё время злился и… ну… он, конечно, был блестящим волшебником, но терпения на преподавание у него, похоже, не было. Со всеми, кто не из Слизерина, он был отвратителен, и… не знаю. Смело можно сказать: любимым профессором он не был ни у кого, кроме разве что Драко Малфоя.
Лили нахмурилась.
— А как он относился к Гарри?
Гермиона подозревала, что Лили уже знает ответ.
— Он обращался с Гарри хуже, чем с кем бы то ни было. Сначала — пока мы не узнали про школьную вражду Джеймса и Снейпа — я никак не могла этого объяснить. Но теперь всё ясно. Каждый раз, глядя на Гарри, он видел Джеймса.
— Обидно, — ответила Лили неровным голосом. Она начала перебирать пальцами кучку семян, как раньше Гермиона.
— Лили?
— Да?
— Ты знала, что он так к тебе относился?
Лили кивнула, не поднимая головы.
— Я не знала, что его Патронус изменился, но знала, что он меня любит. Хотя думала, что Тёмные искусства он любит больше.
Гермиона молчала. У неё не было вопросов, но Лили ещё не закончила.
— Ничего удивительного, что он так ко мне относился. Я была первой в его жизни, кто проявил к нему доброту.
— Думаю, дело не только в этом, Лили. Ты красивая, сильная, блестящая. И невероятно добрая и заботливая. Наверное, он любил тебя за всё это разом.
Лили прижала ладони к щекам.
— Ты заставляешь меня краснеть.
Гермиона только улыбнулась.
Отняв руки от лица, Лили снова посмотрела на Джеймса — тот ехал на эрумпенте рядом с Гарри — и грустно сказала:
— Я никогда не чувствовала к Северусу того же и всегда немного винила себя за это. Безответная любовь — это страшно больно. Не представляю, каково было бы, если бы Джеймс не любил меня в ответ.
Гермиона была рада, что Лили смотрит в сторону: сама она на мгновение забыла, как дышать. Взгляд невольно метнулся к Гарри, и в груди сдавило сильнее. Она зачерпнула горсть птичьего корма и бросила перед собой, выманивая ещё несколько птиц с дерева напротив.
— У Северуса было тяжёлое детство, — продолжала Лили, снова играя с кучкой семян. — Отец был ужасен, и… — она вздохнула, — …я не знаю, чувствовал ли он когда-нибудь, что его по-настоящему принимают. Трудно выйти из такого детства целым. Он мог бы стать великим. У него было доброе сердце. Но, к сожалению, он искал любовь и принятие не там. Джеймс этого никогда не понимал — и до сих пор не понимает. Его любили всю жизнь. Родители обожали, в школе все обожали. Я была единственной, кто заставлял его за это бороться.
Она сделала паузу, и на лице появилась улыбка.
— Но мы с тобой знаем, каково это, — сказала она, вскинув на Гермиону зелёные глаза. — Мы маглорождённые. Мы знаем, как трудно бороться за принятие.
Гермиона кивнула, вспоминая первые годы в Хогвартсе, когда была уверена: если она не будет лучшей, они передумают и отправят её обратно в магловский мир, заявив, что произошла какая-то ошибка.
— Гарри… мой Гарри… больше похож на Джеймса. А этот Гарри… он жаждет принятия. Он больше похож на нас и на Северуса, правда?
У Гермионы защипало в глазах. Она кивнула, не находя других слов. Лили как нельзя точнее объяснила, почему Гермиона всегда чувствовала себя ближе всего к Гарри — даже ближе, чем к Рону.
Обе посмотрели на Джеймса и Гарри: те стягивали рубашки, собираясь прыгнуть в озеро в конце поляны, где эрумпенты остановились на водопой. Гермиона их не винила — им нужна была передышка: скакать на этих громадинах раз за разом выглядело изматывающе.
— Мы пытались перевезти Невилла в Штаб сразу после смерти Дамблдора, — ни с того ни с сего объявила Лили.
— Да? — вежливо сказала Гермиона.
— Только сделать этого мы не могли, пока он не достигнет совершеннолетия. Дамблдор наложил защиту на дом Августы. Она была связана с Жертвенной магией.
— О, — сказала Гермиона, с трудом глотая. Она понимала, к чему клонит Лили.
— Магия была завязана на кровь Фрэнка, а значит, в какой-то мере присутствовала и в Августе. И пока Невилл считал её дом своим, там Волдеморт не мог до него дотянуться. Мы забрали Невилла, только когда он стал совершеннолетним и защита спала: ничего сильнее мы придумать не сумели.
— Хм, — только и сказала Гермиона.
— Интересно… — продолжала Лили, — …пришло ли бы то же самое заклинание в голову Дамблдору в вашем мире. — Теперь она внимательно смотрела на Гермиону. — Интересно, разыскал бы он мою единственную живую родственницу, мою магловскую сестру, и попросил бы её взять Гарри. И вот ещё что интересно: не потому ли Гарри вчера так явно замкнулся, когда речь зашла о магловской семье, что не хотел меня расстраивать тем, что растила его моя мерзкая сестра и её ещё более мерзкий муж.
Гермиона судорожно вдохнула.
— Это одна из теорий.
— Гермиона, — строго сказала Лили.
Гермиона отвела глаза, но Лили уже знала правду.
— Насколько плохо? — прошептала Лили. По её лицу уже текли слёзы, а она ещё и половины не знала.
Гермиона молчала и снова посмотрела на Гарри и Джеймса: те смеялись, по очереди прыгая в озеро.
— Мы видимся с ними раз в год, — тихо сказала Лили, — в годовщину смерти моих родителей. Встречаемся на кладбище, потом идём к сестре на обед. Однажды, когда Гарри и её сыну было лет по пять, Вернон сгрёб собственного сына за шею и чуть не вышвырнул из комнаты за… не помню… какую-то ерунду.
Гермиона смахнула сбежавшие по щекам слёзы.
— В другой раз мальчикам было около тринадцати, и Дадли начал ходить в школу, где ему выдали трость. За обедом он сказал что-то лишнее, и Вернон отходил его этой самой тростью, оставив огромный рубец на ноге. И это при том, что в сыне Вернон души не чаял и баловал его сверх всякой меры. Страшно представить, как бы он обращался с мальчиком, которого… — голос сорвался, и она сделала паузу, чтобы вытереть слёзы, — …считал уродом. С мальчиком, которого никогда не хотел. Страшно представить, но именно это я и делала всю прошлую ночь, когда поняла, с какими маглами, скорее всего, вырос Гарри.
Лили смотрела на Гермиону выжидающе, слёзы текли по лицу. Гермиона с трудом сдерживала собственные.
— Это не моя история, Лили, — прошептала она.
Лили шмыгнула носом, потом выпрямилась и вытерла лицо тыльной стороной руки.
— Я должна знать. Так что либо ты расскажешь, либо я спрошу его. — Она кивнула в сторону озера. — И ты, я уверена, догадываешься, что для Гарри будет больнее.
Гермиона смерила её сердитым взглядом.
— Ты мастерски манипулируешь людьми.
Лили только пожала плечами.
— Умею. Теперь рассказывай.
Гермионе, честно говоря, хотелось проклясть Лили — но она её понимала. Знай Лили о Гарри что-то такое, чего не знает она сама, Гермиона тоже пошла бы на что угодно, лишь бы это из неё вытянуть: она всегда считала, что знать — пусть даже самое скверное — лучше, чем не знать. Гермиона подтянула колени и уткнулась в них подбородком.
— Я мало что знаю, Лили. Он об этом не говорит.
— Расскажи то, что знаешь.
Лили сверлила её тем самым упрямым взглядом, который Гермиона знала слишком хорошо. Взглядом, которому она так и не научилась говорить «нет».
Гермиона вздохнула и заговорила, глядя в сторону деревьев. Рассказала Лили то немногое, что знала. О чулане под лестницей и о том, что Гарри жил там до одиннадцати лет, с пауками вместо друзей. О том, как однажды — они тогда сидели с Тедди и должны были дать ему прокричаться перед сном — Гарри обмолвился, что ещё мальчишкой пообещал себе никогда не оставлять плачущего ребёнка без внимания, как делали его тётя с дядей.
Рассказала, каким худым Гарри возвращался в конце каждого лета и какой ужасной была его магловская одежда. Как он шутил, что за ошибки на кухне ему прилетало сковородкой по голове, и как рано у него выработались быстрые рефлексы — во многом благодаря дяде, — которые потом очень пригодились в квиддиче.
— Хватит, — сказала Лили.
Гермиона выдохнула с облегчением. Лили выглядела так, будто в неё попали десятью Круциатусами разом. Она подтянула колени, повторив позу Гермионы, уткнулась в них лицом и разрыдалась. Гермиона положила руку ей на плечо, не зная, что ещё делать.
Через несколько мгновений Лили подняла голову — в глазах стоял вызов — и сказала:
— Расскажи остальное.
Гермиона покачала головой.
— Лили. Чем это помогает?
— Я хочу его узнать, и это часть его. Расскажи.
Гермиона прикусила губу. Против логики Лили возразить было нечего. Ровно по той же причине она сама всегда уговаривала Гарри говорить, не держать в себе. Всё просто: ей хотелось знать его целиком — и хорошее, и плохое, — потому что она его любила. «Как друга», — добавил далёкий голос в голове.
К счастью, самое худшее уже было позади. Гермиона быстро рассказала про решётки на окне перед вторым курсом и про то, как Уизли пришлось его вызволять. Потом — как он надул тётю Мардж и сбежал из дома перед третьим курсом. Дальше, сказала она, стало легче: Гарри наконец подрос настолько, чтобы за себя постоять. Она подтянула к себе рюкзак и порылась в нём в поисках чего-нибудь вместо платка. А когда снова посмотрела на Лили, чуть не расплакалась сама.
Старшая ведьма выглядела совершенно раздавленной. Гермиона протянула руку и сжала её ладонь.
— С ним всё хорошо, Лили. Это было ужасно, я знаю, но он сумел вырваться. Он заботливый, добрый и… и… у него огромное сердце. Он вырос замечательным, несмотря ни на что.
Лили кивнула, опустила глаза — и несколько слезинок упало Гермионе на тыльную сторону ладони. Потом Лили отвернулась, видимо, не желая, чтобы парни заметили, в каком она состоянии, поднялась на ноги и принялась расхаживать туда-сюда — птицы, которые уже устроились вокруг них, снова взлетели на дерево.
Гермиона с благоговением смотрела, как Лили берёт себя в руки. Такому, подумала она, выучиваются только те, кто прошёл через изнурительную войну и смотрел, как гибнут один за другим все друзья. Когда Лили снова села напротив, о недавнем разговоре напоминали только её глаза — затравленные, слегка красные и опухшие.
— С точки зрения морали — можно ли наказывать человека в этом мире за то, что он сделал в другом? — спросила Лили.
Гермиона только покачала головой, не уверенная, серьёзный ли это вопрос.
— Я больше спрашиваю для Джеймса, — продолжила Лили, — потому что он, скорее всего, убьёт Вернона, когда услышит.
— Вернон мёртв в нашем времени, — тихо сказала Гермиона. — У него был обширный инфаркт в прошлом году.
— Он умер мгновенно? Или сначала мучился? — резко спросила Лили.
— Мгновенно.
Она выглядела разочарованной. Такой Гермиона её ещё не видела. Это напомнило ей слова Рона о ней самой: «Блестящая, но страшная». Лили сейчас смотрела на Гарри, и жестокое выражение сменилось нежностью.
— Он ходил на похороны?
— Да. — Гермиона хотела пойти, но это было уже после ссоры, которая случилась у них вслед за вечеринкой в честь помолвки. Он поехал с Джинни и Роном, а она сослалась на работу, решив, что лучше держаться в стороне.
Лили не сводила глаз с Гарри, и лицо её осветила щемящая улыбка.
— Конечно, он пошёл, — прошептала она. — Мерлин, как я люблю этого мальчика. Ну, мужчину, наверное. Я только что с ним познакомилась, а уже люблю. — Она повернулась к Гермионе. — И я твёрдо намерена показать ему, насколько сильно, пока он не ушёл.
— Знаю, он это оценит.
Лили протянула руку и положила ладонь Гермионе на щёку.
— Если бы я не знала, что ты возвращаешься с ним и будешь заботиться о нём и любить его так, как он по-настоящему заслуживает, я бы не вынесла. — Она наклонилась и поцеловала Гермиону в щёку, туда, где только что лежала рука. — Спасибо ещё раз. Кажется, сколько ни повторяй — всё мало.
Позже вечером Гарри умывался перед сном в душевой. Каждый раз, ловя своё отражение в зеркале, он обнаруживал на лице глупую улыбку. Такого хорошего дня он не помнил. Ему позволили быть собой рядом с родителями — и он им понравился. За то, какой он есть, а не потому что он их сын. И он узнал о них сегодня больше, чем за всю поездку.
Остаток дня Морад водил их по своим любимым, малоизвестным уголкам заповедника. Они навестили семью единорогов, летали рядом с окками на мётлах и лазали по деревьям с клаббертами — помесью обезьяны и лягушки.
К закату они совершенно вымотались и готовы были вернуться в лагерь, но Морад настоял, чтобы они остались посмотреть на хинкипанков, которые появляются только ночью. Гарри раньше видел лишь маленькие версии этих существ на уроках Люпина, а эти были гораздо крупнее — ростом с него и Джеймса, разноцветные и на удивление дружелюбные.
После этого они ужинали под звёздами с Морадом и Бланком, великаном, охранявшим вход. Слушали рассказы великанов о зверях и смотрели, как те устраиваются на ночь. Гарри чувствовал себя так, будто выпил десять глотков зелья Феликс Фелицис. Он будет помнить этот день всю оставшуюся жизнь и часто возвращаться к нему в Омуте памяти.
Когда он вернулся в коридор, мама стояла, прислонившись к холщовой стене.
— Прости, — сказал Гарри. — Не знал, что ты ждёшь. Думал, я последний.
Она отмахнулась.
— Ты и есть. Я ждала тебя.
— О.
Лили прикусила губу, явно нервничая. Она вздохнула, положила ладони Гарри на шею с обеих сторон и провела пальцами вдоль челюсти.
— Я знаю, с кем ты вырос, — начала она.
У Гарри пересохло во рту.
— Я знаю, каково это было, — продолжила она, и в глазах блестели слёзы, — и мне так жаль. Тебе нужна была мать, а её не было. Я знаю, что нет слов, которые всё исправят. Я просто хотела, чтобы ты знал: я тебя люблю и так тобой восхищаюсь. Всё новое, что я о тебе узнаю, оказывается ещё удивительнее прежнего. И я не говорю ни о чём, связанном с войной. Просто о тебе.
Она обхватила его руками и крепко обняла. Гарри неловко положил ладони ей на спину. Мысли ворочались медленно, и он никак не мог решить, что чувствовать. Она отстранилась, поцеловала его в щёку, ещё раз сказала, что любит, пожелала спокойной ночи — и оставила Гарри одного в коридоре.
Те несколько шагов до спальни он прошёл на тяжёлых ногах. Войдя и опустив полог, он накинулся на Гермиону.
— Да что с тобой такое?!
Тут её почерк, ничей больше. Откуда ещё мама могла узнать?
Гермиона вздохнула, отложила книгу, которую читала, на прикроватный столик и осторожно поднялась. Она весь день ждала этой стычки. Знала, что Лили заговорит с Гарри про Дурслей — и что тогда он обвинит её в том, что это она Лили о них рассказала. Она понадеялась, что пронесло, когда все пожелали друг другу спокойной ночи, но Лили, видимо, перехватила Гарри в коридоре уже после. Гермиона взмахнула палочкой, накрыла комнату Муффлиато и только потом повернулась к нему.
— Я ей не рассказывала, — спокойно сказала она. — Она догадалась.
— Раз ты понимаешь, о чём я, значит, разговор об этом у вас был. Что ты ей сказала?
— Она знала про защитные чары, которые Дамблдор наложил на дом твоих тёти и дяди, — в этом мире он такими же защищал Невилла. И знала, что держатся они на кровной магии. Вот и догадалась, с какими маглами ты жил.
— О чём ещё вы говорили? — спросил он.
Гермиона плотно сжала губы.
— Говори.
— Она предположила, что всё было плохо, помянула кое-какие… э-э… жестокие замашки, которые замечала за твоим дядей в этом мире, и… попросила рассказать, что я знаю о твоём детстве.
— Рассказала? — холодно спросил он.
Гермиона уставилась в пол.
— Я не хотела. Сказала ей, что это твоя история. Но она… она заявила, что должна знать и что услышит это либо от меня, либо от тебя, а я не хотела, чтобы тебе пришлось через такое проходить. Я пыталась тебя уберечь!
Гарри шагнул к ней вплотную. Дождался, пока она поднимет голову, и только тогда спросил:
— Что ты ей рассказала?
— То, что знаю, — выдохнула она.
— А именно…?
Гермиона повернула голову к окну и быстро перечислила всё, что рассказала Лили. Гарри стоило огромных усилий не схватить палочку и не проклясть её. К счастью, палочка лежала на прикроватном столике — не дотянуться.
— Блядь, Гермиона! — закричал он, когда она закончила. Она слегка вздрогнула, и ему это даже понравилось. И хорошо. Пусть ей будет не по себе. Из-за неё последние дни с родителями превратятся в неловкий кошмар. — Ты знала, что я не хочу, чтобы они узнали! И ладно, пусть она сама догадалась, что я жил у них, но выкладывать ей всё остальное было незачем!
— А что, по-твоему, я должна была делать?
— Врать! Или хотя бы… не так подробно. — Гарри застонал и уронил голову на руку. — Это отравит всю оставшуюся поездку, понимаешь? Она расскажет отцу, и они будут думать, что я… что я… — Он запнулся, подбирая слово.
— Это не твоя вина, что ты через это прошёл, Гарри. Тебе нечего стыдиться.
— Я знаю! — крикнул он. Он ткнул пальцем в сторону комнаты родителей. — Но они не знают!
— Каждый раз, как они об этом вспомнят, они будут делать то же самое, что делаете вы с Роном, Джинни и всеми остальными Уизли, — продолжал он. — Смотреть на меня с жалостью — тем самым взглядом, который у тебя сейчас, — и обращаться со мной так, будто во мне что-то… сломано. Будто я упустил что-то важное, что должно быть у всех, и из-за этого… никогда не буду по-настоящему целым. «Бедный Гарри… сирота… с ним жестоко обращались… удивительно, что он вообще встаёт по утрам… с этим — только в драконьих перчатках».
— Я так не думаю!
Гарри вздохнул и сел на край кровати.
— Ну конечно, не думаешь, — мрачно сказал он. — Может, и не сознательно, но думаешь. Я вижу. — Он выругался и уронил голову в ладони.
Гарри словно сжался, ушёл внутрь себя. Спина согнулась, плечи напряглись, ноги прижались друг к другу. Гермиона смотрела на него, а в голове у неё эхом отдавались его слова. «Что-то… сломано. Я никогда не буду по-настоящему целым».
Она так не думала — даже подсознательно. Но только что поняла, что так думает он. Гермиона села рядом с ним на кровать. Когда он отстранился, у неё сжалось в груди.
— Ты не сломан. Да, ты многого лишился, но следа это на тебе не оставило. С тобой всё в порядке.
Он только фыркнул, не поднимая головы.
— И у меня есть тому подтверждения, — продолжила она и принялась загибать пальцы. — На первом курсе в Хогвартсе ты спас от тролля надоедливую девчонку, которая тебе даже не нравилась, — просто потому, что так было правильно. На следующий год спас от василиска другую надоедливую девчонку. Ещё через год вмешался, когда Сириус пытался убить Питера, — и за одну ночь спас одному человеку жизнь, а другому душу.
Гарри поднял на неё глаза, но Гермиона продолжала смотреть перед собой. Она коснулась четвёртого пальца.
— На Турнире Трёх Волшебников ты не поднялся со дна озера, пока не спасли всех заложников, рисковал жизнью, чтобы вернуть тело Седрика родителям, и отдал выигрыш Фреду и Джорджу.
Гермиона коснулась седьмого пальца.
— Ты рисковал всем, чтобы спасти Сириуса, похоронил Добби своими руками, спас Малфоя в Выручай-комнате. — Она сделала паузу и посмотрела на Гарри: по его лицу беззвучно текли слёзы. — У меня кончаются пальцы, так что закончу тем, как ты отказался от Бузинной палочки, ни на секунду не соблазнившись её силой. Я могу продолжать — если хочешь.
Гарри покачал головой.
Гермиона вздохнула.
— Всё это доказывает, что ты целый, Гарри. У тебя было плохое детство, но оно тебя не сломало. Ты один из самых цельных людей, которых я знаю.
— Ты правда так думаешь? — прошептал он.
— Да.
Он длинно выдохнул, потом вытер лицо рукавом.
— Трудно злиться на тебя после такой речи, — сказал он, глядя себе на колени.
— В этом и был смысл.
Он повернул голову и грустно улыбнулся.
— Прости, что накричал. Похоже, мама загнала тебя в угол.
— Да.
— Но думаю, она блефовала, когда говорила, что спросит меня, если ты не расскажешь.
— Да. Я поняла это позже. Она очень хитрая.
Гарри коротко усмехнулся.
— Мы ещё говорили о Снейпе, — добавила Гермиона. — Могу рассказать, что она сказала.
— О… да. Я бы хотел послушать. Но позже. Сейчас не хочу говорить о Снейпе.
Они обменялись улыбками — и вдруг что-то изменилось в воздухе между ними. Расстояние, которое мгновение назад казалось тяжёлым и почти осязаемым, будто растаяло почти без остатка. На лицо Гермионе упал завиток, и Гарри протянул руку, заправил его за ухо, задев пальцами щёку.
Разум велел руке вернуться, но она задержалась у её лица, будто сама по себе.
— Ты прекрасна, — прошептал он; слова вырвались сами. Когда она не вздрогнула и не оттолкнула его руку, он продолжил: — Знаю, я говорю это, когда ты при параде, но надо бы говорить чаще, потому что я думаю об этом постоянно.
Гермиона опустила глаза, чувствуя, как теплом заливает шею.
— Спасибо. Ты тоже неплох.
Гарри подвинулся ближе, так что их ноги соприкоснулись, потом поднял её подбородок рукой и прошептал:
— Я хочу тебя поцеловать.
Это было только половиной правды. Он хотел не просто поцеловать. Он хотел вспомнить, какова она на вкус. Хотел прижаться губами к месту, где бьётся пульс, потом найти чувствительные точки на шее — те, от которых она вздрогнет. Хотел впитать этот сводящий с ума запах. Хотел залезть под рубашку и обхватить её грудь. Уложить на кровать… прижать к матрасу…
«Это невеста Рона! Не твоя!» — кричал голос в глубине сознания. Но голос был слабый.
Гарри наклонился и замер в волоске от её губ — так близко, что чувствовал её дыхание. Закрыл глаза, положил ладонь ей на шею и подался ближе. Едва губы коснулись её губ, она остановила его, упёршись ладонью ему в грудь.
— Мы не можем.
— Ты это чувствуешь. Не можешь не чувствовать, — сказал он, оставаясь в считаных дюймах от её лица.
— Чувствую, — призналась она, вздохнула и прижалась лбом к его лбу. — Я как будто только сейчас поняла, до чего точное слово — «притяжение». Нас словно… тянет друг к другу.
Гарри улыбнулся. Ближе к признанию, что она к нему что-то чувствует, Гермиона ещё не подходила. Но следующей же фразой всё испортила.
— Это всё из-за тел, в которых мы оказались. Они как будто… тоскуют друг по другу. И эмоции на пределе. Это не помогает. — Она осторожно отодвинулась.
— Нет, — чётко сказал Гарри. — Это больше. По крайней мере, для меня — больше.
Гермиона нахмурилась и покачала головой.
Почему она так упорно это игнорирует?!
— Ты правда думаешь, что это просто пройдёт, когда мы вернёмся? Что мы сможем притворяться, будто ничего не было, и продолжать жить как раньше?
— Да. Именно это мы и собираемся делать. Эти чувства, или что там, пройдут.
— А если не пройдут? — с вызовом спросил он.
— Ещё недавно ты был весь поглощён Джинни. А теперь… будто забыл, кто она такая. И тут будет то же самое. Ты это переживёшь.
Гарри вздрогнул. Блядь, как больно.
— Я люблю Джинни, но я… не уверен… — Он замолчал, глубоко вдохнул, сжав переносицу. — Я всё думаю о том, что ты сказала на нашей помолвочной вечеринке. Что я женюсь на Джинни, потому что так, мне казалось, положено. И что я должен взять ответственность за это решение на себя. И я… — Он поморщился и договорил: — Кажется, я этого не хочу. Не могу назвать ни одной твёрдой причины, по которой решил на ней жениться.
У Гермионы приоткрылся рот.
— Что ты говоришь? Ты собираешься расстаться с Джинни?
— Как я могу жениться на ней с этим… — Он указал на пространство между ними. — Я бы не хотел, чтобы она выходила за меня, если бы чувствовала то же самое к кому-то другому.
Гермиона покачала головой, зашагала по комнате и быстро заговорила.
— Нет, Гарри. Не взваливай это на меня. Хочешь расстаться с Джинни — расставайся по своим причинам. И хорошенько продумай, чем это обернётся. Тебе придётся сказать ей, что свадьба, которую она планировала месяцами, не состоится. Придётся сказать почему. Придётся сказать Рону, потом остальным Уизли. Газеты устроят себе праздник. Потом придётся неловко делить общих друзей. Придётся отменять свадебные приготовления по одному…
— Я готов стерпеть некоторые неудобства, чтобы не жениться на неправильном человеке, — возразил он.
Она остановилась и резко сказала:
— А кто правильный? Я?! Ты себя слышишь?
Гарри скривился, пытаясь разозлиться — злостью прикрыть боль от её слов.
— А ты? Что ты собираешься делать?
— Я выхожу замуж за Рона.
— И всё? Это всё, что ты можешь сказать?
— Что ещё сказать? Я пообещала выйти за него и намерена сдержать обещание. Он замечательный человек и наш лучший друг, и он не заслуживает того, чтобы потерять невесту в мгновение ока.
— Он не заслуживает того, чтобы жениться на ведьме, у которой есть чувства к другому! — Гарри махнул в сторону кровати, где они сидели минуту назад, едва не целуясь. Где она смотрела на него с такой тоской, с какой могло сравниться разве что его собственное отчаянное желание.
Гермиона скрестила руки.
— Я не говорила, что у меня есть чувства к тебе. Я сказала, что чувствую притяжение. В этом теле, в этом мире. У тебя кризис, и ты, похоже, твёрдо намерен утащить меня за собой.
— У тебя тоже! Поэтому мы здесь!
Гермиона стиснула зубы и промолчала.
— Ты говорила, что ищешь в жизни чего-то большего, — а потом прыгнула в другое измерение, чтобы это найти. И кого взяла с собой? Меня! Не Рона — меня! И вот мы здесь, не можем держаться друг от друга подальше, а ты… ты это игнорируешь. Ты говорила, что хочешь сжечь всё дотла. Ну вот, сожгла. Всё горит, а ты бежишь и прячешься. Почему? — Гарри вздохнул и шагнул ближе. Взял её за руку. — Когда ты вообще бегала от трудностей?
Она вырвала руку и хрипло сказала:
— Когда рискую потерять всё.
— Ты не бежала на войне. Ты осталась. Ты сражалась. Разве тогда ты не рисковала потерять всё?
Она с трудом подняла на него глаза — взгляд был почти умоляющий — и выдохнула:
— У меня всё ещё был ты.
Гарри замер. Воздух между ними снова сгустился. Она была так близко — и одновременно будто за непроницаемым барьером. Она ведь говорила, что отвечает ему взаимностью, так? И при этом твёрдо намерена вернуться к Рону.
— Я хочу перестать притворяться твоей невестой, — мягко сказала она. — Завтра я расскажу твоим родителям правду. Незачем больше играть эту роль, а потом… потом я хочу спать внизу, на диване.
Гарри не мог решить, хочет он плакать или кричать, и ограничился удручённым вздохом.
— Почему ты так упорно с этим борешься? Просто… скажи прямо. Пожалуйста.
Гермиона отвела взгляд.
— Не думаю, что это переживёт поездку. И я… я не готова отказаться от всего ради прихоти. И тебе не стоит.
— Ты решила, что это прихоть. — Он снова взял её за руку и переплёл пальцы. — Похоже это на прихоть?
Она долго смотрела на их сплетённые пальцы, прежде чем отпустить его руку и повернуться к кровати.
— Да. Нам нужно спать. Завтра ранний подъём.
Она забралась в кровать и закуталась в одеяла. Когда Гарри лёг рядом, она пробормотала:
— Протего.
Между ними появился тонкий щит.
— Я не собираюсь хватать тебя среди ночи, — саркастически сказал он.
— Это просто предосторожность, — ответила она; голос искажал магический барьер.
— Если нам нужны чёртовы Щитовые чары, чтобы держаться друг от друга подальше, значит, это больше, чем прихоть.
Она ничего не сказала и только ещё глубже зарылась в одеяла.
Гарри почти не спал той ночью. Несколько часов спустя Щитовые чары растворились, и он повернулся, глядя на Гермиону, — та лежала к нему спиной. Он уже несколько раз разобрал по косточкам весь их спор и решил: либо она не чувствует того же, что он, и не говорит прямо, чтобы его не ранить, либо она боится.
Он был почти уверен, что второе. Будь верным первое — она давно бы прекратила его мучения. Он вздохнул и перевернулся на спину. Он и сам боялся. Особенно реакции Рона. Поймёт ли тот? Нет. Точно нет.
Но что Гарри оставалось делать? Не замечать того, что он чувствует к Гермионе? И всё ради того, чтобы поберечь чувства Рона? Разве он не ставил Рона на первое место годами? Не поэтому ли Гермиона ему не доверяет? А Джинни… Он что, правда с ней расстанется? Она будет раздавлена.
Эти вопросы крутились у него в голове часами. Ни к чему он так и не пришёл — усталость наконец взяла своё.
