Когда слёзы Гермионы наконец иссякли, Лили поцеловала её в висок и оставила одну у пруда, велев не торопиться и вернуться в палатку, когда будет готова. Гермиона просидела там ещё полчаса — пока солнце не поднялось так, что било прямо в лицо и не давало открыть глаза. Знак не хуже любого другого, решила она: пора возвращаться.
Джеймса она нашла в общей комнате с книгой и села рядом на диван. Он опустил книгу, обернулся — глаза были полны беспокойства.
— Я хотела извиниться, Джеймс. За то, что вчера втянула тебя во всё это, а потом даже не пошла в Конец Падения.
Он прищёлкнул языком.
— Не-а. Не извиняйся. Я просто рад, что с тобой всё в порядке. Волновался, потому что… ну, если бы ты умерла, с кем бы я тогда спарринговал?
Она слабо улыбнулась.
— И потом, — продолжил он, — я не против передохнуть перед следующим безумным Чудом, которое ты нам припасла.
— Следующее — милое и простое. Никаких головоломок, никаких душевных потрясений, и никто не будет каждый час выворачивать наизнанку желудок. Только экзотические существа и добродушные великаны.
Джеймс приподнял бровь.
— Интересная смесь.
— Ага.
— Когда хочешь отправляться? Мы там с палаткой или есть бронь, к которой надо успеть?
— Просто кемпинг. — Гермиона не помнила, во сколько они должны были уезжать. От плана они и так давно отклонились. Да и неважно: портключи Джеймс мог перенастроить.
— Я бы хотела ещё немного побыть здесь, прежде чем уехать, — сказала она. — Просто… отдохнуть.
Джеймс фыркнул.
— Я умею отдыхать, — возразила она.
— Конечно.
Гермиона положила голову на диван и перевела взгляд на книжную полку слева.
— Может, почитаю для удовольствия. Сто лет этого не делала. Погуляю по той части леса, где нет тумана, может, поплаваю в каком-нибудь озере. Там красиво — и это ещё не считая того, что в любую минуту можно поднять глаза и увидеть на горизонте захватывающий дух водопад.
Джеймс улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз: они внимательно её изучали.
— Э-э, ты правда не против пропустить Конец Падения? — спросила она, глядя себе на колени. — Ты ведь ещё можешь сходить. Думаю, тебе стоит.
— Может, Просветление и не такое уж замечательное. Разве не ты учила нас магловской поговорке «незнание — блаженство»?
Гермиона кивнула.
— Мы привели тебя на собрание Ордена — кажется, это было первое, на которое ты попала. Мы всё решали, когда рассказать Невиллу про крестраж у него внутри и что это значит. Мнения разделились: половина за то, чтобы сказать, половина — чтобы подождать. Тебя позвали потому, что ты знала его лучше всех. Ты и произнесла ту цитату — и убедила нас повременить.
Гермиона снова кивнула. Надо будет потом рассказать об этом Гарри, отметила она про себя, — и тут же задумалась, представится ли случай. Будут ли они, как раньше, болтать в темноте перед сном, сидеть вдвоём в комнате? Или проведут остаток поездки, неловко избегая друг друга?
— До меня потом дошло, — сказал Джеймс, уставившись на кресло в другом конце комнаты. — Для него незнание было блаженством, а для тебя — нет. Тебе месяцами приходилось скрывать это от него. Мы не должны были взваливать на тебя такое знание. И это я предложил тебя вызвать. Я иногда забывал, что ты всего лишь ребёнок. Ровесница Гарри.
— Я старше Гарри почти на год, — заметила она.
Он улыбнулся.
— Так я и слышал. — Он повернулся к ней, подтянув одну ногу на диван. — Ты меня прощаешь, Гермиона? Гарри прощает — по крайней мере, так говорит, а тебя я ни разу не спросил. Я не заставлял тебя оставаться в Штабе, но в войну тебя втянул я. Из-за меня у тебя эта рана и куча других воспоминаний, которые ты, держу пари, предпочла бы забыть. И мне жаль, Гермиона.
Встретив взгляд Джеймса, она ощутила внутри пустоту. Он был совсем не похож на Лили — куда менее тактичный и чуткий, но не менее внушительный. Умный, сильный, с огромным сердцем, которое обычно прятал за шутками и бахвальством. И снова Гермиону больно кольнуло: в её мире он мёртв. От этой мысли захотелось свернуться клубком и заплакать.
— Прощать не за что, Джеймс, — ответила она, моргая, чтобы сдержать слёзы. — Мы воевали. Приходилось принимать тяжёлые решения, и в конце концов мы победили. Всё закончилось, и теперь… теперь мы идём дальше.
Он продолжал разглядывать её цепким взглядом — от этого делалось немного не по себе, но она всё равно смотрела в ответ: отведи она глаза, и он решит, что она врёт. А она врала.
— А кто это был? — спросил он наконец. — Кто сказал ту фразу?
Такого вопроса Гермиона не ждала. Проверяет, та ли она, за кого себя выдаёт, или просто любопытствует? В любом случае ответ она знала.
— Томас Грей. Магловский поэт.
— Хм. Умный человек. — Он коротко ей кивнул и взял отложенную на колени книгу. — Как насчёт двух — для следующего портключа? Хватит тебе времени поваляться?
Последнее он произнёс так, будто сомневался, что она вообще на такое способна.
— Давай лучше в три, — возразила она.
Он вскинул бровь — удивлённо и одобрительно разом.
— Ладно. Три.
Гермиона получила свой день отдыха, о котором так мечтала. Почти час читала, свернувшись в кресле напротив Джеймса, потом поплавала с Лили, пока Гарри с Джеймсом на мётлах возвращались к водопаду. Гарри улетал неохотно — не хотел оставлять Гермиону одну, но она настояла и пообещала при малейшем намёке на опасность вызвать его монетой.
Когда парни вернулись с водопада, все пообедали на улице, под тёплым солнцем, а потом не спеша сворачивали палатку. Гермиона управилась быстро и успела прочитать ещё несколько глав до портключа в Америку, назначенного на три.
Они прибыли на неприметную стоянку, где стояло несколько явно волшебных палаток. Гермиона объяснила: стоянка хоть и магическая, но рядом гуляют и разбивают лагерь маглы, так что за пределами маглоотталкивающих чар, защищающих это место, нужно вести себя осторожно.
— Где мы? — спросил Гарри, оглядывая редкий лес. О месте назначения Гермиона сказала только, что это Америка и что время отстаёт от венесуэльского на три часа, — а значит, они где-то на западе страны.
— Сейчас покажу, — сказала Гермиона с хитрой улыбкой. Она повела их к туристической тропе у входа на стоянку; через полмили по лесу небо распахнулось. Гарри поразило, какое оно чистое. Ни единого облака. Он уже хотел сказать Гермионе, что в Британии никогда не видел такого безоблачного неба даже в самые ясные солнечные дни, — но она схватила его за руку.
— Смотри, Гарри.
Прикосновение ударило его, словно электрический разряд. И почти так же внезапно, как появилась, рука исчезла. Гарри остался на тропе один и смотрел, как родители и Гермиона подходят к деревянному ограждению в конце пути. Он глубоко вздохнул и пошёл следом. А когда дошёл до ограждения и увидел, что открывается впереди, все мысли о Гермионе стёрлись. О том, как ему не хватает возможности протянуть руку и коснуться её в любую минуту. О том, что это значит для его чувств к ней — и, главное, для отношений с Джинни.
— Мерлин, — прошептал Джеймс.
— Знаю, — отозвалась Гермиона. — Я видела фотографии, но вживую это так… так… грандиозно. Что, наверное, логично. — Она повернулась, прислонилась спиной к деревянному ограждению и гордо объявила: — Представляю вам Гранд-Каньон. По иронии судьбы — одно из Природных чудес магловского мира. Хотя, наверное, надо говорить «номаг» — мы же в Америке.
— Красиво, — сказала Лили. — А как он образовался? Выглядит как магия, но тогда… чем это объясняют маглы? — Она взяла Джеймса за руку и мимоходом чмокнула его в шею под самой челюстью. Гарри сунул руки в карманы и постарался не завидовать.
— Понимаю, о чём ты, — сказала Гермиона, снова поворачиваясь к разноцветным слоям камня: изрезанные, зазубренные, они тянулись на мили во все стороны. — Но это не магия. Его вырезала река с притоками — они вгрызались в скалу несколько миллионов лет. А слои — это разные породы, сложившиеся больше двух миллиардов лет назад, когда каньон был ещё под океаном, а то, из чего состоит вся планета, только формировалось.
— И ты говоришь, что это не магия? — спросил Джеймс.
Гермиона пожала плечами.
— В этом мире есть невероятные силы, не имеющие к магии никакого отношения, — и от этого они не менее величественны. — Гарри подумал: не о работе ли в Отделе тайн она сейчас вспоминает — там она как раз и изучала эти «непостижимые силы» мира. О бывшей работе, — поправил он себя, и в груди слегка кольнуло.
Гермиона вздохнула и повернулась к ним.
— Сегодня, я думаю, осмотрим каньон сверху, заглянем в популярные у маглов места. А завтра покажу вам магические, — закончила она с улыбкой.
— С дружелюбными великанами и экзотическими животными? — спросил Джеймс.
— Да. Это называется Ущелье Гигантов.
Гарри нахмурился. Ни про каких великанов и экзотических животных он не слышал. Наверное, потому что сегодня почти не видел Гермиону и с самого утра, с того короткого разговора у пруда, ни разу не остался с ней наедине. План, как это исправить, у него был: днём, один в их комнате, он кое над чем поработал. Вот только Гермиона, похоже, твёрдо решила его избегать — и Гарри боялся, что ничего не выйдет.
Внимание Гарри снова вернулось к Гермионе: она объявила, что пора двигаться дальше, и принялась раздавать клочки бумаги с координатами. Спрашивать, не хочет ли она аппарировать вместе с ним, было бессмысленно, и он молча изучил свои координаты, дождался её сигнала и повернулся на носке.
Час спустя они стояли на стеклянном мосту, который подковой выдавался над огромным каньоном. Гермиона крепко сжимала перила и заметно дрожала, хотя, Гарри видел, изо всех сил пыталась это скрыть. Он протянул ей руку и пробормотал:
— Возьми. Не думаю, что десять минут за руки нас убьют.
Протянутую ладонь она не приняла — вцепилась ему в руку выше локтя и прильнула к плечу.
— Нет, — мягко сказала она. — Десять минут можно.
Улыбку Гарри сдержать не сумел. Он снова повернулся к величественному виду, и тот почему-то показался ещё прекраснее.
Позже вечером Гарри сидел у костра, доедал уже четвёртый сморс и смотрел, как родители болтают с приветливой американской парой, с которой познакомились, пока жарили зефир. Американцы — двое мужчин азиатского происхождения примерно возраста его родителей — подошли и открыли им чудо сморсов. Отец пришёл в восторг, а потом заявил, до чего его злит, что он прожил всю жизнь и ни одного не попробовал.
Гарри пришлось прикусить язык, чтобы не сказать, что сам он прожил всю жизнь, ни разу не попробовав жареного зефира: в палатках он ночевал только на войне, а там уж точно никто ничего не жарил. Гермиона будто всегда знала, о чём он думает: она успокаивающе похлопала его по ноге — а потом, видимо, вспомнила, что обещала так больше не делать, и быстро убрала руку на колени.
Если не считать тех нескольких минут, когда он оплакивал детство без жареного зефира, Гарри отлично проводил время. Ему нравилось наблюдать за родителями в новой для них обстановке. Нравилось смотреть, как их несхожие характеры дополняют друг друга.
Как отец — говорун: на любую тему у него найдётся смешная шутка или история, и, дай ему волю, он заберёт себе весь разговор. Как мама — вежливая: перебьёт отца и даст другим сказать слово. Мама к тому же была скрытнее и, если считала, что он выбалтывает лишнее, бросала на него слегка укоризненный взгляд или клала ладонь ему на руку.
Нравилось смотреть, как отец пытается расшевелить маму, выпрашивая у неё историю-другую. И как у отца загораются глаза всякий раз, когда она смеётся. Они были хорошей парой, и Гарри думал: вот что такое любовь. Когда с близким человеком легко. Когда прикрываешь его маленькие слабости и позволяешь ему делать для тебя то же самое. Интересно, будет ли когда-нибудь так же у них с Джинни.
Друг с другом им было довольно легко — по крайней мере, наедине, — но в таких вот ситуациях, когда знакомились с новыми людьми или шли на ужин и вообще на люди, всё ещё случались неловкости. Они перебивали друг друга или ляпали что-нибудь, от чего другому делалось стыдно, — ничего похожего на этот лёгкий обмен репликами.
Но и пара они пока относительно новая. Родители вместе больше двадцати лет. А может, дело в самом Гарри. У него перед глазами такой любви в детстве не было. Насколько иначе сложилась бы его жизнь, будь всё по-другому?
Ответ он знал. Судя по фактам этого мира, он оказался бы с Гермионой. Гарри вздохнул и отложил недоеденный сморс. С чего бы ни начинались его мысли, заканчивались они всегда ею. Он снова прислушался к разговору — и в горле встал ком: о Гермионе говорили и там.
Последние несколько минут отец занимался тем, чем обычно занимаются родители: расписывал, какой у них замечательный ребёнок, пока этот самый ребёнок сидит рядом, краснеет и ждёт, когда разговор перейдёт наконец на что-нибудь другое. У Уизли Гарри такое видел не раз, но с ним самим этого не случалось никогда. Разве что тем летом перед пятым курсом, когда Сириус всем подряд рассказывал, как гордится Гарри — за то, что его не сделали старостой. Хотя Гарри не был уверен, что это одно и то же.
Он уставился в одну точку на земле; по шее ползло тепло, а отец тем временем объяснял американцам, как блестяще его сын летает, какой у него дар к преподаванию, особенно с малышами, и сколько ЖАБА он сдал в школе.
Разговор было ушёл в сторону — один из американцев принялся рассказывать про их собственные ЖАБА, устроенные совсем иначе, — но Джеймс уже снова хвастался. На этот раз Гермионой.
— Его невеста — гений. В школе сдала восемь ЖАБА, а через несколько месяцев получит степень мастера зельеварения. Если бы не год, потерянный из-за войны, была бы одной из самых молодых в истории.
— Когда вы поженитесь? — спросил у Гарри мужчина с аккуратной бородкой.
— О. Мы ещё не назначили дату. Скоро, — ответил Гарри.
Хорошо, что Гермиона этого не слышала, — ей стало бы неловко. В других их жизнях даты свадеб были у обоих, только с другими людьми. Правда, июньская свадьба Гарри отодвигалась тем дальше, чем дольше он оставался в этом мире.
Гермиона ушла ещё раньше, сославшись на усталость: сказала, что почитает у себя. Гарри решил выждать час — пусть успеет почитать и не злится, когда он её прервёт.
Он объявил всем, что идёт спать, и буквально силой оторвался от костра. Он мог бы смотреть на родителей вот так вечно — расслабленных, рассказывающих маленькие истории из своей жизни, — но ему нужно было поговорить с Гермионой. Помириться с ней сейчас важнее.
Когда он вошёл в их комнату, она сидела, уткнувшись в книгу. Гарри постоял в дверях, несколько секунд просто глядя на неё. Такой спокойной она не выглядела давно — почти как та, другая Гермиона на фотографии, где варит зелье. Днём он зря полез в эти снимки, надеясь разобраться в новых чувствах к ней. Плохая была идея: они только запутали его ещё сильнее.
Гарри прочистил горло.
— О, привет, — сказала она, увидев его, и опустила книгу себе на колени.
— Прости, что прерываю. Э-э… можешь дочитать до… э-э… удобного места. Я просто… э-э… хотел поговорить. Если можно. — Гарри многое бы отдал за возможность стереть ей память и начать сначала. Может, на этот раз без запинки на каждом втором слове. Он глубоко вздохнул и смотрел, как она закладывает страницу и кладёт книгу на стол.
— Можем поговорить сейчас. — Она поднялась на коленях и потянулась, вскинув руки над головой. Рубашка задралась, открыв изгиб талии, и Гарри пришлось заставить себя отвести взгляд. — О чём ты хочешь поговорить? — спросила она, когда потянулась вдоволь и рубашка вернулась на место. В голосе прозвучала колючая нотка, и Гарри догадался: она боится, что он опять начнёт допытываться про поцелуй.
Гарри подошёл к сундуку и достал блокнот. Открыл на нужном месте, протянул ей и затаил дыхание, пока она перелистывала первые страницы. Глаза у неё расширились, а потом потеплели — и он выдохнул, позволив себе расслабиться.
— Это варианты работы для меня? — спросила она, улыбаясь ему.
Гарри кивнул. Он лёг на живот рядом с ней и подложил подушку под грудь.
— Это все работы, какие я смог придумать, — объяснил он. — А если перелистнёшь в конец… — Он потянулся и сам перевернул ей страницы. — …я там начал выписывать критерии отбора. Подумал, ты пройдёшься по списку, обведёшь то, что кажется интересным, а потом выставишь каждой работе оценки по всем категориям. Можно даже задать категориям разный вес, если захочешь. Это просто намётки. Решил, что окончательные ты придумаешь сама.
Гермиона улыбнулась, читая уже придуманные им категории. Влияние на общество, уровень умственной стимуляции, гибкость…
— Почему «насколько сложно получить квалификацию» зачёркнуто? — спросила она.
Гарри пожал плечами.
— Решил, что это в итоге неважно. Ты ведь добьёшься чего угодно, если задашься целью.
Гермиона улыбнулась и снова посмотрела на страницу.
— Это гениально, Гарри. И так подробно. Когда ты успел?
— Сегодня днём. Пока ты читала.
— Мне нравится.
— Правда?
Она снова улыбнулась, прежде чем вернуться к первой странице.
— Мы можем пройтись по ним вместе. Если… э-э… хочешь, — неуверенно сказал Гарри.
— Конечно, — сказала она, переворачиваясь на живот, как Гарри. — Хочу посмотреть, что ты придумал.
Она вела пальцем по странице с выписанными работами и всё не переставала удивляться, до чего список исчерпывающий. Начинался он со стандартного: всё, что есть в Хогвартсе, все должности в Министерстве — кроме невыразимца, разумеется, хотя министра магии Гарри вписал. На «Картографе» она остановилась.
— Не уверена, что это ещё профессия. По-моему, всё на Земле открыли несколько сотен лет назад, и карты давно дорисованы.
— Да? А не ты ли мне рассказывала, что тающие полярные шапки грозят перекроить все береговые линии?
Гермиона тихо рассмеялась.
— Ладно, хорошо. Но вот это… — она ткнула в «Композитора», — это ты серьёзно?
— Мало ли какие партитуры плавают в твоей огромной голове.
— Никаких, — рассмеялась она. А увидев первую работу на следующей странице, фыркнула: — Коронер?!
— Что? У тебя бы отлично получалось.
— По-твоему, из меня вышел бы один из тех маглов, что режут трупы, чтобы установить причину смерти?
— Подожди, что? — Гарри заглянул в список. — Нет. Это те, кто выбирает, что ставить в музеи.
— Куратор, — поправила она.
— А, чёрт. Точно. Знаешь, я и когда писал, чувствовал: что-то не то.
Гермиона перекатилась на бок и хохотала так, что на глазах выступили слёзы.
— Кто вообще путает коронеров и кураторов?
— Слова похожие, а я в магловском мире прожил всего десять лет — забыл, чем там занимаются коронеры. Кстати, жуть какая. Жаль, что им нельзя пользоваться заклинаниями, как нам.
Гермиона снова легла на живот, всё ещё широко улыбаясь, и вернулась к списку. Взяла с тумбочки ручку и по ходу чтения принялась обводить работы. Дойдя до низа страницы, опять фыркнула.
— Что такое «пастельный шеф»? Просто… очень бледный повар? Потому что у меня скорее оливковый оттенок кожи. Так сойдёт?
Гарри показал ей язык.
— Это не «пастельный», а «пастри», — сказал он, указывая на крошечный, почти неразличимый завиток посреди слова. — Ты просто вредничаешь.
Она улыбнулась и перевернула страницу.
— Я нервничал, когда это писал, — объяснил он. — По почерку, наверное, видно: он неряшливее обычного.
— А чего нервничал? — спросила она, поднимая глаза от страницы.
Ему казалось, это очевидно, но он всё равно ответил.
— Ты утром выглядела такой подавленной. Я за тебя волновался. Но ты… тебе вроде получше… да?
— Да, — кивнула она, возвращаясь к списку. Просмотрев следующие несколько работ (Парикмахер, Визажист, Дизайнер одежды, Барменша, Мама), она улыбнулась и сказала:
— Вижу, мы дошли до раздела «Ах да, Гермиона — ведьма».
— Я знаю, что ты ведьма, — начал защищаться он. — Я, вообще-то, понял это ещё на четвёртом курсе. — Это её рассмешило. «И я бы с удовольствием ненадолго забыл, что ты ведьма, — это точно избавило бы меня от неуместных мыслей, которые весь день крутятся в голове».
Гарри откашлялся и принялся искать, о чём бы ещё заговорить — кроме того, что он волшебник, а она ведьма: эту тему они, похоже, разобрали до конца.
— Кстати, вот это настоящая работа, — сказал он, ткнув в пункт «Мама».
— Да знаю. Просто это не для меня. То есть мамой я быть хочу… когда-нибудь… но и работать тоже.
— Я так и думал, но всё равно вписал — не хотел решать за тебя, раз это… ну… твоё дело.
— Спасибо, — сказала она, прислонившись к нему. Ей хотелось, чтобы все волшебники относились к этому так же — с пониманием и поддержкой.
Взгляд её зацепился за работу ближе к концу страницы, и она снова расхохоталась.
— Игрок в квиддич? Это наверняка шутка.
— Не хотел ничего упустить — вдруг ты решишь круто поменять жизнь. И я могу помочь, если что. Недавно выяснилось, что в другой жизни из меня вышел вполне сносный учитель полётов.
Гермиона рассмеялась.
— Спасибо, я пас. — Она снова уткнулась в список и обвела «Лоббиста» и «Что-то с книгами». — Немного расплывчато, тебе не кажется?
Гарри наклонился посмотреть, на что она показывает.
— А, да, прости. Руку к концу свело. Ты наверняка знаешь работы в этой категории лучше меня.
Гермиона улыбнулась и вернулась к списку. Ей нравилось, что «Что-то с книгами» он вспомнил только под конец. Большинство поставило бы это первым пунктом — но не Гарри. Он никогда не видел в ней стереотип. Добравшись до последней строчки, она вернулась к началу и пересчитала обведённое, попутно отметив ещё несколько.
— Так, у меня обведено тридцать. Теперь можно выбрать категории и расставить оценки.
Она почти ждала, что глаза у него остекленеют от скуки, но он, наоборот, загорелся.
— Давай. Мне не терпится увидеть, к чему мы придём. Новая работа Гермионы Грейнджер. Дело нешуточное.
— Да, наверное, — ответила она, слегка краснея. — Э-э, может, стоит это отметить. У меня кое-что есть.
— Что? — спросил он, глядя, как она встаёт и идёт к сундуку.
— Кое-что осталось из Франции, — уклончиво ответила она.
— Вино?
— Ха! Нет. Вино у меня есть, но, пожалуй, лучше остаться трезвой, раз я принимаю такое важное решение.
— Верно. — Он и сам считал, что наедине им лучше быть трезвыми. По крайней мере, до конца поездки. Или всегда. Так, пожалуй, разумнее.
Гермиона рылась в сундуке уже несколько минут, и Гарри спросил:
— Что ты ищешь?
— Шоколад. Помнишь те роскошные трюфели, что мы купили во Франции? У меня тут где-то ещё несколько штук.
— Тебе что, не хватило шоколада со всеми этими сморсами?
Она остановилась и оглянулась на него.
— Хватило шоколада? Не знакома с таким понятием.
Он только улыбнулся и перевёл взгляд на составленный для неё список. Через несколько мгновений Гермиона окликнула его:
— Эй, что случилось? — Она стояла у края кровати и наблюдала за ним, и в глазах была тревога. Гарри покачал головой. Она и правда знала его лучше, чем он сам. Похоже, она уловила, что с ним что-то не то, ровно в ту секунду, когда мысль только оформлялась у него в голове.
Он отмахнулся.
— Сегодня вечер про тебя и твой жизненный кризис. Мой обсудим потом.
Она села на край кровати.
— А можно и оба. Ну же. Рассказывай.
Гарри перекатился на спину, снял очки и накрыл лицо рукой.
— Я тоже подумываю уволиться.
Он услышал, как у неё перехватило дыхание. Кровать качнулась — Гермиона придвинулась ближе.
— Расскажи подробнее.
Он рассказал ей про разговор с отцом после поездки в Каир. Про то, что Сириус говорил отцу у Разрыва в Завесе. Рассказал, как думал о том, что сказал бы его собственный Сириус, доведись Гарри с ним поговорить, — и что тот, по его мнению, сказал бы ровно то же самое. Что Гарри может отпустить войну. Что ему незачем воевать с тёмными волшебниками, чтобы отомстить за смерть Сириуса, родителей или кого бы то ни было ещё. Что стоит постараться получать от жизни удовольствие, насколько выйдет.
— Вау, — прошептала Гермиона, когда он закончил. Он приподнял руку и взглянул на неё. Она лежала на спине рядом с ним, глядя в потолок.
— Что ты думаешь? — спросил он.
— Я думаю о многом, — медленно сказала она.
— Об этом, — уточнил он.
Она повернулась и слегка улыбнулась.
— Я как раз об этом и говорила. У меня много мыслей о том, что ты сказал.
— Поделишься?
— Ты правда хочешь знать?
— Да. Поэтому я и спросил: «Что ты думаешь?»
— Ты колючий, — пробормотала она, снова глядя в холщовый потолок.
— Это вообще-то серьёзно! — вскинулся он.
— Знаю. — Она положила ладонь ему на руку. — Я пошутила. — Оба посмотрели на эту ладонь, и после нескольких неловких секунд Гермиона её убрала и села на кровати. Гарри сел тоже и стал ждать, пока она заговорит.
— У меня три главные мысли, — начала она. — Во-первых, я согласна с твоей оценкой того, что сказал бы Сириус, и всей душой разделяю сам довод. Я никогда не одобряла твой выбор работы — ты это знаешь. Во-вторых, меня немного злит, что тебе понадобилось услышать это от отца, чтобы наконец дошло, — но я рада, что дошло. И наконец… — Она умолкла и озорно улыбнулась. — Я же говорила. Всегда приятно это произносить.
Он толкнул её.
— О! У меня ещё одна! — воскликнула она.
— Ладно, — проворчал он.
— Это будет сложно — если ты решишься, — но я поддержу тебя, как всегда.
Гарри улыбнулся в ответ. Он боялся заговорить об этом вслух, но мог бы и догадаться, что она его поддержит. Она мило улыбнулась, и на лицо ей упал завиток волос. Гарри до того хотелось его убрать, что пришлось сжать кулаки. Она успела первой — и опустила глаза, слегка покраснев. Он таращился на неё, и ей было неловко. И всё равно он не мог отвести взгляд.
— О! Я вспомнила, куда положила трюфели! — Она вскочила с кровати. Гарри опять перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и, пока Гермиона отвлеклась, несколько раз глубоко вдохнул. «Возьми себя в руки, Гарри».
— Рон постоянно торчал у меня в квартире, вот я и привыкла прятать все сладости, — говорила она, роясь в сундуке. — А потом вечно забываю куда. — Она вытащила скатанные носки, запустила в них руку, достала большой резиновый мяч, а потом взмахнула палочкой и трансфигурировала мяч в пакет трюфелей.
— Ого. Отличный тайник, — выдавил Гарри. Он всё ещё не пришёл в себя: сперва от того, какая она красивая, потом от внезапного упоминания Рона.
Гермиона достала из пакета несколько трюфелей и бросила пакет ему.
— Рон и у меня таскал сладкое, — сказал Гарри, — но после истории с Ромильдой Вейн усвоил урок.
— Точно, — отозвалась она и отправила в рот кусочек шоколада. Прожевав, спросила: — Ты что, всё это подстроил, чтобы он больше у тебя не таскал?
— Конечно нет. Я не настолько хитёр.
— Не знаю. Распределяющая шляпа считала, что в Слизерине ты бы неплохо смотрелся.
Гарри метнул в неё кусочек шоколада; она попыталась поймать, промазала самым жалким образом, потеряла равновесие и чуть не свалилась. Гарри не выдержал и расхохотался.
— Знаешь что? Пожалуй, вернусь-ка я к списку и вычеркну все работы, где нужна хоть капля координации рук и глаз.
Она насупилась — но по дороге к кровати споткнулась о те самые носки, которые сама же и уронила, чем полностью подтвердила его правоту.
— Ни слова, — строго сказала она.
Он расхохотался только сильнее, и вскоре она присоединилась. Они лежали на кровати, смеялись, и почти казалось, что вчерашнего поцелуя не было вовсе. Но он был — и, как ловко они ни делали вид, что нет, думали оба прежде всего о нём.
Гермиона резко села в кровати, тяжело дыша, стараясь думать о чём-нибудь успокаивающем и напоминать себе, что она в безопасности. Ничего этого не было. Просто кошмар. Она открыла глаза, но могла бы и не открывать: в комнате стояла кромешная тьма.
Она дёрнулась, когда на спину легла рука.
— Прости, это просто я, — прошептал Гарри.
Она кивнула, потом вспомнила, что он её не видит, и промычала в ответ.
— Это было воспоминание или кошмар? — спросил он, передвигая ладонь ей на плечо.
— Э-э… и то и другое, наверное. Одна из тех сцен в тумане.
— А. Какая? Ты так и не рассказала подробностей о том, что он тебе показывал.
Гермиона прикусила губу, раздумывая, сказать ли правду. Вспомнила слова Лили — что ей стоит ему довериться. Да и в темноте, когда не видишь собеседника, такое произносится куда легче. И она рассказала о сцене в Отделе тайн: как он её бросил и какой раздавленной она себя чувствовала.
Гарри убрал руку с её плеча.
— Что ещё он заставил тебя увидеть?
— Я смотрела, как ты умираешь, — сказала она. — Каждый раз в нашем прошлом, когда ты был на волоске, ты не спасался — ты погибал. С самой первой встречи с Волдемортом в Запретном лесу и дальше: Тайная комната, Турнир Трёх Волшебников, схватка в Министерстве, бессчётные разы на войне.
— Это был самый глубокий страх твоего сердца?
— Да, — вздохнула она.
Он долго молчал, потом спросил:
— Ты видела, как умирает кто-то ещё?
— Нет, — сказала она, и слеза скатилась по щеке.
Он снова замолчал. Слышно было только его дыхание, а через минуту она это дыхание почувствовала — на щеке. Он придвинулся, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. Она поворачивалась, пока не ощутила тёплое дыхание на губах. Он потянулся к ней, зарылся одной ладонью в волосы на затылке, другой обхватил за талию.
— Хочешь, чтобы я остановился? — прошептал он, задевая губами её губы.
— Нет, — выдохнула она.
— Ты уверена?
Она чуть подалась вперёд, сокращая последнее расстояние между ними. Едва их губы соприкоснулись, в обоих вспыхнуло что-то инстинктивное. Гарри целовал её яростно, а она положила руки ему на плечи, забралась под рубашку и притянула ближе.
Когда он отстранился глотнуть воздуха, она прикусила ему нижнюю губу — и из горла у него вырвался низкий стон.
Он поцеловал её в подбородок, потом повёл губами по линии челюсти — до самой точки под ухом. Отвёл волосы и принялся покрывать поцелуями шею. От каждого прикосновения по спине бежала дрожь.
Она застонала, когда он нашёл чувствительное место. Он замер — она почувствовала, как он улыбается ей в кожу, — потом мягко прикусил его и сильно втянул губами кожу на шее. Она застонала снова, громче, и в ответ услышала очень хриплое, очень сексуальное:
— Гермиона.
Никогда прежде он не произносил её имя так, и ей отчаянно захотелось услышать это снова. Она потянулась вниз — и, едва рука коснулась его члена, твёрдого под тонкой тканью пижамы, проснулась.
— Чёрт, — прошептала Гермиона, когда глаза привыкли к слабому свету в комнате. Она повернула голову к окну: сквозь щель в занавесках виднелось тёмно-синее небо. Похоже, до рассвета оставалось недолго. Повернула голову в другую сторону — Гарри спал на боку, лицом к ней. Сердце пропустило удар.
«Он спит. Не знает, в какую сторону повёрнут. Не надумывай».
Она выскользнула из кровати, села на пол и со стоном откинула голову на матрас.
— Чёрт, — повторила она.
Пока она сидела, в комнате чуть посветлело. Когда стало можно различать предметы, Гермиона огляделась и увидела в нескольких футах открытый сундук Гарри. В нём — коробка с фотографиями; она призвала её палочкой, положила на колени и осторожно сняла крышку. Наколдовала тусклый парящий огонёк, обернулась убедиться, что Гарри всё ещё спит, и снова склонилась над коробкой.
Первое, что бросилось в глаза: фотографии лежали не в том порядке, что в прошлый раз. Значит, Гарри пересматривал их после Китая. Любопытно, что именно он разглядывал, — и она взяла несколько снимков сверху. Наклонилась к первому и чуть не выронила всю стопку.
На снимке она была с Гарри, Роном и Ханной Эббот — судя по всему, в кафе Флориана Фортескью. Гермиона на фотографии грозила Гарри пальцем, лицо строгое, — а он подтолкнул вверх её руку с рожком, и мороженое размазалось у неё по всему рту.
Та потрясённо открыла рот, а остальные покатились со смеху. Гарри наклонился и слизнул самый большой ком мороженого с уголка её губ. А потом принялся слизывать остальное, целуя её приоткрытыми губами, пока она смеялась и отпихивала его.
Рон наклонился что-то шепнуть Ханне — и тут камера отъехала, и в кадре возник Невилл. Снимал именно он и сейчас на секунду заглянул в объектив, закатив глаза с напускным раздражением. Гермиона едва успела различить у него под волосами намёк на шрам-молнию, прежде чем камера снова навелась на другую Гермиону, Гарри, Рона и Ханну.
Она разглядывала эту сцену дольше, чем стоило бы. По телу разливался жар, оседая между ног, пока она смотрела, как другой Гарри целует другую Гермиону. Вспомнился сон, где он целовал её куда основательнее. О чём думал Гарри, когда смотрел на этот снимок? Отозвалось ли его тело так же постыдно, как её, или он глядел с отстранённым любопытством?
Надо убрать фотографии. Так будет правильно. От них её и без того запутанные чувства запутаются ещё сильнее. Гермиона вздохнула и опустила руку со снимками.
— Я всё сожгла, Миллер, и теперь горю, — прошептала она в тишину комнаты. — Что теперь?
Она подумала о невыразимце и представила, что он ответил бы, окажись он рядом. Она почти слышала его низкий бархатный голос: «Подбрось в огонь ещё полено». Гермиона потянулась за следующей фотографией.
