Гарри и Гермиона сидели на диване и смотрели друг на друга так долго, что стало неловко. Первым очнулся от этого транса Гарри — отодвинулся от Гермионы, краем глаза заметив, что подходит отец. Палочка у Джеймса была поднята, и Гарри подумал, что тот ждал, пока они закончат целоваться, и только потом решил подойти и осмотреть Гермиону.
— Прости, — сказала Гермиона, краснея, когда Джеймс сел на журнальный столик напротив неё.
— За что? За то, что поцеловала жениха? Насколько я помню, это не преступление.
«Да, только это не мой жених», — подумала Гермиона.
Она попыталась сморгнуть слёзы, когда Джеймс осторожно коснулся её подбородка и принялся накладывать одно диагностическое заклинание за другим — сначала на голову, потом на всё тело.
Гарри пришлось сесть, подсунув ладони под себя, и смотреть, как работает отец. Ему хотелось накладывать эти заклинания самому, но этот Гарри, разумеется, знать не знал о сложных диагностических чарах, какими обычно проверяют волшебников, раненных на задании.
Он смотрел, как отец накладывает сначала стандартные проверочные чары. Потом — заклинание на ясность сознания: чисто. Проверил уровень энергии: тревожно низкий, особенно магическая выносливость. Гермиона сейчас вряд ли осилила бы что-то мощнее Люмоса, но это лечилось одним полноценным ночным сном. Туман, решил Гарри, тянул из неё магическую силу, чтобы делать… то, что он там с ней делал.
Последним Джеймс наложил заклинание, проверяющее на Тёмную магию. Результат свился из кончика палочки спиралью, и в просветах между витками загорелось несколько точек.
— Чисто, — пробормотал Джеймс себе под нос.
— Кроме вот этого. — Гарри указал на скопление точек ближе к центру спирали. — Но это рана, которую ей нанёс Долохов.
— Ты умеешь это читать? — Джеймс развеял заклинание и повернулся, изучающе глядя на Гарри.
— Я видел это сотню раз в Святом Мунго, — пожал плечами Гарри.
— Я не думал, что там используют такое заклинание.
Чёрт. Отец прав. Целители этим заклинанием не пользовались — у них для проверки на Тёмную магию были специальные артефакты. Гарри это знал, просто плохо соображал. Виноват был поцелуй — и то, что он всё ещё чувствовал её вкус на губах. И помнил, как она прижималась грудью… Сосредоточься!
— Они сказали, что обычно берут для проверки на тёмные заклинания магический предмет, но его кому-то выдали, поэтому применили вот это. — Гарри понадеялся, что отец проглотит ложь. Джеймс выглядел не менее уставшим, чем Гермиона, — видимо, вымотался, целый день бегая по лесу. Оставалось надеяться, что и соображает он сейчас не так быстро, как обычно.
— Хм, — протянул Джеймс и снова переключился на Гермиону, а та всё это время смотрела на Гарри. Стоило ему обернуться, как она отвела глаза — точь-в-точь первокурсница, пойманная в коридоре после отбоя.
— Ты видела свой уровень энергии? — Джеймс с любопытством переводил взгляд с Гарри на Гермиону.
Гермиона кивнула.
— Ладно… Поешь — и сразу спать. Утром почувствуешь себя гораздо лучше.
Гермиона снова кивнула и поблагодарила Джеймса, когда тот поднялся. Он взял с журнального столика нетронутую тарелку Гарри и взмахом палочки разогрел еду.
Стоило Гермионе подняться, как голова закружилась и её качнуло. Гарри подхватил её под локоть, чтобы не упала. Что он делает? Он всегда был таким внимательным? Да. Нет, не всегда. Или, может… она уже не знала. Гермиона коротко кивнула ему, стараясь не встречаться взглядом, и высвободила руку.
Гарри тихо вздохнул, и она рискнула на него взглянуть. Вид у него был обиженный. Чёрт. Ей стало стыдно, она чуть было не потянулась взять его за руку — но сейчас ей ни в коем случае нельзя было прикасаться к Гарри, и она только стиснула кулаки и прижала руки к бокам.
Она сделала несколько шагов к Лили, которая всё это время стояла в стороне и наблюдала за ними.
— Слава Мерлину, ты в порядке, — сказала Лили, крепко обнимая Гермиону. — Ты меня напугала. Ты напугала всех нас.
— Что… э-э… в меня влетело? — спросила Гермиона, вспомнив ту светящуюся штуку в лесу, из-за которой выскочила из защитного пузыря.
— Огненная ящерица.
— Что?
— Думаю, это был кто-то из предков Лю — ответил на твоё послание, которое ты отправила несколько дней назад. Голос заполнил всё вокруг, говорил по-китайски, но мы не разобрали ни слова. Мы смотрели только на тебя.
— О, — пожала плечами Гермиона. — Очень уж не вовремя.
— Гарри сказал ровно то же самое. — Лили улыбнулась Гарри через плечо Гермионы, но та продолжала смотреть прямо перед собой.
Лили принялась поправлять Гермионе волосы — медленно расчёсывала их пальцами по всей длине, заправляла кудри за уши. Глаза у Гермионы снова наполнились слёзами. Она судорожно вдохнула. Чёрт. Совсем расклеилась. Лили ободряюще улыбнулась, ещё раз коротко обняла её и, шепнув: «Теперь ты в безопасности», повела к столу.
Гермиона села, и Джеймс поставил перед ней тарелку. Небольшая куриная грудка под сливочным соусом, несколько соцветий брокколи и булочка. Гермиона отщипнула от булочки пару кусочков и отправила в рот, а Гарри сел рядом с точно такой же тарелкой.
Лили объяснила, что они с Джеймсом уже поели, но не против посидеть с Гарри и Гермионой. Помолчав несколько неловких мгновений, Лили принялась рассказывать дурацкую историю про их соседа в Годриковой Впадине и его надоедливого щенка.
Гермиона не слушала. Все силы уходили на то, чтобы не замечать взгляд Гарри, пока она возила еду по тарелке. С трудом протолкнув в себя три кусочка курицы, половину булочки и кусочек брокколи, Гермиона извинилась и вышла из-за стола.
Лили придержала её за руку, не давая уйти.
— Гермиона. Тебе нужно рассказать нам, что ты видела. Держать такое в себе вредно.
До чего прямолинейно. Сама Гермиона была точно такая же. Она любила смотреть проблемам в лицо. Сколько раз она говорила эти самые слова друзьям? Но сейчас не могла. Не сейчас, когда она и сама не понимала, что творилось у неё в голове.
«Я и ты… нет. С меня хватит».
Гермиона покачала головой.
— Не сейчас, Лили. Позже. Обещаю. — Она посмотрела на Джеймса и быстро сказала: — Спасибо за ужин и за всю работу, которую ты сегодня проделал. Я приму душ и лягу спать. Спокойной ночи.
Она стремительно вышла из-за стола, пока никто не успел её окликнуть. Оказавшись у себя в комнате, собрала вещи для душа и чистую пижаму и скрылась в душевой, с облегчением отметив, что Гарри не пошёл за ней наверх. Встав под тёплую воду, она протяжно выдохнула.
Слёзы текли по лицу, смешиваясь с водой, и она наконец позволила себе подумать о том, что показал ей туман. Она теряла Гарри. Бессчётное число раз. И не только из-за смерти. Сцена в Отделе тайн… вот эта казалась совсем настоящей… и вполне возможной. Это ведь ещё может случиться, правда?
Нет. Гарри и Гермиона сильнее этого. Правда же? Она прислонилась головой к холодной плитке и заплакала.
А потом был поцелуй… Она поцеловала его. Как она объяснит это Рону? Как она объяснит это себе?
Гермиона застонала. Для этого поцелуя в голове просто не было места. Разбираться нужно было с другим — с теми закоулками сознания, куда затащил её туман.
«Он разыгрывает самые глубокие страхи твоего сердца».
Гермиона наколдовала губку, вспенила на ней мыло и принялась тереть ногу; в голове вспышками крутились обрывки воспоминаний.
«Гарри ушёл». — «Он умер». — «Он не вернётся».
Перешла ко второй ноге и стала тереть сильнее.
«Я просто растеряна и напугана — как и ты, — и я искала что-то, и часть меня знала, что должна сделать это с тобой. Это всегда мы, правда?»
Дошла до живота и остервенело втирала мыло в рану.
«Я и ты… нет. С меня хватит».
Она взвыла и уронила губку. Самый глубокий страх её сердца… потерять Гарри. Ни разу она не видела, как теряет Рона.
Её раз за разом заставляли смотреть, как Гарри уходит от неё. А когда она поняла, что это значит, она его поцеловала — и это было… гораздо больше, чем просто поцелуй. Годы глубокой дружбы, подавляемой тоски, желания и безусловной любви — всё в одном-единственном движении. И теперь, когда это случилось, стереть его было уже нельзя, сколько ни три.
Когда Гермиона вернулась в комнату, Гарри сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Он поднял глаза и увидел, как она застыла в дверях. На ней была пижама — на этот раз брюки и рубашка с длинным рукавом. Кожа ещё розовая после душа, волосы влажные, падают на плечи свободными кудрями. Губы чуть приоткрыты, и Гарри не мог не думать о том, каково было их целовать и как какая-то часть его хочет повторить.
Внутри всё перевернулось. Вот зачем он здесь, хотя за ужином она ясно дала понять, что не хочет иметь с ним ничего общего. Он призвал на помощь внутреннюю Гермиону и решил разобраться с этим, пока не стало хуже.
— Э-э… привет, — начал он. Ладно, не лучшее начало.
Гермиона кивнула, закрыла полог палатки и прошла через комнату к сундуку. Она принялась раскладывать вещи, но управилась секунды за две — и волей-неволей пришлось повернуться к Гарри.
— Нам нужно об этом поговорить, — сказал Гарри.
— Я сказала твоей маме, что не готова говорить об этом.
— Не о том, что было у тебя в голове, — хотя мы обязательно обсудим и это, и скоро. Я про то, что случилось после.
— О. — Гермиона пожала плечами. — Твой папа меня осмотрел, мы поужинали, я приняла душ. О чём тут говорить?
Он встал с кровати, подошёл и остановился прямо перед ней, сердито глядя ей в лицо.
— Мы целовались, — сказал он с нажимом.
— Мы целовались несколько раз в этой поездке. Мы притворяемся женихом и невестой.
— Этот был другим, — возразил он.
— Мы были в стрессе, нас захлестнуло, и… и… я только что проснулась, а ты, наверное, волновался, пока я была без сознания, поэтому мы поцеловались. Это был просто… выплеск. Но это ничего не значило.
Гарри стиснул кулаки.
— Может, первый поцелуй и был всем этим сразу, но второй — это просто мы целовались. Ты и я, а не другой Гарри и другая Гермиона. Не потому, что мы на нервах, и не потому, что играли на публику.
Он стоял близко — всего в футе — и взгляд его скользнул к её губам. Они всегда были такими притягательными? Или теперь, когда он знал, каково это — по-настоящему целовать её, пути назад уже не было. Как тогда, в семь лет, когда он впервые надел очки и увидел мир чётким.
Он понизил голос, прежде чем продолжить.
— Нам нужно об этом поговорить, потому что это был не пустяк, и я… я вроде как хочу сделать это снова.
Чёрт. Сказал. Не собирался ведь. Но слово уже вылетело — и, ну, по крайней мере, теперь она наконец его слушала.
Вид у неё был убитый, и Гарри это задело сильнее, чем следовало.
— Это было не настоящее, — прошептала она.
Гарри вздрогнул.
— Не настоящее? — Он повысил голос: — Нет. Так не пойдёт. Нельзя всем подряд твердить, что они слишком глубоко прячут свои чувства, а потом самой делать ровно то же самое! Притворяться, что тот поцелуй был пустяком, ничем не лучше, чем притворяться, будто его не было, и ни того ни другого я тебе не позволю. Мы об этом поговорим. Сейчас.
— Это не стоит обсуждения! Ладно?
— Стоит.
— Нет, — сказала она, протискиваясь мимо него, чтобы отойти подальше. Когда стало ясно, что Гарри не собирается закрывать тему, она добавила: — Это не имело никакого отношения к нам с тобой, Гарри! Дело было в том, сколько на меня свалилось стресса, в твоих эмоциональных бурях и в твоих отношениях с родителями!
Гарри уже начинал подозревать, что туман всё-таки повредил ей мозг — необратимо. Но диагностические заклинания показали, что всё в порядке. И всё же она несла полную чушь. Почему они не сидели рядом на кровати, спокойно и здраво разбирая случившееся? Он ждал именно этого. Не этой дикой ссоры. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться.
— О чём, чёрт возьми, ты говоришь?
Она села на кровать и заговорила, глядя себе на колени.
— У тебя было ужасное детство, — мягко сказала она. — Мы никогда не произносим это слово, но, откровенно говоря, над тобой издевались. И из-за этого ты изо всех сил стараешься быть таким, каким тебя хотят видеть, — пытаешься заслужить ту любовь, которой тебе не досталось в детстве.
Ноги стали ватными, и он сел рядом с ней на кровать. Он понятия не имел, куда она клонит и при чём тут их поцелуй. Хотелось её перебить — он терпеть не мог, когда ему объясняли, какой он, особенно если лезли в его жизнь у Дурслей, — но Гермиона была одним из немногих исключений. Пожалуй, единственным.
— Это одна из причин, по которым я тебя сюда привезла, — продолжила она, всё так же глядя вниз. — Я хотела, чтобы ты увидел, как сильно тебя любят родители. Знаю, тебе это и так известно, но я хотела, чтобы ты это почувствовал. Думала, это поможет.
— Я рад, что ты это сделала, — прошептал он.
Гермиона кивнула.
— И теперь мы здесь.
Она надолго замолчала и лишь потом заговорила снова.
— Мы здесь, у меня, как ты знаешь, в разгаре маленький жизненный кризис, а ты… ты рядом с родителями, тебе, естественно, хочется им угодить, хочется быть таким, каким они тебя хотят видеть, а это… мы… — она махнула рукой в пространство между ними, — …это как раз то, чего они явно хотят. Прибавь сюда свою собственную мешанину чувств оттого, что ты здесь, зависть к другому Гарри, страх перед возвращением, не говоря уже о напряжении самой поездки. Вот я и думаю… думаю, что за поцелуем стояло именно это. Эмоции, желание угодить родителям, то, что в чужом мире мы друг для друга свои. Но это… это не мы.
Гарри уставился на неё. Она права? Он просто путает собственный клубок чувств с чувствами к ней? Звучало логично. Вроде бы. И разве не этого он хотел — чтобы они сели и спокойно, здраво поговорили о случившемся? Чтобы Гермиона объяснила, что происходит, и всё исправила, как всегда?
Гарри почувствовал пустоту. Её слова словно перекатывались у него внутри, но ни за что не цеплялись. Что-то было не так. Он открыл рот, чтобы так и сказать: объяснение логичное и очень разумное, но с тем, что у него в сердце, оно не сходится. Выговорить он ничего не успел — ей на колени упало несколько слезинок.
— Я пошла по пути самопознания и утащила тебя за собой, — сказала она непривычно слабым голосом. — Но это было неправильно. Всё это — огромная ошибка.
— Нет, — прошептал он.
Она наконец повернулась к нему, карие глаза широко раскрыты и полны слёз.
— Это должно было продлиться всего четырнадцать дней. Шанс увидеть мир, встретить твоих родителей, может, немного починить то, что сломалось между нами. — Она снова опустила взгляд на колени, и он смотрел, как она крутит на пальце помолвочное кольцо другой Гермионы. — Мы просто притворялись, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Это не должно было казаться настоящим.
— Ты только что сказала, что это не настоящее. Так что же? Настоящее или нет?
Гарри пожалел о словах, едва они слетели с языка. Гермиона от них будто сжалась в комок: обхватила себя руками поперёк живота, её начало колотить, и она захлебнулась рыданиями.
— Нет, чёрт. Прости. Я не хотел… — Он тронул её за руку, и она дёрнулась и отодвинулась. Отказ ударил его так же больно, как пощёчина.
— Я… я так не могу, — сказала она сквозь слёзы. — Это… слишком, Гарри. Я больше не могу здесь быть.
— Нет, — сказал он, отчаянно желая хоть чем-то её утешить. Он видел, как всё ускользает. Видел, как сам спускается к родителям, признаётся во всём, а потом прощается. Но было слишком рано. У него ведь должно было остаться ещё время.
Гарри слез с кровати и опустился на колени перед Гермионой, стараясь её не касаться.
— Гермиона. Посмотри на меня.
Она продолжала плакать в ладони.
— Пожалуйста, Гермиона?
Когда она наконец подняла на него взгляд, он положил ладони ей на колени — и выдохнул с облегчением: она не вздрогнула и не отстранилась.
— Я не должен был тебя целовать, — начал он. — Ты права. Вся эта поездка — сплошные эмоции. Потом ты пострадала, а я ничем не мог помочь, и я так обрадовался, что ты вернулась, что… меня занесло. А когда вернёмся, я расскажу Рону и Джинни всё как есть. Какой я был развалиной, как перегнул палку, и… может, ты поможешь вот с этим? Скажешь им то, что только что сказала мне? Рон мне, наверное, врежет, а Джинни запустит одним из своих летучемышиных сглазов, но я этого заслуживаю.
Гермиона прикусила губу, глядя в его умоляющие глаза. Она понимала, что он делает. Он давал ей выход — брал всю вину на себя, хотя оба знали: целовала его она, и оба раза. Он предлагал не замечать чувств, повисших между ними в воздухе, тех самых, в которых они сегодня наполовину признались, и жить дальше так, будто ничего особенного не случилось.
— Мы можем остаться, Гермиона? Пожалуйста? Можем закончить поездку?
Как ему откажешь, когда он смотрит вот так? Уязвимый, отчаянный. Гарри, которому за десять лет пришлось вынести больше, чем иным за всю жизнь, и который всё равно оставался одним из самых добрых и отзывчивых людей, каких она знала. Как отказать ему в единственной просьбе? Она кивнула.
— Спасибо, — выдохнул он, наклоняясь вперёд и прижимаясь лбом к её коленям. А потом это снова стало невыносимо, и ей нужно было от него отодвинуться. Она осторожно высвободилась из его рук и доползла до изголовья кровати. Натянула одеяло, свернулась на боку и снова заплакала.
Кровать прогнулась, и на спину ей легла крепкая ладонь. Гермиона обхватила руками колени, сжавшись ещё сильнее, а слёзы беззвучно текли по щеке, и подушка намокла.
— Блядь, — сказал Гарри. — Ты была права насчёт меня. Я и правда бываю эгоистичным придурком.
— Я этого не говорила.
— Я перефразирую.
Она перевернулась на другой бок, лицом к нему. Он сидел на кровати, вытянув ноги. Очки он снял и щипал переносицу.
— Я не собираюсь заставлять тебя оставаться против воли, — сказал он, заметив её взгляд, и опустил руку. — Я давно пообещал себе, что никому не дам сделать тебе больно, а потом сам оказался дерьмовым другом и сделал это. А сегодня мне часами пришлось смотреть, как тебе больно, и теперь… я идиот. Идём. Ты хочешь вернуться — значит, вернёмся. Только дай мне несколько часов с родителями, ладно?
Гермиона молчала. Он протянул руку и стал гладить её по волосам, перебирая влажные кудри. Гермиона закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула.
— Не надо нам возвращаться сегодня ночью, — сказала она, не открывая глаз. — Я вот-вот отключусь, и вообще я в полном раздрае. Не люблю принимать серьёзные решения в таком состоянии. Подумаю об этом на свежую голову, и мы… мы поговорим завтра. Тогда и решим.
Она уже знала, что решит. Стоило подумать о возвращении — о том, чтобы шагнуть из портала в Отдел тайн, — и по спине бежал холодок. Каково будет Гарри, когда они вернутся? Не разыграется ли всё так, как у неё в голове?
Она снова судорожно вдохнула. Почему всегда так? Почему она принимает решения ради Гарри? Их надо принимать ради Рона или, что ещё лучше, ради себя. Чего она хочет?
Она понятия не имела. И от этой мысли заплакала снова.
— Чёрт. Чем тебе помочь? — спросил он, и в голосе послышалась паника. Она невольно не то всхлипнула, не то усмехнулась. Он всегда терпеть не мог плачущих ведьм. Это одно из качеств, которые так нравились ему в Джинни. Она не была плаксой. Джинни. Гермиона зажмурилась и заплакала ещё сильнее.
Гарри снова завозился на кровати, и по теплу, шедшему от него, она поняла: он прямо перед ней, в нескольких дюймах.
— Можно я тебя обниму? — прошептал он. Она чувствовала его дыхание на лбу.
Она знала, что это очень плохая идея, — особенно после того, что сегодня поняла про свои чувства к нему, — но всё равно кивнула. Он обхватил её руками, и она уткнулась лицом ему в грудь, впитывая тепло, знакомый запах и утешение крепких объятий.
Они пролежали так долго. Гермиона наконец перестала плакать и чувствовала, как её то утягивает в сон, то выносит обратно. Надо бы отстраниться и оставить Гарри в покое: ему нужно умыться и переодеться в пижаму. Но она не шевелилась.
— Эй, — прошептал он.
Она промычала — пусть знает, что она слушает.
— Что туман заставил тебя увидеть?
Она долго молчала, прежде чем ответить.
— Я потеряла всё. То, что люблю, то, что придаёт смысл моей жизни. Я теряла это. Снова и снова.
Он вздохнул и притянул её ближе.
— Это было не настоящее.
А я не уверена.
День восьмой
Когда Гермиона проснулась следующим утром, ей было тепло, а голова болела. Она долго продиралась сквозь облако сна. Лежала на спине и попыталась повернуться на бок, но что-то тяжёлое придавливало её к постели. Она заставила себя открыть глаза и повернула голову: Гарри спал на животе, перекинув через неё руку. События прошлой ночи обрушились на неё, словно ведро холодной воды.
Твою мать. Не лучший способ проснуться после такой ночи. Она выползла из-под его руки, чуть не запнулась, слезая с кровати, схватила чистую одежду и убежала в душевую.
Она разглядывала себя в зеркале, пока целых пять минут чистила зубы. Выглядела ужасно. Глаза всё ещё опухшие от вчерашних слёз, лицо пятнистое, на коже отпечатались складки простыни, а волосы — катастрофа: она же легла спать с мокрой головой.
Гермиона выплюнула зубную пасту и занялась волосами. Пальцами распутала узлы и собрала всё в пучок на макушке. Пока сойдёт. Потом плеснула воды в лицо. Уже лучше, но ненамного. Она вздохнула, переоделась и спустилась на кухню.
Было рано, и она наслаждалась тем, что палатка в полном её распоряжении. Нужно было разобраться в мыслях, а в одиночестве это давалось куда легче. Дожидаясь, пока закипит вода для чая, она позволила вчерашним сценам прокрутиться в голове.
Судя по фактам, она, похоже, влюблена в Гарри. Или… может, и нет. Может, туман разыграл худшие страхи той, другой Гермионы. Это ведь её тело. Её сердце.
Это были твои воспоминания. Ты притягиваешь за уши.
Свистнул чайник, и Гермиона отвлеклась — перелила кипяток в заварник.
Ладно, может, она и любит Гарри. Но это не значит, что любовь романтическая. Можно очень глубоко любить друга.
Больше, чем собственного жениха? Это правда нормально?
Нормально — если не романтическая.
Ты уже забыла про поцелуй?
Гермиона застонала, налила чай в кружку и вышла наружу. Она брела вдоль границы защитных чар, всё думала и думала, изредка останавливаясь глотнуть чаю.
Никак не шло из головы то разумное объяснение, которое она придумала после того, как Гарри вывел её на разговор. Оно ложилось идеально и объясняло, почему их обоих так унесло тем поцелуем. Но это была чушь собачья, и она это знала. По крайней мере, что касается её самой. А вот за чувствами Гарри, она почти не сомневалась, стояло именно это. С чего бы ещё он вдруг заинтересовался ею — после стольких лет, когда и взглядом не удостаивал?
Гермиона вздохнула и остановилась сделать ещё глоток. Незачем разбираться во всём сию секунду. Решить нужно было одно: возвращаться домой или остаться здесь ещё на семь дней. Остаться было бы лучше для Гарри, уехать — для Рона. А что лучше для неё? Чего она хочет?
Она перевела дух и остановилась у небольшого пруда — в самой дальней от палатки точке, ещё укрытой защитными чарами. Осушила траву палочкой и села у большого дерева, лицом к воде.
Чего она хочет? Легко: она хочет остаться. Она чувствовала это сердцем. «Почему»… вот это было сложнее. Но имело ли это значение? Она решила делать то, чего хочет. Разбираться в мотивах можно позже. Или никогда — тоже хороший план.
Она просидела там ещё долго после того, как кружка опустела, просто глядя, как в пруду ходит рыба и время от времени всплывает, пуская по воде круги.
— Эй.
Гермиона вздрогнула. На мгновение она забыла, что находится в мире, где есть другие люди.
— Эй, — сказала она, когда Гарри сел рядом и поставил у её ног полную тарелку яиц с сосисками.
— Ты меня до чёртиков напугала, — сказал он чуть строго. — Тебя нигде не было, я три раза обошёл всю территорию, пока нашёл. Ты тут за деревом почти спряталась. Я решил, что ты меня бросила.
— Я бы никогда этого не сделала, — сказала она пруду.
— Знаю. Первым делом подумал, что ты ушла, но отогнал эту мысль и решил, что тебя выкрали австралийцы.
— Нет. Я просто была здесь.
— Да.
— Спасибо за завтрак. — Гермиона взяла вилку с тарелки и съела маленький кусочек яиц.
— Это самое меньшее, что я мог сделать.
Они помолчали несколько минут; Гермиона чувствовала невысказанный вопрос Гарри — он тяжело висел в воздухе между ними. Но Гарри был слишком деликатен, чтобы давить. Доев одну сосиску, она повернулась к нему:
— Думаю, нам стоит остаться.
Он изо всех сил старался не выдать себя, но в глазах явно вспыхнула надежда.
— Ты уверена? Потому что я поддержу тебя в любом случае. Я не просто так говорю. Обещаю.
— Нам ещё Чудеса смотреть. Останемся.
Гарри кивнул, и она снова повернулась к тарелке. Он поднял взгляд к небу и смотрел на восход, а она ела не спеша: теперь, когда главное решение было принято, на неё внезапно напал голод.
— Гарри? — спросила она, когда насытилась и отодвинула тарелку.
— Да?
— Мы больше не можем притворяться парой. Никаких объятий, никаких поцелуев, даже за руки не держаться. Твои родители наверняка заметят, но пусть думают, что мы поругались или что-то в этом роде.
— Да. Хорошо, — сказал он, и горло слегка сжалось. Он был разочарован, хотя сам собирался предложить то же самое. Утром в душе он решил: когда будет рассказывать Рону и Джинни, как немного перегнул палку с Гермионой, ему хочется добавить: «и до самого конца поездки я к ней не прикасался».
Он проглотил ком в горле и наклонился, чтобы взять её тарелку и пустую кружку.
— Я могу отнести это обратно.
— Хорошо. Спасибо.
— И… э-э… Конец Падения. Мы готовы выходить, как только скажешь.
Она снова повернулась к воде.
— Я не пойду.
— Что?
— Идите без меня. Правда. Я хочу остаться здесь, насладиться тишиной и держаться подальше от этого тумана.
— А как же просветление? Я думал… ты же гналась за этой непостижимой штукой, да? Не хочешь попробовать?..
— Нет, — перебила она. — Почему бы тебе просто не рассказать мне, что вы узнали, когда вернётесь?
Гарри покачал головой. Он ни разу не видел, чтобы Гермиона отказалась от возможности узнать что-то новое. Она казалась сломленной. Ещё вчера была в таком хорошем настроении. Живая, красивая. Не то чтобы сейчас она была некрасива. Красива. До боли.
Золотые лучи высвечивали её черты, несколько кудрей выбились из пучка и обрамляли лицо, глаза сияли на свету — широко распахнутые, задумчивые. И всё-таки поверх этого лежала какая-то мрачность. Он чувствовал её в движениях, в речи, даже в дыхании. «Сломленная» и правда было самым подходящим словом. А как собрать её обратно, он понятия не имел.
Гарри хотел протянуть руку и обнять её. Хотел погладить по спине и сказать, что всё будет хорошо. Но он пообещал не прикасаться. Подумывал сказать, как она ему дорога, — но побоялся, что для неё это будет ничем не лучше прикосновения, а то и хуже. Поэтому вместо всего этого он серьёзно кивнул и ушёл обратно в палатку.
Не успел Гарри уйти, как появилась Лили и села ровно на то место, которое он только что освободил. Гермиона отстранённо подумала, не сговорились ли они.
— Я слышала, ты с нами не идёшь, — сказала Лили, подтянув колени к груди и прислонившись к Гермионе.
— Да. Вчера мне хватило волнений. Расскажешь, как всё прошло, когда вернётесь.
— Мы не пойдём без тебя. И я не давлю тебе на совесть, — торопливо добавила Лили. — Мы все спокойно можем это пропустить.
Гермиона резко повернула голову к старшей ведьме.
— Что? Нет. Джеймс вчера столько работал.
— Джеймс переживёт, — просто сказала Лили.
Гермиона ожидала, что Лили после этого уйдёт, но та осталась. Положила подбородок на колени и тихо сидела рядом. Может, ждёт, что Гермиона заговорит первой? Довериться кому-нибудь она была бы совсем не прочь — тем более такой, как Лили, — но не знала, с чего начать.
Словно почувствовав, что Гермионе трудно заговорить, Лили повернулась и вперила в неё тот самый пронизывающий взгляд, от которого у Гермионы останавливалось сердце и она делала бессмысленные глупости.
— Что с тобой происходит? — спросила Лили.
— Я не хочу просветления, — честно сказала она. — Я думала, что хочу… раньше, но…
«Я боюсь того, что узнаю», — подумала она. А вслух сказала:
— Не хочу.
Лили кивнула и снова повернулась к воде.
— Гарри с Джеймсом думают, будто увиденное в тумане сломило твой дух, но я-то знаю.
Лили замолчала, и через несколько мгновений Гермиона спросила:
— Правда?
Лили промычала что-то и снова повернулась к ней.
— Ты была сломлена ещё раньше. Ты сломлена всё это время. Ты не та Гермиона, которую я знала до всей этой размолвки. Та понемногу свыкалась с ужасами, которые ей пришлось пережить на войне, и была по уши влюблена в моего сына.
Она ждала, что Гермиона начнёт защищаться, но та молчала. Говорить было нечего. Она не та ведьма.
— Я не говорю, что ты его разлюбила, — ясно же, что нет, — но счастливой тебя это, похоже, больше не делает.
Чёрт. Как она проницательна. Она что, легилимент? Гермиона осторожно опустила взгляд и снова посмотрела на озеро.
— Что изменилось? — не отступала Лили. — Что-то серьёзное. Что-то с родителями? Ты заболела? Рана стала хуже? Может, ты беременна? Или дело в Гарри — у вас что-то случилось?
Лили протянула руку к щеке Гермионы и повернула её лицо к себе.
— Ты можешь мне рассказать, Гермиона. Даже если это связано с Гарри — я пойму. Я знаю, что у него есть недостатки, и прекрасно знаю, как мало у тебя людей, которым можно довериться.
Впервые с тех пор, как Гермиона оказалась в этом мире, она позавидовала другой Гермионе. Да, той приходилось жить с мерзкой раной на боку, которая не переставала болеть ни на минуту, — но она, похоже, нашла то, что сама Гермиона только искала. Ощущение цели и своего места.
У неё был жених — она его любила и, вероятно, ни разу даже близко не подошла к измене. У неё была простая работа, которая, похоже, приносила радость. И у неё была эта невероятная женщина — вместо матери. Не просто добрая, любящая, блестящая ведьма, но ещё и маглорождённая, понимавшая её куда лучше, чем когда-либо понимала Молли. А в её мире Лили была мертва — убита ещё до того, как жизнь успела по-настоящему начаться.
Гермиона прижала лоб к коленям и заплакала.
— Дело не в этом, ни в чём из этого, — сказала она сквозь слёзы. Лили обняла её и гладила по спине, пока она плакала.
Когда слёзы утихли, она подняла голову и увидела, что Лили смотрит на неё знакомым, пронизывающим насквозь взглядом. Выдержать его дольше нескольких секунд Гермиона не смогла и снова отвернулась к пруду.
— Что ты видела вчера? — мягко спросила Лили, нежно гладя волосы Гермионы.
— Я видела, как Гарри меня оставляет, — сказала Гермиона с облегчением: наконец-то нашёлся кто-то, кому можно довериться. — Я смотрела, как это случается по-всякому: он умирал, он просто уходил. И каждый раз меня разрывало на части.
Рука Лили замерла и выскользнула из волос Гермионы. Лили дождалась, пока Гермиона повернётся к ней, и только тогда спросила:
— Почему это тебя так напугало?
Гермиона пожала плечами и снова посмотрела на воду.
— Наверное, часть меня верит, что это может случиться. Что однажды он возьмёт и решит уйти.
Лили промычала что-то и стала смотреть вперёд, на небо, как незадолго до того Гарри. Гермиона шмыгнула носом и вытерла слёзы краем рубашки. Наконец Лили заговорила, не отрывая глаз от плывущих облаков.
— Когда я впервые поняла, что люблю Джеймса — и насколько сильно, — мне стало так страшно. Я отстранилась от него на несколько месяцев, и думаю, он ужасно боялся, что я его брошу. Он стал особенно невыносимым — так он справляется с трудностями, — а я всё равно его любила. Даже чуть больше, если честно.
— Я любила его всем сердцем. Нет, больше. Каждой клеткой тела, каждой мыслью в голове и каждой крупицей магии в венах. Я любила его, когда он был на подъёме, и, что важнее, когда он был по-настоящему ужасен. И я убедила себя, что он не может любить меня в ответ — по крайней мере, не с такой силой.
Она повернулась к Гермионе — та смотрела на неё со слёзами на глазах.
— Но он любил, — сказала Лили с лёгкой улыбкой. Протянула руку и стёрла со щеки Гермионы шальную слезу. — Ты любишь людей именно так — всем своим существом. И Гарри ты любишь так же, и, может, тебе страшно, как было страшно мне, — но бояться не нужно. Он любит тебя ничуть не меньше. Даже сильнее, чем когда я видела вас вместе в последний раз, а тогда мне казалось, что сильнее уже некуда.
Сердце Гермионы пропустило удар.
— Что? — выдохнула она.
Лили тихо рассмеялась.
— Я знаю, что ты любишь факты, поэтому перечислю тебе несколько. Во-первых, он доверяет тебе безоговорочно. Неважно, просишь ли ты его пойти по невидимой тропе в небе за странным типом, которого он в глаза не видел, или ведёшь к Разрыву в Завесе. Думаю, он пошёл бы за тобой куда угодно. Отсюда и второе: он не может долго быть вдали от тебя. Он всегда садится рядом с тобой — ты замечала? А если он в другом конце комнаты, то всё равно потихоньку перебирается к тебе. По-моему, он этого даже не сознаёт. А оказавшись рядом, то и дело до тебя дотрагивается.
Гермиона вспыхнула и опустила взгляд на колени.
— У него загораются глаза, когда ты смеёшься, — продолжала Лили, — особенно над его шутками. И каждый раз, когда в этой поездке нам открывалось что-нибудь потрясающее, он смотрел на тебя — думаю, ему больше нравится видеть это твоими глазами. А вчера, когда ты вывалилась из пузыря, он прыгнул следом, даже не подумав защититься. Не наложи я на него чары Головного пузыря, он бы вдохнул тот туман вместе с тобой.
Гермиона нахмурилась. Что? Это совсем на него не похоже. Он обученный мракоборец. Он же понимает, что так нельзя.
— И пока он смотрел, как ты страдаешь в тех видениях, — сказала Лили тише, — он ни на секунду от тебя не отошёл. Я видела: он переживал твою боль как свою.
Лили умолкла, а её слова всё продолжали звучать у Гермионы в голове. Нет. Лили ошибается. Она очень умна и явно всё чувствует, но фактов у неё не хватает. Она видит то, что ожидает увидеть. Гарри и Гермиона — близкие друзья, самые близкие, и они в чужом мире, в чужих странах, оттого и держатся друг за друга крепче обычного. А Лили приняла это за любовь.
Собственные чувства были у Гермионы запутанным клубком, который она даже не бралась распутывать, но одно она знала наверняка: Гарри её не любит. Не так. Никогда так не любил и не полюбит. Значит, что бы она к нему ни чувствовала, это надо прекратить. Может, потому она и захотела задержаться: чтобы за эти несколько дней сообразить, как оставить романтические чувства к Гарри здесь, в этом мире. Если она увезёт их с собой, то потеряет всё.
Мысли унесли её к разговору с Миллером, невыразимцем, — тому самому, о котором она рассказывала Гарри в Каире.
«Как ты это сделал? Ещё несколько месяцев назад ты топтался на месте — и вдруг такое. Мне бы и в голову не пришло попробовать заклинание Переключения. Это так… просто, изящно и гениально. Это перевернёт всю трансфигурацию, какой мы её знаем».
«Знаю», — самодовольно сказал Миллер.
«Расскажешь, как додумался?»
«Это радикально», — предупредил он.
«Я от тебя другого и не ждала».
Он наклонился и сказал, будто это был большой секрет:
«Я взял записи — пять лет исследований и учёбы — и сжёг их».
«Что?»
«А потом наложил на себя Обливиэйт. Чтобы наверняка не пойти той же дорогой, когда начну заново».
«Нет! Это чрезвычайно опасно».
Он кивнул.
«И не сработало. Поэтому через год я сделал это снова. И тогда… Эврика».
«Это твой совет? Сжечь всё дотла? Начать сначала?»
«Это работает. Когда ты по-настоящему застрял — это единственный путь».
«Но это так… жестоко, — поморщилась она. — Не уверена, что когда-нибудь настолько отчаюсь ради какой-нибудь задачи».
«Если ты не настолько отчаялась — ты решаешь не ту задачу».
Отчаяния Гермионе хватало, что верно, то верно, — вот только она-то думала, что потеряет всего лишь работу. А если она привезёт домой это… откровение, то потеряет всё. Рона — в первую очередь. Потом Джинни и всех остальных Уизли. А Гарри… если всё и правда взлетит на воздух, он не предпочтёт её всем остальным. Он никогда так не делал, и ждать, что начнёт сейчас, было бы наивно.
Голос Лили вернул её в настоящее.
— Это должно было тебя подбодрить, но ты выглядишь хуже, чем когда я пришла.
Гермиона подняла голову, улыбнулась Лили сквозь слёзы и прислонилась к ней. Лили обняла её одной рукой.
— Иногда можно и потеряться, Гермиона. Это со всеми бывает. Мы тебя вернём. Но для этого тебе нужно опираться на тех, кто тебя любит. Откройся, расскажи Гарри, что ты видела, расскажи, почему это тебя напугало, и дай ему шанс оправдаться, прежде чем думать о нём худшее.
Гермиона положила голову ей на плечо и закрыла глаза.
— Пообещай мне, — строго сказала Лили.
— Обещаю, — прошептала Гермиона, не имея ни малейшего понятия, сдержит ли слово.
