Несколько часов спустя Гарри, Гермиона и Лили сидели, скрестив ноги, посреди поляны, под зачарованным пузырём, не пускавшим внутрь туман, и ждали, когда Джеймс пришлёт следующую пару координат. Они коротали время за игрой, но бросили на отметке в тридцать пять минут — дольше Джеймс до сих пор ни разу не отлучался.
— Сколько уже прошло? — спросила Лили.
Гарри взглянул на часы.
— Сорок пять минут.
Лили медленно кивнула.
Гермиона видела, что та пытается скрыть нарастающую панику. Она потянулась к руке Лили — и от первого же прикосновения та вздрогнула.
— О! Координаты! Смотри! — воскликнула Лили. Гермиона перевела взгляд на лежавшую на земле монету: и правда, на ней проступали светящиеся красным цифры.
Лили схватила монету, запомнила цифры и передала её Гарри и Гермионе.
— Увидимся там?
Гарри кивнул.
— Да. Мы сразу за тобой.
Гарри и Гермиона наложили на себя чары Головного пузыря и аппарировали по координатам с монеты. Они появились на другой поляне, поменьше, с упавшим деревом посередине. Туман не давал видеть дальше двадцати футов, но даже сквозь него было заметно, что лес здесь гуще. Как и в остальных Чудесах, магия казалась Гарри чужой. Не Тёмной, но странной настолько, что он невольно держался настороже.
Он вытер со лба пот и повернулся к отцу: тот сидел на краю поляны в пузыре чистого воздуха и блевал в куст. Гарри не представлял, что там ещё могло остаться.
Мама вошла в пузырь, стала гладить отца по спине и протянула ему флакон восстанавливающего зелья. Рядом зашептала заклинание Гермиона. Гарри обернулся: она возводила над всей поляной большой пузырь, очищала внутри воздух, а потом шагнула сквозь барьер и сняла с себя чары Головного пузыря.
После шести таких кругов у них уже выработалась система. Отцу всегда становилось плохо после долгих блужданий по лесу без магии. Когда Джеймса перестало выворачивать, Лили заставила его выпить несколько стаканов воды и дозу восстанавливающего зелья. Потом наложила несколько диагностических заклинаний, проверяя уровень его энергии.
Обустройством занималась Гермиона: защитный пузырь, чары смягчения на землю. Гарри же оставалось только сидеть в стороне и волноваться за всех — тут ему не было равных.
Он вздохнул и забрался к Гермионе внутрь пузыря. Вскоре подошли родители. Джеймс сел на упавшее дерево, и Гарри вгляделся ему в лицо. Он с облегчением увидел, что к отцу уже возвращаются краски — тот потягивал ярко-фиолетовое зелье. Палочку Джеймс сжимал крепко и время от времени пускал искры. Он объяснял, что так лучше чувствует, как магия течёт по венам, а это успокаивает после вынужденных блужданий по лесу без неё.
— Ладно, Джеймс, — строго сказала Лили. — Пора заканчивать. Мы отлично продвинулись, Гермиона прилежно ведёт записи — завтра аппарируем сюда, и ты продолжишь с того же места.
— Ну же, Лил. Мы так близко. Я оттуда слышу водопад. По моим прикидкам, осталось всего два прыжка.
— Отлично. Сделаем эти прыжки завтра.
— А как насчёт ещё одного?
Лили скрестила руки и продолжала сверлить его строгим взглядом.
— Ты видела заклинания, Лил. Я в порядке. Хочешь ещё раз их наложить?
— Уровень энергии может быть в норме, но ты сам — нет. Тебе плохо, Джеймс, и ты выглядишь как труп.
— Красивый труп? — ухмыльнулся он.
Лили только закатила глаза.
— Расслабься, — сказал он и поймал её за руку. — Я просто хочу спихнуть с себя сегодня побольше этих прочёсываний, чтобы завтра, когда мы наконец доберёмся до магического пруда Просветления, не чувствовать себя как дерьмо. Давай так: ещё один забег по лесу — и сразу возвращаемся в лагерь?
Лили громко выдохнула.
— Тебе кто-нибудь говорил, какой ты невозможный, Поттер?
— Да. Я слышал «невозможный» довольно часто, Эванс. Хотя и не так часто, как «высокомерный засранец», — добавил он и подмигнул, выманив у Лили короткую улыбку.
— Надеюсь, дело не в этом, — проворчала она. — Мы все знаем, что ты замечательный. Не нужно ничего доказывать.
— Она права, — вмешалась Гермиона. — Даже я считаю тебя замечательным, хотя большую часть времени только и делаю, что удерживаюсь, чтобы тебя не проклясть.
Джеймс рассмеялся.
— Если уж кому кого и проклинать, так это мне тебя. «Ты будешь вести… Это будет так весело и опасно», — передразнил он, довольно похоже изображая Гермиону. — Это самая паршивая работа, и не притворяйся, будто ты не знала.
Гермиона поморщилась.
— Прости, Джеймс.
— Есть способ загладить вину. Научись сегодня превращаться в животное, а завтра возьми прочёсывание леса на себя.
Гермиона улыбнулась.
— Сейчас же займусь. Но поскольку большинство людей превращается в то же животное, что и их Патронус, не думаю, что я буду особенно полезна.
Джеймс фыркнул.
— Ага, речная выдра сейчас мало чем поможет. И почему у тебя Патронус не птица?
— Наверное, потому что она панически боится высоты, — предположил Гарри. Джеймс задумчиво кивнул. — Я на маминой стороне, — добавил Гарри. — Давайте вернёмся в лагерь и продолжим завтра.
Джеймс прищёлкнул языком.
— Ты с самого начала рвёшься обратно в лагерь. Не знай я тебя, решил бы, что ты вовсе не хочешь найти Просветление.
Гарри только пожал плечами. Нет, он не хотел находить Просветление. Точнее, не хотел, чтобы его нашли родители.
— Я уже пришёл в себя, — сказал Джеймс, вставая. — Меня подкашивает только первый удар. Найду следующее магическое место — и возвращаемся.
Джеймс превратился в оленя. Лили протянула руку и положила ладонь ему на морду.
— Береги себя, — прошептала она.
Олень кивнул и повернулся к краю поляны. Гарри видел, как он мешкал, несколько раз шагнул вперёд и снова назад, прежде чем наконец ускакать в туман.
— Этот человек когда-нибудь доведёт меня до сердечного приступа, — сказала Лили, когда топот копыт стих. Она натянула улыбку и обняла Гарри за плечи. — Но с ним всё будет хорошо. Правда, месяцами будет нам этим козырять. А то и годами.
Тон у Лили был лёгкий, и держалась она как всегда спокойно, но Гермиона видела в её глазах тень неуверенности. Может, оттого что слишком хорошо знала эти глаза, а может, оттого что понимала, каково сейчас Лили.
И Лили, и Гермионе доводилось оставаться дома, пока их близкие уходили охотиться на тёмных волшебников, — и только молиться, чтобы те вернулись целыми. Гермиона ушла с головой в работу отчасти именно поэтому: чтобы не сидеть дома и не думать о том, что жениха и лучшего друга в любую минуту могут ранить или хуже. Теперь работы не было, и надо было найти, чем ещё себя занять.
— Хотите продолжить игру? — предложил Гарри: ему отчаянно хотелось отвлечься от мыслей об отце, который сейчас где-то там, совсем один.
— Да, — сказала Лили, вынимая из кармана кучку листьев и выкладывая их на землю перед собой. — Только ни слова отцу. Если он узнает, что мы тут веселились, пока он там страдал, житья нам не будет.
— Понял, — кивнул Гарри. — Э-э, кто следующий? Гермиона?
— Да, — отозвалась Гермиона, глядя на облако тумана над пузырём и пытаясь придумать. — Наверное, скажу так: «Я никогда не училась в Хогвартсе на седьмом курсе». — И Лили, и Гарри взяли по листу и добавили к своим кучкам. Гарри высунул Гермионе язык, а она улыбнулась в ответ. В их мире она бы его этим не подловила.
— Ладно, теперь я, — сказала Лили и задумалась.
Когда Гермиона впервые предложила эту игру, Гарри решил, что она с ума сошла: мама наверняка поймёт, что перед ней не настоящие Гарри и Гермиона. Но всё оказалось не так безнадёжно, как он думал вначале. О своих двойниках они успели многое узнать по фотографиям, которые просматривали в Китае.
К тому же игра давала Гарри ещё одну возможность узнать маму поближе. Она уже рассказала им несколько историй из своей хогвартской жизни.
— Я никогда не оставалась в стороне от Клуба Слизней, — лукаво сказала Лили и добавила: — Прости, Гарри.
Гарри добавил в свою кучку ещё один лист, покачал головой и сделал вид, что раздражён. Иногда, вот как сейчас, игра приоткрывала жизнь другого Гарри. Теперь он знал: в те годы зельеварение вёл Слизнорт, и в его закрытый клуб другой Гарри не попал. Видимо, вместо него туда взяли Невилла. Самого Гарри это ничуть не задевало, но было любопытно, не обидно ли двойнику.
— Я никогда… — начал Гарри, оглядывая кучки листьев. Его была намного больше — значит, он проигрывал. — У меня никогда не было родителей-маглов.
Лили ахнула.
— Ты что, метишь в нас за то, что мы маглорождённые? Как тебе не стыдно! — По блеску в её глазах Гарри понял, что она шутит.
— Ты всё это время был предубеждён против маглорождённых?! — спросила Гермиона, и на губах у неё заиграла улыбка. — А до свадьбы сказать не собирался?! — Лили расхохоталась.
— Эй! — вскинулся Гарри. — Вы обе весь день в меня метите. — Он принялся загибать пальцы, перечисляя их фразы из прошлых кругов: — «Я никогда не был капитаном команды по квиддичу», «Я никогда не владел мантией-невидимкой», «Я никогда не получал карту Хогвартса».
— Мог бы целиться в нас и не так оскорбительно, — заметила Гермиона. — Например: «Я никогда не спал в девичьей спальне Гриффиндора».
— Ладно. В следующий раз так и сделаю. А пока каждый из вас берёт лист.
Гермиона взяла лист и добавила в свою кучку, всё это время глядя Гарри в глаза. Потом усмехнулась:
— Я никогда не спала в мальчишечьей спальне Гриффиндора.
— Это удар ниже пояса, — сказал он и потянулся за очередным листом. Краем глаза он уловил движение: мама тоже брала лист. — Мама!
— А что? Было дело, — спокойно сказала она.
— Я не хочу этого знать! — вскрикнул он. — Подожди… это же был папа, да? Хотя нет, не говори.
Гарри зажал уши ладонями, а Гермиона расхохоталась. А потом всё случилось разом.
Что-то светящееся вылетело из леса прямо на Гермиону. Она взвизгнула и отпрянула, а воздух вокруг наполнился громовым голосом, говорившим на незнакомом Гарри языке. Гарри обернулся спросить, не переведёт ли она, — и увидел, что Гермиона наполовину вывалилась из пузыря. Её глаза расширились от ужаса, а в следующий миг, прежде чем она успела задержать дыхание, закатились, и она обмякла.
— Гермиона!
Он бросился за ней, даже не остановившись, чтобы наложить на себя чары Головного пузыря, — и потому удивился, когда через мгновение изогнутый край знакомого полупрозрачного барьера исказил ему обзор. Наверное, мама. Гарри мысленно похвалил её расторопность. Глупо было прыгать в туман без защиты, но он думал только о Гермионе.
Он подхватил её на руки и наложил чары Головного пузыря, чтобы она больше не вдыхала туман. Карие глаза Гермионы были широко раскрыты, и он видел, как они мутнеют, — будто вдохнутый туман оседал внутри. Кровь у Гарри застыла.
— Мама, мне нужно…
— Я знаю. — Она стояла рядом и протягивала копию координат, которые Гермиона записала, отмечая магические зоны в лесу. — Обязательно останавливайся и сосредоточься перед каждой аппарацией, — сказала Лили, успокаивающе тронув Гарри за руку. — Я соберу вещи и буду сразу за тобой.
Гарри глубоко вдохнул и поднялся, увлекая Гермиону за собой. Он сверился с координатами первой точки, крепко обхватил её и повернулся на носке. Ещё пять аппараций — и он снова был в лагере. Он вбежал в палатку и осторожно уложил Гермиону на диван, снял с них обоих чары Головного пузыря и присел рядом.
Её лицо свело, словно от боли, а туман в глазах загустел так, что радужки уже было не разглядеть. Гарри осторожно закрыл ей веки и прижался лбом к её боку. Взял её руку и сжал.
— Мне так жаль, Гермиона. Я не знаю, что делать, чтобы помочь тебе.
И тут он вспомнил про чай, о котором утром говорили австралийцы. Они уверяли, что он вдвое сократит время её страданий. Гарри поднялся на ноги — и в палатку как раз вошла мама с теми самыми листьями, за которыми он собирался идти.
— Я заварю чай, — сказала она и призвала чайник с кухни. Наполнила его водой, вскипятила палочкой; Гарри смотрел, как она бросает туда листья. — Как думаешь? Пять минут?
— Конечно, — сказал Гарри, и голос его сорвался.
Лили поставила будильник на палочке и подошла к Гарри. Тот уже перебрался на журнальный столик у дивана и по-прежнему держал Гермиону за руку. Лили перегнулась через него и положила палочку Гермионы на тумбочку у её головы.
— Она захочет, чтобы та была рядом, когда проснётся.
Гарри кивнул, и слёзы защипали глаза.
— Спасибо, — выдавил он.
Лили прислонилась к нему.
— С ней всё будет хорошо, Гарри. Ты видел австралийцев. Они прошли через это не раз — и прекрасно себя чувствуют.
Гарри кивнул, потом потянулся и одёрнул рубашку Гермионы: та слегка задралась, открывая край жуткой раны.
— А папа? Как мы?..
— Не думай об этом, — перебила Лили. — Монета у меня, и как только увижу его координаты, отправлю Патронуса и всё ему расскажу.
Гермиона вздрогнула, и Гарри почувствовал её боль как свою. Она повернула голову, локон упал ей на лицо — он потянулся и убрал его.
— Что это в неё влетело? — спросил он, не отрывая от Гермионы глаз. Что-то знакомое в этом было, но Гарри плохо соображал и никак не мог вспомнить.
— Это была Огненная ящерица. Думаю, предки Лю наконец ответили на её послание.
Гарри вспомнил чужой язык, который прогремел на поляне. Китайский. Конечно.
— Вовремя, ничего не скажешь, — мрачно сказал он.
— Ага.
Брови Гермионы сошлись, и он подумал: что она сейчас видит? Самый глубокий страх её сердца. Так сказала Маргарет. Что это могло быть для Гермионы? Он потянулся и попытался разгладить морщинки у неё на лбу.
Сработал будильник Лили, и она пошла разливать чай. Гарри снова опустился на колени у дивана и протянул руку за чашкой. Следующие несколько минут он осторожно вливал чай ей в рот, то и дело приподнимая ей подбородок, чтобы жидкость уходила в горло.
Когда чай кончился, он поставил чашку на стол и сел на пол, прижавшись головой к её боку: хотелось быть как можно ближе. Гермиона резко вдохнула, и Гарри зажмурился. Сознание тянуло его назад, в поместье Малфоев: крики Гермионы, Рон, колотящий в дверь подземелья, лихорадочно ищущий хоть какой-нибудь выход, и каждый её далёкий вскрик — как осколок стекла.
Он изо всех сил старался очистить разум, хотя никогда не был в этом силён. Нужно было держаться спокойно и собранно, пока она не придёт в себя. Развалиться на части он сможет потом — когда будет знать, что она в безопасности.
Лили снова села на журнальный столик и смотрела на него; в глазах у неё плескалась тревога.
— С ней всё будет хорошо, Гарри. Это не то, что в прошлый раз.
Гермиона снова поморщилась.
— Ей больно, мама, — сдавленно сказал он. — А я могу только сидеть и смотреть, как она мучается.
Лили похлопала его по руке.
— Ты будешь рядом, когда она проснётся. И я обещаю, с ней всё будет в порядке. Она невероятно сильная.
— Я знаю, — прошептал он, снова глядя на Гермиону. Лицо у неё было спокойное, и он надеялся, что это хороший знак. Мама вздрогнула; он обернулся — на монете в её ладони проступали координаты.
— Тебе лучше пойти, — сказал Гарри. — Расскажи ему всё сама.
— Ничего страшного, Гарри. Я могу остаться.
— Нет, иди. Гермионе мы всё равно больше ничем не поможем, а папе, наверное, снова будет плохо. Не надо ему отходить и добираться сюда одному.
Лили протянула руку и сжала плечо Гарри.
— Ты уверен?
Гарри кивнул.
Она поцеловала его в висок, коснулась руки Гермионы, поднялась и вынула палочку из кармана.
— Я сразу вернусь, — сказала она, наложила чары Головного пузыря и дезаппарировала.
Гарри снова повернулся к Гермионе. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но любые слова казались никчёмными. И он промолчал — только прижался головой к её талии и смотрел на неё снизу вверх, и грудь болезненно сжималась каждый раз, когда Гермиона морщилась или тихо стонала.
Гермиона стояла на чёрной сцене с гладкой зеркальной поверхностью. Вокруг не было ничего — только густой белый туман, клубившийся, будто его гнал ветер, хотя воздух у кожи был неподвижен. Стояла полная тишина, лишь в груди билось сердце. Никогда прежде она не слышала его так громко, и чем дольше слушала, тем сбивчивее становился ритм.
Ей пришла странная мысль: если она на сцене и это представление, то главная звезда здесь — её сердце. Но где зрители? Она не знала, где находится, зато в одном была уверена: она совершенно, абсолютно одна.
Прислушавшись к себе, она поймала странное ощущение: что-то рылось у неё в венах, расширяло сосуды, пробиралось по телу к сердцу. Добравшись до сердца, это нечто словно взорвалось на мельчайшие осколки. Внутри будто заползали миллионы муравьёв. Она закричала и рухнула на землю.
Гермиона шла по Запретному лесу следом за Хагридом. Стояла ночь, и в воздухе висело что-то жуткое, от чего волосы вставали дыбом. Что она здесь делает? Она торопилась по тропинке, поспевая за огромными шагами Хагрида, и не сразу вспомнила. Наказание. Точно. Её наказали за то, что попалась ночью вне спальни. Они относили Норберта друзьям Чарли, а Малфой на них наябедничал.
Слева в воздухе вспыхнули красные искры, и Хагрид выругался.
— Что-то не так, — проворчал он. — Если опять этот Малфой… Оставайтесь тут оба. — Хагрид побежал на искры, и только тогда Гермиона заметила, что она не одна. В нескольких шагах позади стоял перепуганный Невилл.
Она зажгла палочку, жестом велела ему сделать то же самое и села на бревно.
— Посидим здесь, пока он не вернётся, — ласково сказала она. — Не волнуйся. Хагрид говорил, что на тропинке безопасно.
Хагрид не возвращался долго, и Гермиона понимала: что-то случилось, — но пугать Невилла не хотела. Может, самим выбираться из леса? Издалека донеслись голоса; она встала и подняла зажжённую палочку, перебирая в памяти все известные заклинания: каким лучше встретить врага? Это была Макгонагалл.
— Вот вы где.
— Профессор?
Лицо у Макгонагалл было бесконечно печальное.
— Наказание окончено, — сказала она слегка дрогнувшим голосом. — Пойдёмте обратно в замок.
Пока они шли, Гермиона слышала вдалеке другие голоса. Это было плохо. Случилось что-то плохое.
— Что-то не так, профессор? — спросила она как можно вежливее. — Что случилось? Это из-за Гарри и Малфоя?
Макгонагалл остановилась посреди тропинки и твёрдо положила руки Гермионе на плечи.
— Произошёл несчастный случай, милая. Мы и представить не могли, что он здесь, так близко. — Она замолчала, и Гермиона терпеливо ждала продолжения. — Это был Сами-Знаете-Кто, в лесу, и он… мистер Поттер… он погиб, мисс Грейнджер.
— Что? Нет. — Ноги ослабли, и она с трудом устояла. Гарри? Погиб? Колени всё-таки подломились, и она осела на землю. Гарри не мог погибнуть. Он был одним из немногих её друзей.
Сцена изменилась.
Гермиона была в больничном крыле. В палате толпились профессора, и, оглядевшись, она увидела на ближайших кроватях Колина Криви, Пенелопу Клируотер и Джастина Финч-Флетчли. Мозг несколько минут складывал картину.
Василиск. Они шли с Пенелопой по коридору, и она велела той заглядывать зеркальцем за каждый угол. Потом — огромные жёлтые глаза, и всё. Но теперь они очнулись. Значит, профессор Стебль закончила настойку мандрагоры.
Она обвела палату взглядом и наткнулась на Рона, скорчившегося в углу.
— Рон!
Он медленно подошёл к её кровати, и она сразу поняла: что-то не так. Таким бледным она его ещё не видела, а по красным, опухшим глазам было ясно, что он плакал.
— Что случилось, Рон? Что произошло?
— Я не знаю, как это сказать. Это… — Голос его сорвался.
— Просто скажи.
— Гарри погиб. Ты была права насчёт змеи, и мы туда полезли, потому что она утащила Джинни. Нас там разделило, а он… он спас Джинни, конечно спас, но змея его достала. Убила.
— Он… погиб? — Мозг Гермионы, который никогда её не подводил и разгадывал самые запутанные загадки, отказывался это принимать. Слёзы хлынули из глаз, рыдания подступили к горлу, и у неё мелькнула мысль: лучше бы её не будили.
Сцена снова изменилась.
Она была на трибунах Турнира Трёх Волшебников, лицом к стенам лабиринта. На лице и на внутренней стороне ладоней остались следы от ногтей, и ей отчаянно хотелось хоть как-то узнать, что творится там, внутри. Флёр и Виктора из лабиринта уже вытащили, но больше ничего не сообщали.
Неужели там и правда так опасно? Хотелось бы счесть добрым знаком, что Гарри до сих пор не вытащили, но что-то явно было не так. Дамблдор скрылся в лабиринте пятнадцать минут назад и до сих пор не вышел. Зачем он туда пошёл? Что случилось?
Едва у входа в лабиринт возникла высокая худая фигура Дамблдора, как прямо перед ним с неба свалились двое. Они рухнули на землю грудой. Гермиона разглядела красное и жёлтое на их одежде и догадалась: Гарри и Седрик. Но что они делают? Коснулись кубка, и их выбросило из лабиринта? Почему до сих пор лежат? Почему не встают?
Она проталкивалась вперёд, не разбирая, кого отпихивает. Ей нужно было к Гарри. Дамблдор присел рядом с ними. Поднял взгляд на Макгонагалл и покачал головой. Потом провёл рукой по лицу Гарри — она была уже близко и различала тёмные волосы и очки, так что не сомневалась: это он. Что он делает?
И тут до неё дошло. Он закрывал Гарри глаза — так делают в фильмах, когда человек умер. Гарри мёртв? Нет!
Раздался крик, и Гермиона не сразу поняла, что кричит она сама.
Сильные руки обхватили её.
— Всё хорошо.
Это был Рон. Почему он такой спокойный? Наверное, ещё не понял. Она уткнулась лицом ему в грудь и заплакала.
— Всё хорошо, — повторил он.
Но это были пустые слова. Гарри не стало, и всё уже никогда не будет хорошо.
Так продолжалось, казалось, целую вечность. Гермиону раз за разом заставляли переживать самые страшные сцены детства, все те случаи, когда всё висело на волоске, — только теперь Гарри не везло и он не выпутывался. Он умирал каждый раз.
Его раздавила летящая статуя, пока Дамблдор сражался с Волдемортом в Министерстве. Беллатриса нашла его под лестницей сразу после того, как Снейп убил Дамблдора, и покончила с ним на вершине Астрономической башни. Во время операции «семь Поттеров» его сбили в полёте, и тело так и не нашли.
Его схватили, когда они пробрались в Министерство за медальоном Слизерина, и казнили при всех: Волдеморту нужна была показательная расправа. В Годриковой Впадине Нагини нанесла ему рану, которую Гермиона не сумела залечить. В поместье Малфоев нож Беллатрисы вонзился в сердце Гарри, а не Добби. В Гринготтсе его завалило грудой сокровищ. И наконец, когда Хагрид вынес его из Запретного леса в ночь Финальной битвы, он так и остался мёртвым. Были и похороны, и всё остальное.
Колющая боль в сердце нарастала с каждой смертью. Наверное, потому, что со временем её любовь к Гарри только росла. Ей казалось: ещё одна его смерть — и удар наконец её добьёт.
— Я не выдержу, — прошептала она Рону, который обнимал её на похоронах Гарри. Она с ужасом ждала, что ей покажут дальше, но следующая сцена не была воспоминанием. Каким-то образом она разорвала заклинание.
Она снова стояла в Отделе тайн, у портала в другие измерения. Гарри был рядом и ощупывал себя.
— Мы вернулись? — спросила она, пытаясь понять, что произошло.
— Ты цела? — спросил Гарри, взяв её за плечи. Он окинул её взглядом и, убедившись, что она не ранена, отпустил и шагнул назад.
Гермиона бросилась к нему.
— О, слава богу, — пробормотала она. — Это было ужасно, Гарри. Мне пришлось смотреть, как ты умираешь. Снова и снова. И всё было как по-настоящему. Где-то на краю сознания я знала, что это неправда, но… это было, и…
Он напрягся в её объятиях. Она отпустила его и отступила.
— Гарри? Что случилось? Почему мы вернулись?
Он избегал её взгляда, снова глядя в портал.
— Тебя достал туман. И ты не просыпалась. Мы дали тебе чай — не помогло. Ты была… в ловушке. И я нас вернул: решил, что другого выхода нет, и… кажется, сработало.
Сердце у Гермионы упало: в его глазах блестели слёзы. Чёрт. Ему пришлось уехать раньше срока. Неудивительно, что он расстроен. Она нерешительно коснулась его руки.
— Мне жаль, что пришлось закончить поездку раньше. Ты… э-э… успел попрощаться?
Он сжал пальцами переносицу и отвернулся.
— Ты не должна была этого делать, — резко сказал он.
Гермиона опустила голову.
— У тебя какой-то жизненный кризис, и ты потащила меня за собой, и… ты не имела права! Ты знала, что я не откажусь, знала, что я захочу остаться, а теперь… теперь мне жить с тем, что они где-то там, а я их больше не увижу. Как мне с этим смириться?
— Я не хотела делать тебе больно, Гарри, — сказала она, и слёзы ручьями потекли по лицу. Она знала, что ему будет тяжело, но такого не ждала. — Я хотела как лучше.
— Нет, — сказал он, и зелёные глаза налились яростью. — Ты вела себя эгоистично, ты мной манипулировала. Всё это было ради тебя, а не ради меня. И не пытайся доказывать обратное.
Как будто он влепил ей пощёчину.
— Я тобой не манипулировала. Я просто растеряна и напугана — как и ты, — я что-то искала, и что-то во мне знало: пройти через это я должна вместе с тобой. Мы же всегда вместе, правда? Мы помогаем друг другу, держимся рядом, и теперь… теперь мы справимся. Я помогу тебе справиться. Давай поговорим и…
— Я не хочу с тобой разговаривать. Я поговорю с Джинни и Роном. А ты… — Он вздохнул и отвернулся. Когда заговорил снова, голос звучал холодно и ровно. — Раньше ты была хорошим другом, и командой мы, наверное, были неплохой, но… люди меняются. Они растут, и мы… может, мы друг друга уже переросли.
— Что? Это всё? Мы больше не друзья?
Гарри пожал плечами.
— Ты выйдешь за Рона, так что видеться мы всё равно будем постоянно. — Он сказал это так, будто предпочёл бы, чтобы это было не так. — Но вдвоём, я и ты… нет. С меня хватит.
Он ушёл, не сказав больше ни слова, и шаги его эхом отдались от мраморных стен.
Гермиона чувствовала себя совершенно потерянной. Это было куда хуже всех смертей, что она видела в том мире, потому что на этот раз Гарри ушёл сам. Она опустилась на колени и разрыдалась в ладони. Вот и всё. Больше никакого Гарри. Она выла, и рыдания сотрясали её тело.
Через какое-то неопределённое время — между пятью минутами и пятью часами — ветер зашевелил волосы у её лица. Она подняла взгляд от ладоней и увидела, как через портал в зал вползает густой туман. Он обступил её со всех сторон, вокруг не осталось ничего, кроме белизны, — и тогда снова зазвучал голос Гарри.
На этот раз он был нежным, а не холодным и безжизненным, как раньше.
— Гермиона?
Она хотела позвать его, но туман поглотил её голос.
— Гермиона. Открой глаза.
Но её глаза уже были открыты.
Он повторил, теперь настойчивее.
— Открой глаза. Пожалуйста, Гермиона.
Она вытерла слёзы краем рубашки, крепко зажмурилась, глубоко вдохнула и снова открыла глаза.
Гарри просидел на полу, прижавшись к боку Гермионы, целых два часа. Отец вернулся и наложил на неё несколько диагностических заклинаний. Гарри даже не стал говорить, что это бесполезно: он уже пробовал сам, и они ничего не показали. Знать их ему, наверное, и не полагалось — он выучил всё это в своём мире, на мракоборческой подготовке.
Когда Джеймс закончил, он повернулся к Гарри и положил руку ему на плечо.
— С ней всё будет хорошо.
Гарри коротко кивнул. Отец изучал его, и Гарри отстранённо подумал: наверное, он опять ведёт себя странно. У него не было сил об этом беспокоиться.
Мама и папа ушли на кухню готовить еду. Может, обед, а может, уже ужин. Гарри не знал и не интересовался, который час. Когда мама принесла тарелку с едой и дымящуюся кружку чая и поставила на журнальный столик, Гарри даже не прикоснулся к ним.
— Нет, — прошептала Гермиона.
Гарри оживился и подвинулся ближе к её голове. Гермиона впервые произнесла что-то внятное. Последнюю пару часов были только неразборчивые стоны, перемежающиеся резкими вдохами и гримасами боли. Он смотрел, как её лицо расслабилось, потом веки слегка дрогнули, словно она пыталась открыть глаза, но почему-то не могла.
— Гермиона?
Он схватил её руку и почувствовал слабое движение в ответ. Она сжала его руку? Она наконец просыпается? Он шумно выдохнул — оказывается, всё это время задерживал дыхание.
— Гермиона. Открой глаза.
Брови у неё снова сошлись, но на этот раз, кажется, не от боли — она изо всех сил на чём-то сосредоточилась. Он обхватил её лицо ладонью, и веки снова дрогнули, но остались закрытыми.
— Открой глаза. Пожалуйста, Гермиона.
Её глаза распахнулись.
— Ты проснулась! Слава Мерлину! Как ты?
Гермиона явно не понимала, где она и что происходит. Она подняла руку к его ладони, всё ещё лежавшей на её щеке, а глаза дико метались по комнате. Гарри с огромным облегчением увидел, что туман из них ушёл и они снова обычного глубокого карего цвета.
— Где?.. Где я?
— В палатке. Точнее, на диване. Вот. — Он встал и помог ей сесть, потом сел на диван рядом с ней.
— Мы не в Отделе тайн? Этого… этого не было?
Гарри обхватил её лицо ладонями и бросил предостерегающий взгляд. Краем глаза он видел родителей, которые наблюдали за ними с другой стороны комнаты.
— Мы никогда не были в Отделе тайн, — медленно сказал он, надеясь дать ей время сообразить. — Ты, должно быть, это вообразила.
На её лице мелькнуло понимание, и она опустила глаза.
— Да. Конечно.
Гарри убрал руки с её лица, но не отодвинулся. Он всё ещё не был уверен, что с ней всё в порядке. Он уже собирался схватить палочку со стола и наложить несколько диагностических заклинаний, когда она положила руку ему на сердце. Она устремила на него пронизывающий взгляд, от которого у него перехватило дыхание.
— Ты здесь, — прошептала она.
— Да, — выдохнул Гарри, всё ещё захваченный её взглядом. — И ты тоже.
Она наклонилась вперёд, и он смотрел, как опускаются её длинные ресницы, когда она закрыла глаза, а потом прижалась губами к его губам. Гарри тоже закрыл глаза и ответил на поцелуй. Он был так рад, что она вернулась. Он наклонил голову и приоткрыл рот, слегка прикусив её нижнюю губу.
Чёрт. Слишком далеко.
Он откинулся назад и открыл глаза, готовясь к укоризненному взгляду, который, как он знал, будет на лице Гермионы. Но она совсем не выглядела расстроенной. Совсем. Он робко и извиняюще улыбнулся, и прежде чем успел беззвучно произнести «Прости», она снова целовала его. Это было не как раньше — не просто быстрое касание губ. Этот поцелуй был яростным, отчаянным, необузданным.
Гермиона перенесла руки ему на затылок, впиваясь ногтями в волосы. Он обхватил её руками и притянул ближе, инстинктивно отвечая на движения её губ. Она выгнула спину и прижалась грудью к его груди, вырвав низкий стон из его горла.
Она прикусила его нижнюю губу, и жар разлился по венам. Гарри повернул голову и осторожно скользнул языком ей в рот, где их языки встретились. Накатило то самое знакомое мутное марево: мысли притуплялись, тело горело огнём, и он твердел в джинсах.
Он перенёс руки ей на бока и сжал талию, продолжая целовать. Он не мог насытиться ею. Каждая клеточка жаждала её. Он, должно быть, хотел этого уже давно. Такие поцелуи не возникают из ниоткуда.
Гарри опустил руку ниже, и пальцы скользнули по её коже. Но она была не тёплой, как должно быть. Она была холодной. Осознание ударило Гарри, словно Жалящее заклятие. Её рана. Другая Гермиона и Гарри. Их с Гермионой притворные отношения, которые в этот момент совсем не казались притворными. Джинни. Рон.
Он перестал её целовать. Но это было всё, на что его хватило. По-настоящему отстраниться от неё воли уже не осталось. Её пальцы всё ещё были запутаны в его волосах, его руки всё ещё лежали у неё на талии, а их губы разделял всего волосок. Он чувствовал её тёплое дыхание во рту. Даже различал его вкус. Тот же, что у её губ и языка: тёплый, сладкий и слегка землистый, наверное, от чая, который он ей дал.
Гермиона первой отстранилась. Рот её был приоткрыт, губы красные и припухшие от поцелуев, а глаза широко раскрыты и полны того же выражения, которое, как он представлял, было и у него: смесь шока, страха и желания.
Они перешли черту. Предыдущие поцелуи и прикосновения были маленькими, легко объяснимыми, почти ничем, но это… это определённо было не «ничем». Так между просто друзьями не бывает.
— Чёрт возьми, — прошептал он.
— Я собиралась сказать «твою мать».
