Солнце садилось за дальние горы, когда группа возвращалась в дом Чжихао. Они с облегчением обнаружили, что всё ещё помнят, как побывали в Забытом городе. Чжихао подтвердил: память об этом месте останется нетронутой, — но предупредил, что у них не выйдет ни записать увиденное, ни магически извлечь воспоминания о невидимой тропе, по которой они шли ко входу.
Они уже собирались подняться по лестнице к себе — перекусить тем, что купили накануне во Франции, — когда Чжихао грубо бросил:
— Вы едите с семья.
— О. Мы не хотим вас утруждать… — начала Лили.
— Отказаться — невежливо. Ужин семь часов, — отрезал Чжихао и скрылся в глубине дома.
Они пошли умыться, а, когда через час спустились на ужин, с удивлением обнаружили, что в главной комнате полно народу. Чжихао, у которого и так была немаленькая семья с четырьмя детьми, позвал к ужину сестру с её семьёй. Всё это напомнило Гарри воскресенья в «Норе»: под ногами путаются дети всех возрастов, и разом идёт несколько разговоров.
— Вы ведьмы Огненный ящерица! — воскликнула жена Чжихао, заметив Гермиону и Лили. Маленькая китаянка сжала обе руки Гермионы в своих и слегка поклонилась, потом то же самое проделала с Лили. — Добро пожаловать. Чжихао вы нравится.
Джеймс фыркнул, а Гермиона просияла — совсем как в школе, когда ей начисляли баллы для факультета.
Ужин только что закончился, и теперь все расположились в дальней гостиной, в кругу ближайших родственников Чжихао. Джеймс играл с Чжихао в сянци — китайский вариант шахмат. Гермиона устроилась на полу у камина и внимательно слушала, как две средние девочки хвастаются коллекцией кукол. А Гарри с мамой сидели на диване и слушали, как жена Чжихао — её имя никто не сумел выговорить, и все решили, что лучше и не пытаться, — без умолку рассказывает о детях, укачивая на руках младенца.
Жена Чжихао извинилась — надо было уложить малыша — и оставила Лили с Гарри одних на диване. Через несколько минут Лили закинула руку Гарри на плечи и приобняла его.
— Я уже говорила, как сильно по тебе скучала?
Он улыбнулся:
— Несколько раз.
— Ну, так и есть. Очень сильно. И… — Она убрала руку с его плеч, повернулась к нему и подобрала под себя ноги. Заговорила она уже серьёзно.
— Гарри, я знаю, мы договорились оставить прошлое позади — и в этой поездке ты держался просто замечательно, — но я должна признаться… не хочу, чтобы ты узнал об этом со стороны и снова начал нас ненавидеть… та миссия… Это я настояла, чтобы они шли в поместье той ночью, а не ждали и не готовились как следует. По-моему, даже Гермиона об этом не знает, и… я, конечно, и представить не могла, чем всё обернётся. Подожди мы ещё немного — возможно, всего этого удалось бы избежать.
— Давай просто оставим это в прошлом, — быстро сказал Гарри, покосившись на Гермиону: та заплетала косу одной из кукол, а обе девочки смотрели. — Я прощаю тебя. И я тоже по тебе скучал.
Отчасти ему хотелось, чтобы мама говорила дальше, — тогда он наконец узнал бы, из-за чего они так крупно поссорились. Дело явно касалось Гермионы и войны, но он боялся: втянется в разговор о прошлом — и сразу станет ясно, что он понятия не имеет, о чём речь.
Девочка помладше забралась Гермионе на колени и принялась играть с её кудрями. Лили наклонилась к Гарри и шепнула:
— Она отлично ладит с детьми.
Он закатил глаза:
— Очень тонко, мам.
Лили расплылась в улыбке:
— Я уже говорила тебе: твоя задача — завести побольше детей. Папа был единственным ребёнком, моя сестра… ну, ты знаешь… а у нас был только ты. Так что тебе нужно как минимум трое, чтобы семья была полной. А лучше больше.
— Вы семью полной не сделали, — заметил он.
— Да, — вздохнула она. — Но тогда шла война, и даже когда Волдеморт исчез, мы всегда знали, что он вернётся. Заводить ещё одного ребёнка казалось мне плохой идеей. А к тому времени, когда стало безопасно… я была уже слишком стара. — Она широко улыбнулась ему: — Впрочем, я ни о чём не жалею. Мне вполне нравится тот единственный, который у меня получился.
Гарри улыбнулся в ответ и снова посмотрел на Гермиону. Та сидела, опираясь на руки за спиной; старшая девочка пыталась заплести ей косу, а младшая, по-прежнему у неё на коленях, командовала сестрой. Гермиона отлично ладила с детьми, но это Гарри знал и так. Он постоянно видел её с Тедди. В груди защемило при мысли о крестнике, которого в этом мире не было.
Через несколько минут Лили перебралась на пол, к Гермионе и девочкам. Гарри смотрел, как мама помогает старшей доплести косу; потом Гермиона поднялась и заняла освободившееся место Лили.
— Привет, — сказала она, откидывая голову на подушки.
— Классная причёска, — заметил он.
Она улыбнулась:
— Знаю. Невыносимо кривая, да? Стараюсь об этом не думать.
— Мама считает, что ты отлично ладишь с детьми. Она специально мне об этом сказала.
— Ха! Очень тонко.
— Я так и сказал, но она и не пыталась намекать тонко.
Гермиона повернула голову, и Гарри почувствовал на себе её взгляд.
— Тебе грустно, — мягко сказала она.
Гарри лишь пожал плечами.
— Из-за того, что родители не увидят твоих детей?
Он кивнул.
— Но теперь хотя бы ты сможешь рассказать детям о них. Больше, чем раньше.
— Да, благодаря тебе. — Он взял её за руку и переплёл их пальцы.
— Ты ещё и по Тедди грустишь? — спросила она, глядя на их сцепленные руки.
Уголки его губ поползли вверх. Она слишком хорошо его знала.
— Я скучаю по нему, — признался Гарри. — А в этом мире его не существует. Это просто так…
— Грустно.
— Ага.
Гермиона села на диване и повернулась к нему.
— Насколько я могу судить, для тебя это один из самых счастливых миров. У тебя есть родители, наша сторона выиграла войну, на тебя не давила необходимость убивать Волдеморта, и у тебя гениальная невеста, — добавила она и подмигнула. — Но всё равно… ты скучаешь по тому, что осталось в нашем мире.
Гарри лишь хмыкнул.
— Думаю, такова жизнь, — сказала Гермиона, повернувшись к Лили: теперь девочки заплетали косы ей. — Нельзя получить всё и сразу.
— Да, нельзя, верно? — Он откинулся на спинку дивана, поднял их сцепленные руки и мягко поцеловал её костяшки.
— Ты в порядке? — спросил Гарри. Он только что заметил, как Гермиона поморщилась, поднимаясь от сундука.
Гермиона отмахнулась. Они вернулись в комнату на вечер, и она собиралась принять долгую ванну — в надежде унять непрекращающуюся боль в боку.
— У тебя такой вид, будто тебе больно.
— Ничего страшного. Просто мышцы ломит. Последние дни мы очень много двигались, и тело здешней Гермионы, похоже, к такому не привыкло. Если честно, моё бы тоже не привыкло. — Она заставила себя улыбнуться.
— Ну да, — с сомнением ответил Гарри.
— Я в порядке, — повторила она. — Приму ванну, это должно помочь, а завтра останусь дома. С меня на всю оставшуюся жизнь хватит прогулок по воздуху и полётов.
— О. Насчёт этого. Я останусь с тобой, если ты не против.
— Ты уверен? — На следующий день группа собиралась снова в Забытый город, теперь уже с сестрой Чжихао в проводниках, — это и была одна из причин, по которым Чжихао позвал её на ужин. — Я думала, ты захочешь спокойно излазить Забытый город, чтобы тебя не тормозила позорно перепуганная подруга.
Гарри пожал плечами. На самом деле остаться он хотел ради другого: обыскать комнату родителей и найти то письмо, которым другой Гарри положил конец их отчуждению. Ему осточертело не знать, из-за чего они поссорились. К тому же за день можно было разобрать фотографии, принесённые из квартиры других Гарри и Гермионы. Но он не собирался признаваться в этом Гермионе, зная, что она не одобрит.
— Ну, это твоё решение. Эм, я пойду приму ванну.
— Да. Хорошо. — Гарри взял коробку с фотографиями и принялся их разбирать, а Гермиона вышла из комнаты.
Когда Гермиона вернулась из ванной, Гарри уже спал. Он лежал на спине, всё ещё в очках, а рядом на кровати — открытая коробка с фотографиями. Она повесила полотенце и пошла убрать коробку — и улыбнулась, увидев верхнюю фотографию.
Гермиона стояла в гостиной Гриффиндора вместе с Гарри и Дином, одетыми в квиддичную форму. Все трое держали сливочное пиво и улыбались под транспарантом «Поздравляем Гриффиндор». Судя по возрасту, снимок сделали на последнем курсе.
По датам на выпускных фотографиях Гермиона с Гарри ещё раньше догадались, что здесь они проучились в школе лишний год. Прибавив к этому сказанное Джеймсом два дня назад — что на седьмом курсе Гарри школой заправлял Люциус, — Гермиона решила, что всё вышло примерно так же, как в их мире. Ей, маглорождённой, скорее всего, пришлось в тот год держаться от Хогвартса подальше, а доучиваться она вернулась уже после войны.
Гермиона закрыла коробку, поставила её на прикроватную тумбочку, сняла с Гарри очки и положила сверху. Опустилась на колени у края кровати и тяжело вздохнула. Здешний Гарри вернулся в Хогвартс вместе с Гермионой. В их мире она умоляла Гарри и Рона пойти в школу вместе с ней — надеялась, что так удастся вернуть хоть часть утраченного детства, — но Гарри отказался: ему не терпелось с головой уйти в подготовку мракоборцев. А Рон, разумеется, пошёл за Гарри.
Гермиона подняла руку и откинула волосы со лба Гарри, открыв гладкую кожу, которую в их мире уродовал шрам. По её лицу скатилось несколько слезинок. Вот та жизнь, которую заслуживал её Гарри. Жизнь, где его любили и не заставляли взрослеть слишком быстро. Где о школьных днях остались тёплые, а не жуткие воспоминания.
Как бы ей хотелось подарить Гарри больше, чем четырнадцать дней этой жизни, но даже это могло оказаться слишком. Только время покажет. Гермиона поцеловала кончики пальцев и прижала их к его лбу. Медленно поднялась, стараясь не тревожить рану на боку, обошла кровать и забралась под одеяло рядом с ним.
Несколько часов спустя Гермиона резко села в постели, мгновенно разбудив Гарри.
— Чт…? Гермиона? — пробормотал он, поворачиваясь на бок и хватая очки с тумбочки. Он приподнялся, сел и посмотрел на Гермиону: та сидела, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лбом.
Она тяжело дышала и, кажется, даже всхлипывала, но лицо она прятала, и наверняка сказать он не мог.
— Гермиона, — сказал он, положив руку ей на спину. — Ты в безопасности.
Она лишь кивнула, не поднимая головы от коленей.
— Тебе приснился кошмар?
Она снова кивнула, а затем дрожащим голосом произнесла:
— Воспоминание, вообще-то. Годрикова Впадина.
Гарри поморщился, придвинулся к ней и неловко обнял за плечи.
— Паршивое воспоминание, — прошептал он. — Мне оно часто снится.
— Да, — выдохнула она.
Какое-то время они сидели молча. Гарри держал Гермиону, пока она пыталась восстановить дыхание. Ему хотелось сказать что-нибудь по-настоящему утешительное, но никакими словами не исправить того, что случилось в Годриковой Впадине в ту ночь.
Гермиона повернула голову к Гарри, и он немного отодвинулся, чтобы видеть её лицо. Глаза у неё были мокрые от слёз, но, кажется, она уже не плакала.
— Прости меня за палочку, — прошептала она. — Знаю, сломав её, я сломала и твой дух. Я совсем этого не хотела.
Почему она думает о палочке? После всего, что случилось той ночью, её мозг зацепился именно за это? Он снова прижал её к груди.
— Не переживай из-за палочки. Ты вытащила нас оттуда. Ты меня вылечила. Не будь тебя рядом, я бы там и умер.
Гермиона хмыкнула.
Спустя примерно минуту она отстранилась и снова легла под одеяло.
— Прости, что разбудила. Наши кошмары, бешеный график поездки, вечная смена часовых поясов — боюсь, в этом путешествии мы вообще спать не будем.
— На том свете выспимся, — сказал он, поворачиваясь на бок лицом к ней.
— Всегда ненавидела эту поговорку.
Он грустно улыбнулся ей:
— Я тоже. Её явно придумал кто-то, кому не приходилось регулярно иметь дело со смертью. Готов поспорить, другой Гарри сказал бы что-нибудь в этом духе.
Она улыбнулась:
— Сколько горечи, а?
— Да, — с мрачным смешком согласился он. — Ладно. Завтра всё равно подремлем, пока родители будут в Забытом городе.
— Хорошо.
Гарри отвернулся, чтобы положить очки обратно на тумбочку, а, когда снова лёг на спину, Гермиона нерешительно позвала:
— Гарри?
— Да?
— Можно мне туда, к тебе?
— О, э-э, да.
Гермиона придвинулась к нему вплотную, обеими ладонями обхватила его ближнюю руку и уткнулась лбом ему в плечо.
— Прости, — приглушённо произнесла она. — Когда я легла обратно, мне казалось, что я уже не боюсь. Просто мне нужно ещё несколько минут.
Гарри вздохнул, снова повернулся на бок и крепко её обнял.
— Ты слишком много извиняешься. — Он положил подбородок ей на макушку. — Не торопись, времени сколько угодно.
Когда Гермиона наконец успокоилась, она отпустила Гарри и вернулась на свою половину кровати. Гарри остался с чувством непонятной пустоты.
— Спасибо, — пробормотала она, а затем повернулась к нему спиной.
— Гермиона?
— М-м?
— Ты живёшь одна. Что ты делаешь, когда тебе снится кошмар и рядом нет никого, кто мог бы тебя утешить?
Она надолго замолчала, а потом ответила:
— Я недолго буду жить одна.
— А, ну да.
Хорошо, что она отвернулась: выражение лица у него сейчас наверняка было не из лучших. Гермиона будет жить с Роном. Ну разумеется. Следующей весной они поженятся и съедутся. Они даже начали подыскивать квартиру побольше. И это хорошо. Гарри должен радоваться за друзей, а не пытаться сглотнуть ком, неожиданно вставший поперёк горла.
— Гермиона?
Она не ответила — уснула. Оно и к лучшему: он понятия не имел, о чём собирался спросить. Ему просто хотелось услышать её голос. Гарри снова перевернулся на спину и смотрел, как по потолку пляшут тени.
Уснуть он смог очень нескоро.
День пятый
На следующий день Гарри не стал терять ни минуты и пробрался в комнату родителей напротив. Едва он увидел в окно, что они ушли, как выскочил из спальни, которую делил с Гермионой, отговорившись тем, что ему нужно в уборную.
Письмо нашлось легко, в мамином сундуке. Гарри сделал копию и вернулся в их с Гермионой комнату. Совесть слегка покалывала, но он рассудил: отец как-никак был Мародёром, а значит, понял бы; да и делает он это только затем, чтобы за оставшуюся часть поездки стать родителям ближе. К тому же его разбирало любопытство: из-за чего вышла та крупная ссора?
Когда Гарри вернулся, Гермиона сидела на кровати с ежедневником другой Гермионы. Её озадачила запись «R&R», стоявшая в начале каждого дня. Сперва она решила, что это Read and Review — «прочти и оставь отзыв», — но к здешней жизни такое никак не подходило. Может, Rest and Relaxation, «отдых и восстановление»? Только зачем вписывать это в самое начало каждого дня.
Она подняла голову: Гарри хмуро читал какое-то письмо. Странно. Он что, брал его с собой в уборную? Она уже хотела вернуться к ежедневнику, но вдруг замерла:
— Гарри? Откуда у тебя это письмо?
Гарри не ответил. Он был полностью поглощён чтением. И тут до неё дошло, зачем он на самом деле остался сегодня дома. Ей и раньше казалось странным, что он отказался от целого дня наедине с родителями, — а теперь всё встало на свои места.
— Ты украл его из комнаты родителей?
Он отмахнулся, не отрывая глаз от пергамента:
— Я сделал копию. Оригинал всё ещё там.
— Гарри! Это грубейшее вторжение в чужую личную жизнь.
— Это я его написал, — попытался защититься он.
— Нет, не ты. Другой Гарри… — Она осеклась: он наконец поднял на неё глаза и смерил суровым взглядом. На лице застыло то самое серьёзное выражение, которое Джинни окрестила «лицом мракоборца Поттера».
— У тебя рана, — сказал он.
Гермиона лишь пожала плечами.
Гарри опустил взгляд на письмо и начал читать вслух:
— «Мне жаль, что я винил вас в случившемся с Гермионой. Знаю, вы не хотели, чтобы она пострадала, и знаю, что она сама рвалась помочь чем только могла. Но когда человек, которого ты любишь больше всего на свете, вынужден страдать каждый божий день и нет никаких шансов на выздоровление, ты начинаешь искать виноватых. Я ненавидел, что ради моей защиты вы шли на всё, а о ней так не позаботились».
— Так вот из-за чего была ссора? — спросила Гермиона, оживившись.
— Не меняй тему. Тут сказано, что ты страдаешь каждый день. Почему я слышу об этом впервые? Насколько всё плохо?
Она отложила ежедневник на тумбочку и подошла к Гарри. Попыталась заглянуть в письмо, но он отдёрнул руку.
— Ответь мне, Гермиона.
— Просто забудь об этом. Я в порядке. Что ещё сказано в письме? Кстати, я не одобряю, что ты его украл, но детали этой размолвки нам знать полезно.
— Гермиона, — процедил Гарри, раздражённый тем, что она делает вид, будто это пустяк. — Когда мы были в квартире и спорили, ехать в эту поездку или нет, почему ты об этом не упомянула? Ты говорила, что нас раскусят, говорила, что это нечестно по отношению к другой паре, но ни разу не сказала: «Ах да, когда я в этом теле, мне приходится терпеть мучительную боль, и я бы хотела вернуться в своё тело, где ничего не болит, пожалуйста».
— Она не мучительная. Я смогу потерпеть две недели. По крайней мере, я не как та, другая Гермиона, которой с этим жить.
— Я не знал, о чём тебя прошу, когда настаивал, чтобы мы остались! Ты должна была мне сказать. Я имел право знать!
— Да, и чем бы это закончилось? — огрызнулась она. — Я говорю про боль, ты нехотя соглашаешься вернуться в наш мир — и, оказавшись дома, начинаешь на меня злиться и следующие несколько месяцев меня за это наказывать.
— Я бы никогда так не поступил, — возразил он.
— Нет, поступил бы. Мне не позволено с тобой не соглашаться и при этом оставаться твоим другом. Ты доказывал это раз за разом.
Гарри покачал головой:
— О чём ты говоришь?
— Не знаю, что со мной не так, потому что с Роном и Джинни ты так не поступаешь, но стоит мне сделать что-нибудь не по-твоему — и ты без колебаний меня за это наказываешь.
— Да что ты…
— На третьем курсе — случай с «Молнией», — перебила она, подняв руку и загибая пальцы. — Я сделала то, что считала правильным, чтобы тебя защитить, а ты не разговаривал со мной несколько недель. Потом книга Снейпа. Та же история. Я знала, что она плохая, а ты оттолкнул меня за то, что я посмела с тобой не согласиться. Предпочёл лишить меня дружбы, вместо того чтобы сесть и обсудить всё по-человечески.
Гарри открыл рот, чтобы защититься, но она продолжала.
— А тем временем Рон бросает тебя в самый тяжёлый момент — дважды! — и ты принимаешь его обратно с распростёртыми объятиями. Где же его наказание?
— Гермиона. Я не…
— И ты говоришь, будто понятия не имеешь, почему мы больше не близки. А я знаю почему. Я до сих пор на испытательном сроке за то, что сказала тебе на вашей вечеринке в честь помолвки больше года назад.
Гарри попятился, встревоженный тем, какой оборот принял разговор. Точно как в тот раз на подготовке мракоборцев, когда на него напал Красный колпак. Только что тварь мирно спала в норе — и вот уже пыталась выцарапать Гарри глаза.
— И вот ты попросил меня остаться в этом мире, — продолжила она, — а причин не оставаться у меня была куча, и боль — лишь одна из них. Но я согласилась, потому что не хотела тебе отказывать. Я не могу… сама не знаю почему… но я не могу сказать тебе «нет». Люди говорят, что я сильная, а рядом с тобой я почему-то перестаю ею быть.
Прежде чем Гарри успел сказать хоть слово или хотя бы протянуть к ней руку, она пронеслась мимо и вылетела из комнаты, хлопнув дверью.
Гарри несколько минут стоял совершенно неподвижно, прокручивая в голове всё, что она только что наговорила. Его мутило. Он доплёлся до кровати и сел, краем сознания отметив, что простыни на её половине перекручены — наверное, после ночного кошмара. И сразу вспомнился вчерашний разговор, когда она извинялась за сломанную палочку.
Он согнулся, чувствуя, как глаза обжигают горячие слёзы. Ещё один случай, когда он затаил на неё обиду за то, в чём она не была виновата, а потом обращался с ней как с дерьмом. Блядь. Она была права насчёт него. А та вечеринка в честь помолвки — неужели она права и в этом?
Он мысленно вернулся к той ночи.
Гарри и Джинни устроили большую вечеринку на площади Гриммо, чтобы отпраздновать недавнюю помолвку. Позвали всех друзей и почти всю её семью. Было шумно, людно и в общем-то весело — пока в середине вечера Гарри не начал задыхаться и не понял, что должен уйти. Он поднялся наверх, забился на чердак и думал о Клювокрыле и Сириусе: как хорошо было бы, окажись крёстный рядом и помоги ему разобраться с чувствами, которые давили удушающим грузом.
Через несколько мгновений снизу послышались шаги на лестнице, и он приободрился. Наверняка Джинни. Именно она сейчас и нужна — будущая жена. Может, он сумеет облечь свои мысли в слова, а она…
Но в проёме чердака показалась не Джинни. Это была Гермиона.
И тогда Гарри разозлился. Вечно это была Гермиона, а ему хотелось, чтобы хоть раз оказалась Джинни. Чтобы именно Джинни заметила, что с ним что-то не так, увидела, как он ускользает, и точно угадала, где он прячется. Рядом с ним должна была сидеть невеста — а она, скорее всего, хвасталась внизу кольцом и даже не заметила, что он пропал.
— У тебя подавленный вид, — сказала Гермиона, садясь рядом.
— Я в порядке, — буркнул он.
— Хочешь рассказать, что случилось?
— Нет.
— Хорошо.
Однако она не ушла. Просто откинулась назад, опираясь на руки, и вытянула перед собой ноги.
— Ты можешь вернуться на вечеринку, — сказал он через несколько минут.
— Мне и здесь хорошо.
— Со мной правда всё нормально. Просто… эм… жаль, что сегодня здесь празднует только семья Джинни. — Это была правда, но поднялся он наверх не поэтому. Дело было в чём-то другом, в чём-то, чему он не мог дать названия, но такого оправдания, он надеялся, Гермионе хватит. Знал же, с кем имеет дело.
— Да. Возможно, дело в этом. А может, ты просто устал быть тем, кем все хотят тебя видеть.
— Что?
— Может, ты не хочешь сражаться с тёмными волшебниками. Может, ты не хочешь выступать на мероприятиях и постоянно давать интервью. И, может быть, ты не хочешь жениться на Джинни. Но ты делаешь это, потому что считаешь, что так надо.
Он помолчал.
— Или, может быть, я скучаю по людям, которых потерял, — резко ответил он. — И, может быть, меня тошнит от того, что лучшая подруга вечно во всём ищет изъяны. Мы всё поняли, Гермиона. Ты идеальна. Мы — нет, но мы очень стараемся.
— Я не это имела в виду, когда…
— Оглянись вокруг. Война закончена. Почему ты так упорно не даёшь конфликту угаснуть? — Так говорил не он, так говорила Джинни в их недавней ссоре.
Вскоре Гермиона ушла — вернулась к себе, — а Гарри спустился на вечеринку и сделал вид, что ничего не случилось.
С тех пор о той ночи они не говорили, и Гарри старался вообще о ней не вспоминать. Но он ведь отдалился от Гермионы, разве нет? И злился он вовсе не на неё. Дело было в другом: она поставила под сомнение его версию счастья — заявила, по сути, что он гонится не за своими желаниями, а за чужими.
Для человека, прожившего большую часть жизни под гнётом смертоносного пророчества, это была крайне тревожная мысль. Гермиона потянула за торчащую нитку того «долго и счастливо», которое Гарри отчаянно пытался для себя выстроить. Он боялся, что, если проведёт с ней наедине слишком много времени, она потянет снова и распустит всё целиком.
До него дошло, что она права, и в груди стало тесно. Гарри согнулся пополам и обхватил себя руками. После войны, после всей той опасности, которой он подвергал Гермиону… После того, что случилось в поместье Малфоев, после Гринготтса, где он чуть не потерял её через несколько недель, и после Финальной битвы, где всё повторилось, — он пообещал себе, что больше никогда никому не позволит причинить ей боль. И полюбуйтесь, что он натворил.
Гарри нашёл Гермиону на улице: она сидела под деревом на холме и смотрела вдаль, на горную гряду. Когда он был на середине склона, она обернулась к нему. Он замер в ожидании: закричит ли она снова или, может, швырнёт в него заклятием? Он заслужил и то и другое.
Она не сделала ни того ни другого. Гермиона глубоко вдохнула, выдохнула и снова повернулась к горам. Гарри смотрел на неё несколько мгновений и, как ни странно — сейчас было не время для подобных мыслей, — подумал, до чего она красивая. Губы у неё потемнели и припухли, искусанные, глаза блестели от недавних слёз, а волосы свободно трепал ветер.
Он подошёл и сел на траву, оставив между ними несколько футов — на всякий случай. Когда она не прогнала его сразу, он начал речь, которую репетировал в комнате.
— У Тедди есть такая особенность, — начал он.
Она повернулась и свирепо посмотрела на него.
— Знаю. Начало так себе. Просто… выслушай меня. Дальше будет лучше.
Она смотрела на него пустым взглядом, а затем снова отвернулась к горам.
— Ладно, — сказал он, остановившись, чтобы перевести дух. — У Тедди есть такая особенность. Попадёт в новое место — в зоопарк, скажем, или в гости к незнакомым людям, — и ведёт себя идеально, пока мы там. А стоит остаться вдвоём, срывается на мне. Я спросил Андромеду, с чем это связано, и знаешь, что она ответила?
Гермиона промолчала.
— Она сказала, что Тедди срывается на мне, потому что чувствует себя со мной в безопасности. Среди людей, которым он не доверяет, он паинька, а вернувшись туда, где безопасно, сбрасывает весь накопленный стресс. Так что со стороны и кажется, будто меня он любит меньше всех — вечно кричит и плачет, стоит нам остаться вдвоём. А на деле это значит, что он меня любит.
Гермиона повернулась к Гарри и усмехнулась:
— И когда эта речь станет лучше?
Ай. Ладно, это он заслужил. Гарри поёрзал и повернулся к ней лицом.
— Я как Тедди, — объяснил он. — Я полный пиздец, ты это знаешь, и знаешь почему, и… ты была права. Я ужасно с тобой обращаюсь, и, честно говоря, я никогда этого не замечал. Но ты спросила, почему именно ты, а не Рон и Джинни, и это… это потому, что с тобой я чувствую себя в безопасности. Больше, чем с кем-либо ещё.
Она сузила глаза:
— Ты, получается, малыш, который закатывает истерики?
— Похоже на то. Наверное, я слишком долго коплю в себе стресс, а, когда приходит пора его выплеснуть, выбираю тебя — потому что знаю: ты вернёшься. А насчёт остальных… ну, тут я не так уверен. Это нечестно, но теперь, когда я понял, думаю, станет легче. И ты должна говорить мне, когда я веду себя как идиот, а я буду исправляться. Я обещаю. — Он подался вперёд и положил руки ей на ногу. — Прости меня, Гермиона, — прошептал он. — Пожалуйста, прости.
Гермиона посмотрела на его руки, потом на него, потом снова на руки. Она сняла их со своей ноги, и сердце у него оборвалось: он уже видел, что будет дальше, — она опустит их на землю и уйдёт. Но она его удивила: перевернула его руки у себя на коленях ладонями вверх и накрыла своими.
— Это было очень глубоко, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от их рук.
— Я всё придумал сам. Хотя, честно говоря, не будь того недавнего разговора с Андромедой, в жизни бы не сообразил.
Она чуть улыбнулась. Ещё немного посмотрела вниз, потом подняла голову и встретилась с ним взглядом.
— Я никогда тебя не оставлю, Гарри. Как бы ты меня ни отталкивал, нащупывая ту грань, за которой с меня наконец хватит и я махну на всё рукой, — ты её не найдёшь. Так что, пожалуйста, перестань искать.
— Почему ты вообще меня терпишь? — выдохнул он.
Она пожала плечами и снова посмотрела на их руки у себя на коленях:
— Ты мой лучший друг, и, ну не знаю, нам суждено быть в жизни друг друга.
Гермиона попыталась отстраниться, но он обхватил её руки своими, удерживая на месте.
— Подожди. — Он пересел так, чтобы оказаться прямо напротив неё. — Мне нужно тебе кое-что сказать. То, что я считал очевидным, но, судя по моим поступкам с тех пор… да и вообще за всё время, что мы знакомы… очевидным оно, похоже, не было.
Гермиона кивнула, чтобы он продолжал.
— Я люблю тебя.
Гермиона резко втянула воздух.
— Мне жаль, что для тебя это неожиданность, — сказал он, поднимая руки к её плечам. — Это только подтверждает, каким дерьмовым другом я был. Ты — одна из самых важных людей в моей жизни, рядом с тобой мне безопаснее всего, и меня убивает, что для тебя я не такой. Ненавижу, что ты не рассказала мне о боли. Ненавижу, что рядом со мной тебе приходится держать оборону. И я… я знаю, что это целиком моя вина, и мне очень жаль.
Гермиона опустила голову, и Гарри увидел, как несколько слезинок упали на траву. Он взял её за подбородок и приподнял ей лицо.
— Мне нравится, что ты любишь меня несмотря ни на что, — продолжил он. — Любишь в те редкие мгновения, когда мне случайно удаётся сделать что-то впечатляющее, и, что важнее, во всё остальное время, когда я веду себя как идиот. Я хочу, чтобы ты знала: я тоже люблю тебя именно так. И твои плохие черты — которых у тебя очень и очень мало, — и хорошие.
Сначала она молчала. Просто сидела и смотрела на него, а по щекам медленно текли слёзы. Потом грустно улыбнулась:
— Ты был прав. Речь действительно стала лучше.
Гарри потянулся к ней и обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь.
— Насколько сильно болит на самом деле? — спросил он, перебирая пальцами её кудри.
— Не так уж и сильно. Честно говоря, ради этой минуты я бы вытерпела боль в десять раз сильнее. Я не знала, как нас к этому привести. Надо было накричать на тебя раньше.
Он отстранился и с улыбкой посмотрел на неё:
— Да, следовало.
Она робко улыбнулась и начала вытирать слёзы тыльной стороной рукава.
— Эй, — сказал он, потянувшись, чтобы стереть несколько слезинок, которые она пропустила. — По-моему, нам пора домой. Я тут прикинул: расскажем всё моим родителям, они объяснят другим Гарри и Гермионе, что произошло, а потом… ну не знаю… вернёмся к нормальной жизни. Будем молить Джинни и Рона о прощении, заведём традицию еженедельных обедов и ужинов — только мы вдвоём, — и у тебя больше ничего не будет болеть.
Гермиона прикусила губу и посмотрела в сторону, обратно на дом.
— Или… — сказала она спустя какое-то время, — …мы могли бы остаться.
