После завтрака группа отправилась осматривать город, заглянув по пути в вестибюль — расспросить новую подругу Гермионы, Джуману, куда стоит сходить. По её совету первым делом пошли в порт: утром там было оживлённее всего. Они с благоговением смотрели, как к причалу подходит одно магическое судно за другим, и каждое следующее внушительнее предыдущего.
— Так вот как наши соседи доставили сюда кошку, — пробормотал Гарри, глядя, как с гладкой серебристой подводной лодки сходит вереница волшебников и ведьм; из сумочки одной из них выглядывала кошачья мордочка. — А то мне трудно было представить, как кошка пробирается сквозь эти течения.
— А я то же самое думал про вчерашних гоблинов, — добавил Джеймс. — Никогда не замечал за ними любви к физическим упражнениям. Обычно они целыми днями сидят за столами и пересчитывают золото.
— Хм, — задумчиво произнесла Гермиона. — Интересно, почему местная Гермиона выбрала течения, а не просто зафрахтовала корабль?
Заметив на себе странные взгляды, она осеклась.
— Что? Мы же не один и тот же человек. Вы двое должны знать это лучше всех, — сказала она Джеймсу и Лили. — Разве мы не разные?
— Очень разные, — согласилась Лили.
— И при этом — абсолютно одинаковые, — возразил Джеймс.
— Да. — Лили кивнула. — Это трудно объяснить.
Гермионе вспомнился кусок вчерашней речи Гарри — она весь день крутилась у неё в голове по кругу. «Здешняя Гермиона, наверное, не такая, как мы с тобой, и мне… мне бы этого не хотелось».
Краем глаза она заметила, что он смотрит на неё, и подумала: не вспомнил ли он то же самое? Она упрямо глядела вперёд, на бескрайний океан, а потом вдруг захотела сменить тему и показала на большой корабль, едва различимый вдали.
Сейчас они были в одной из самых больших сфер города — чём-то среднем между магловским торговым центром и рынком под открытым небом. Вдоль стен огромного шара тянулись четыре этажа прилавков, где продавалось всё подряд: от экзотических шёлковых мантий до редких ингредиентов для зелий и магических существ.
— Ого, — выдохнула Гермиона, подходя к очередному прилавку и останавливаясь рядом с Джеймсом. — Кристаллы Оррарата. Никогда не видела их вживую.
Кристаллы были овальные и такие непроглядно-чёрные, что казались скорее дырами во вселенной, чем настоящими предметами. Гермионе вспомнилась кромешная тьма портала, через который они с Гарри попали в эту вселенную. Она слегка вздрогнула.
— Открытие этих кристаллов, а точнее, свойств их порошка, поставило под сомнение весь Закон элементарной трансфигурации Гампа, незыблемый до того четыреста лет.
— Знаю, — вздохнул Джеймс. — Я тоже сдал Ж.А.Б.А. по Трансфигурации и как раз пишу по ней учебник.
— Но эти Ж.А.Б.А. были довольно давно… не так ли? — поддразнила она.
Джеймс фыркнул:
— А ты проверь меня.
— Каковы пять исключений из закона Гампа?
— Еда, деньги, любовь, знания и жизнь, — без запинки оттарабанил он. — Какое единственное заклинание работает одинаково на всех языках? — перешёл он в контратаку.
— Дуро. Кто единственный человек, которому удалось трансфигурировать себя в два разных вида животных?
— Калкас Пирс, — ответил Джеймс. — Кто изобрёл заклинание Инкарцеро?
— Вопрос с подвохом. Его не изобретали, оно вышло случайно. Два мракоборца пытались создать клетку заклинанием Инкарцифорс, и один запнулся на инкантации, а в конце вскинул палочку вверх вместо того, чтобы направить её вниз. Из палочки вырвались верёвки и связали пленников. Но у этой истории есть продолжение.
— Да неужели?
Гермиона самодовольно кивнула:
— Нельзя просто так «открывать» подобные заклинания. Нужно связать магические элементы чар с инкантацией и движением палочки. Делается это по-разному, но у нас в стране для этого есть огромный гримуар, который хранится в Отделе тайн. У мракоборцев та оплошность сработала только потому, что Инкарцеро уже разрабатывали: к моменту происшествия до его официального выпуска оставалось всего два месяца.
— Хм. Дополнительных баллов за это ты не получишь.
Гермиона лишь улыбнулась:
— А вы когда-нибудь накладывали заклинание замещения на три объекта одновременно?
— Нет. Потому что это невозможно.
— А я накладывала.
Глаза Джеймса расширились, затем он прищурился:
— Ты делала это за пределами Отдела тайн? Потому что если нет, это не считается.
— Ладно, — уступила она.
— А ты когда-нибудь превращала себя в животное?
— Вы же знаете, что нет.
Джеймс легонько подтолкнул её локтем:
— Похоже, в этом раунде победил я.
Гермиона закатила глаза. Они остановились у следующего прилавка, но прежде чем подойти, оглянулись на Гарри и Лили — те всё ещё торчали у лотка с карликовыми пушистиками. На плече у Лили сидели три зверька; она смеялась, а Гарри тыкал пальцем в зелёного.
— Почему ты так быстро прошла мимо того прилавка? — спросил Джеймс. — Ведьмы обычно от них без ума.
Гермиона пожала плечами:
— Вы шли дальше, и я… ну, решила составить вам компанию.
Он быстро окинул её взглядом:
— Ты сегодня держишься подозрительно близко ко мне… — Когда она ничего не ответила, он добавил с ухмылкой: — На всякий случай сообщаю: я счастливо женат.
Гермиона снова закатила глаза:
— Ха-ха. Я помолвлена.
— О, знаю. Самый большой сюрприз за всю поездку. И это при том, что я успел узнать про другое измерение и про все подробности войны в вашем мире.
Гермиона не ответила и подошла к следующему прилавку, где стоял огромный аквариум с рыбами: те, казалось, состояли из одних челюстей с крупными острыми зубами. Табличка гласила, что их используют, чтобы очищать пруды от тёмных врагов, но Гермиона подозревала: запусти таких в пруд — сожрут всё живое, и врагов, и не врагов в придачу.
Джеймс наклонился к ней и прошептал на ухо:
— Мне кажется, ты не отходишь от меня ни на шаг потому, что из всей компании я меньше всех похож на того, кто припрёт тебя к стенке из-за твоих чувств к Гарри. Из-за того, что он признался тебе в любви и хочет отменить свадьбу, а ты не смогла ответить ему тем же.
У Гермионы отвисла челюсть:
— Он рассказал вам?
— Он рассказал Лили. А я получил строгий приказ сделать всё, что в моих силах, чтобы заставить тебя передумать. Так что я могу оказаться совсем не той тихой гаванью, на которую ты рассчитывала.
Гермиона пожала плечами и снова отвернулась к свирепым рыбам:
— И всё-таки я лучше останусь с вами. Из всей троицы у вас меньше всего шансов на успех в этом деле.
— Ай, больно, — рассмеялся он, ероша волосы. Потом улыбнулся и добавил: — Хотя ты, скорее всего, права.
— Я определённо права, — отрезала Гермиона, отходя от рыб к следующему лотку, скрытому за занавесом.
Джеймс придержал её за локоть, прежде чем она успела нырнуть в проход:
— Постой. Буквально пару слов.
— О том, какой замечательный у вас сын и почему я должна расторгнуть помолвку и быть с ним?
Джеймс покачал головой:
— Хотя да, тебе стоит это сделать. Но я хотел поговорить о том, что ты показала мне у прошлого Чуда. О доказательстве того, что с моими Гарри и Гермионой всё будет хорошо.
У Гермионы перехватило горло:
— Оу. Да.
— Это правда единственный способ? — спросил он.
— Другого способа, чтобы их это совсем не задело, я придумать не могу, — ответила она вполголоса.
Джеймс нахмурился, посмотрел на Гарри и Лили — те наконец-то оторвались от прилавка с пушистиками.
— Ты рассказала ему?
— Нет, — призналась Гермиона.
— Я Лили тоже не говорил. Но они имеют право знать. Ты должна им рассказать.
— Я расскажу. Когда завтра доберёмся до следующего Чуда.
— Хорошо. — Джеймс закусил щёку изнутри, бросив на Лили и Гарри последний, полный тоски взгляд. — Ты и правда любишь секреты, да? — спросил он, снова поворачиваясь к Гермионе.
— Хранить секреты — часть моей работы. Это стало привычкой.
— По-моему, привычка вышла далеко за рамки работы. Ты ведь и от самой себя начала что-то скрывать, разве нет?
Гермиона встретила его непреклонный взгляд. Через несколько секунд уголки её губ слегка приподнялись, и она произнесла лёгким тоном:
— Хорошая попытка, Джеймс. Гораздо лучше, чем я от вас ожидала.
Он ответил ей кривоватой ухмылкой:
— Передай это Лили за меня, ладно?
Гермиона рассмеялась и кивнула на тёмно-фиолетовые шторы перед ними:
— Готовы увидеть, что там внутри? Ставлю пять галлеонов, что я буду знать об этом больше, чем вы.
— Я старше и мудрее, Гермиона, к тому же это даже не твой мир. По рукам!
К обеду Гермиона всё-таки бросила Джеймса: они начали действовать друг другу на нервы. Когда она снова присоединилась к Гарри, он сказал ей с понимающей улыбкой:
— Налаживаешь контакт с моим отцом?
Он, конечно, прекрасно понимал, чем она занималась. Шею залил тёплый румянец, и, не найдя, что ответить, она просто показала ему язык.
Весь остаток дня, вычёркивая пункт за пунктом из списка достопримечательностей, который утром составила для неё Джумана, Гермиона готовилась к стычке с Лили. Но Лили её не трогала.
Позже вечером, пока Джеймс и Гарри прибирались на кухне после ужина, Гермиона держалась поблизости и смотрела в окно на соседние жилища. Она рассудила: пока мужчины её слышат, никакая засада не страшна. Но Лили снова не подходила, и теперь Гермиона начала нервничать. Что задумала эта ведьма?
Гермиона принялась разминать плечи. Она весь день была в напряжении: ждала хода Лили и держала оборону против Гарри, а теперь… Она покрутила шеей и перешла к другому плечу. Ей так хотелось попросить кого-нибудь растереть ей шею и плечи. Будь здесь Рон, он бы это сделал. Массаж он делал лучше всех, хотя обычно всю дорогу ворчал, что она слишком зажата и ей нужно научиться расслабляться.
«Гарри бы размял тебе шею, если бы ты попросила».
«Знаю, что размял бы, но это было бы совершенно неуместно. Ты на чьей стороне?»
Появилась Лили с двумя бутылками красного вина:
— Смотрите, что я нашла в сундуке. Совсем забыла, что они у нас есть. У тебя ведь тоже припасено, Гермиона?
Гермиона подозрительно прищурилась:
— У меня есть бутылка, и у Гарри тоже. К чему это?
— Я подумала… в последнее время все как на иголках. Давайте просто… повеселимся. Никаких криков, никаких секретов, просто весёлая игра.
— Алкогольная игра? — уточнила Гермиона.
— Мы играем в алкогольную игру? — спросил Джеймс, появляясь в дверях кухни. — Я не играл в такие игры с… чёрт. Задолго до войны. Наверное, в ночь после выпуска из Хогвартса. Помнишь, Лил?
— Смутно, — рассмеялась она.
Гарри стоял за его спиной, и Гермиона с радостью отметила, что вид у него удивлённый. Он улыбнулся ей робко и посмотрел так, будто говорил: «Ты не обязана в этом участвовать, если не хочешь».
Гермиона улыбнулась в ответ и пожала плечами:
— Я не против. Схожу за вином в наши сундуки. Давайте сыграем в ту игру, в которую мы играли в Конце Падения. Правила Джеймсу объясните вы двое.
— Погодите-ка, — услышала она голос Джеймса, когда поднималась по лестнице. — Пока я тащился через тот лес и мне было хреновее, чем когда-либо в жизни, вы тут в игры играли?!
Гермиона мысленно улыбнулась и подумала: «Получай, Лили».
Лили начала игру:
— Я никогда не была в Отделе тайн.
Гарри и Гермиона сделали по глотку вина. Они сидели на диване рядом, но с изрядным зазором между собой, а Лили и Джеймс вдвоём умещались в огромном кресле напротив. Руки и ноги у них переплелись, Лили положила голову Джеймсу на плечо. Гарри изо всех сил старался не ревновать. По крайней мере, Гермиона здесь и играет в эту игру. Могло быть хуже: она могла на весь вечер исчезнуть в своей комнате с книгой.
К тому же она ему улыбалась. После вчерашнего признания в любви он ждал прежней холодной, подчёркнуто вежливой отстранённости. Так было определённо лучше.
— Этот засчитывается, — сказала Гермиона Лили, ставя бокал на столик, — но больше никаких «никогда не» в таком духе. Никаких «я никогда не посещала другую вселенную», «не крала чужое тело» или «не была невыразимцем» и тому подобного.
— Мы что, будем выдумывать правила на ходу? — спросил Джеймс.
Гермиона проигнорировала замечание:
— Ваш черёд, Джеймс.
Через несколько раундов и пару бокалов вина в комнате стало куда легче дышать. Гермиона почти сократила расстояние до Гарри и выглядела спокойнее, чем все последние дни. Линия плеч — та самая, по которой Гарри привык считывать её напряжение, — расправилась, и улыбалась Гермиона легко.
— Я никогда не была в Визжащей хижине, — сказала Лили. Гарри, Гермиона и Джеймс выпили.
— Сильный ход, — произнёс Джеймс, притягивая её к себе, отчего вино заплескалось у неё в бокале. — Дайте подумать, смогу ли я подцепить вас троих разом… — Он хитро ухмыльнулся. — Ага! Я никогда не был на одной из знаменитых вечеринок Слизнорта. — Он посмотрел на Гарри и Гермиону. — Вы ведь оба были в «Клубе Слизней»?
Гарри и Гермиона кивнули, потягивая вино. Лили легонько толкнула Джеймса в руку:
— Всё ещё злишься из-за той вечеринки на День святого Валентина? Это было сто лет назад.
— Тебе обязательно было идти туда с Кларком? — проворчал он.
— Первые два парня, которых я пригласила, отказались, потому что ты «пометил территорию», — сказала она, закатив глаза. — Кларк был одним из немногих смельчаков, которые рискнули пойти со мной.
Джеймс поцеловал её в щёку, затем повернулся к Гарри:
— Именно в ту ночь она впервые меня поцеловала.
— Правда? — переспросил Гарри. — После того как ты пошла на вечеринку Слизнорта с кем-то другим?
Эту подробность они опустили, когда рассказывали Гарри и Гермионе, как сошлись. Джеймс тогда просто сказал, что несколько месяцев добивался Лили и в конце концов взял её измором.
— В ту ночь я засиделся за уроками, — начал Джеймс, — и был в гостиной, когда она вернулась. Гораздо раньше, чем я ожидал.
— Ты «делал уроки» в субботу вечером и каким-то образом ухитрился выжить из гостиной всех остальных, — перебила его Лили. — Тонкость никогда не была твоим коньком, Поттер.
— В общем, — продолжал Джеймс, — сидел я за столом, никого не трогал, и тут она подошла, села ко мне на колени, обхватила ладонями моё лицо и поцеловала. А потом встала и ушла к себе, не проронив ни слова. — Джеймс быстро чмокнул Лили. — С тех пор мы вместе.
— Что заставило вас передумать? — спросила Гермиона. Гарри видел: она старается говорить безразлично, но то, как она подалась к Лили, и голос чуть выше обычного выдавали её с головой.
— Я просто решила перестать бороться со своими чувствами, — многозначительно ответила Лили. Она повернулась и поцеловала Джеймса в уголок рта. — Стою я на той вечеринке, слушаю, как Кларк разглагольствует о том, на какие должности он хочет подавать заявки, а в голове одно: «Вот бы Джеймс был здесь». А потом я поняла, что он ведь мог бы тут быть и что не пускала его сюда только я. И ушла его искать. Поцеловала, сразу поняла, что всё правильно, и легла спать с огромной глупой улыбкой.
— Как и я, — добавил Джеймс, изобразив что-то очень похожее на ту самую улыбку.
— В общем, — продолжила Лили, — дальше всё шло отнюдь не гладко, но, думаю, мы справились неплохо.
Лили прильнула к Джеймсу, и он поцеловал её в висок.
— Если бы ты только додумалась до этого пораньше… Тогда я мог бы познакомиться с солисткой «Котелковых кексов».
Лили шлёпнула его по руке:
— Фу. Эта группа. Тебе даже их музыка не нравилась. Ты просто считал их красотками.
Он открыл рот — и тут же закрыл.
— Следующий раунд? — спросил он у Гарри и шепнул что-то на ухо Лили; та закатила глаза, но улыбаться не перестала.
— Ладно, — сказал Гарри, обменявшись улыбкой с Гермионой, которая во время рассказа родителей чуть отодвинулась от него. — Я никогда не оканчивал Хогвартс.
Все, кроме Гарри, выпили.
— Хороший ход, — похвалила Гермиона.
— Спасибо.
— Я всё время забываю, что ты недоучка, — добавил Джеймс, подмигнув.
— Мой черёд, — объявила Гермиона. — Дайте подумать… Вам всем удалось придумать что-то такое, что зацепило остальных троих, так что я попробую сделать то же самое…
— Можешь выбрать очевидное: «Я никогда не была Поттером», — подсказал Гарри.
Гермиона отмахнулась:
— Я думала об этом. Слишком просто. Ещё думала: «Я никогда не жила в Годриковой Впадине», но это слишком грустно. Потом: «Я никогда не теряла родителей», но это слишком мрачно.
— И всё же ты это произнесла, — пробормотал Джеймс.
Гарри рассмеялся:
— У Гермионы после последнего бокала вина отключился внутренний фильтр.
— Чистая правда, — ответила Гермиона без тени смущения. — О! Придумала. Я никогда не прыгала с обрыва.
Следующие два раунда были безобидными, но затем Гермиона выдала:
— Я никогда не разговаривала с кем-то, кто ушёл за Завесу.
Джеймс насел на неё: они же все на прошлой неделе были у Разрыва в Завесе. И тогда они с Гарри признались, что не пошли туда, и объяснили почему.
Потом Лили сказала: «Меня никогда не пытали» — и осеклась, а следом предложила всем рассказать о пережитом и о том, как они справляются с последствиями травмы.
После этого тяжёлого раунда Гарри попытался повернуть игру в русло полегче, но когда он сказал: «Я никогда не был в отпуске — до этой поездки», настроение осталось невесёлым.
— Даже после войны? — спросила его мама.
Он повернулся к Гермионе — та сидела уже вплотную, касаясь его боком:
— Австралия ведь не считается, правда?
Гермиона покачала головой, и они принялись рассказывать Джеймсу и Лили про ту поездку в Австралию. Те пришли в ужас, узнав, на какие крайности ей пришлось пойти, чтобы защитить родителей во время войны.
— Ты сделала всё это только ради того, чтобы безопасно путешествовать с Гарри, и говоришь, что не любишь его? — воскликнула Лили.
— Я никогда не говорила, что не люблю Гарри! — огрызнулась Гермиона, и одновременно с ней Гарри довольно резко бросил:
— Мам!
— Простите. — Лили опустила глаза.
— И как они сейчас? — спросил Джеймс, уводя разговор от неловкой темы чувств Гарри и Гермионы. — Они простили тебя?
— М-м, мы всё ещё работаем над этим.
Гарри обнял её за плечи:
— Мне правда очень жаль, — прошептал он.
— Ты извинялся уже сотню раз, — шепнула Гермиона в ответ. — А я говорила тебе, что ни разу об этом не пожалела. Ни на секунду.
Она прильнула к нему, он коротко обнял её и заставил себя убрать руку.
Лили начала следующий раунд с подначки в адрес Джеймса, явно пытаясь разрядить обстановку:
— Я никогда не накладывала на Бертрама Обри незаконное проклятие, от которого у него голова раздулась вдвое.
— Я никогда не перекрашивал волосы соседа по комнате в зелёный цвет на целую неделю, — парировал он.
— Это вышло случайно! — защищалась Лили.
— Неважно, всё равно пей.
— Ты тоже.
Они чокнулись бокалами и оба отпили по доброму глотку вина.
Гарри ухмыльнулся Гермионе:
— Я никогда не бросал предмет, вылетев из класса посреди урока после того, как профессор заявила, что у меня «приземлённый ум».
— Что? — рассмеялась Лили. — Кто назвал ум Гермионы приземлённым? На каком предмете?
Они рассказали про профессора Трелони и про её предсказания, что Гарри умрёт, — она сыпала ими весь год. Потом он объяснил, что и сам почти поверил: весь год ему мерещился Грим. А Грим на поверку оказался Сириусом, который в облике пса приглядывал за ним. Джеймс расхохотался от души.
— Ладно, Гарри, — сказала Гермиона со злорадной улыбкой. — Я никогда не получала отработку за дерзость профессору.
— Ты получал отработку за такое? — спросил Джеймс. — Если бы в моё время планка стояла так низко, я бы из кабинетов отработок вообще не вылезал.
— Это была исключительная дерзость, — пояснила Гермиона. — Расскажи ему, что ты сказал. Ему понравится.
— Это был Снейп, — начал Гарри.
— Мне уже нравится, — перебил Джеймс.
Гарри засмеялся:
— В общем, он вёл себя как обычно, по-свински, и сказал что-то… не помню что, но я ответил: «Да». Тогда он прошипел: «Да, сэр». И прежде чем я успел сообразить, что творю, я ляпнул: «Нет никакой нужды называть меня сэром, профессор».
Джеймс взорвался смехом, и через пару секунд Лили присоединилась к нему.
— И что тебе пришлось делать на той отработке? Помнишь? — спросил Джеймс.
— О да. Был вечер субботы, и я должен был отделять гнилых флоббер-червей от хороших без перчаток.
— Оно того стоило? — уточнил Джеймс.
Гарри усмехнулся:
— Однозначно.
Дальше игра пошла вразнос, и они просто сидели, делясь забавными историями и допивая остатки вина. Гермиона захмелела. Не так сильно, как после фестиваля во Франции, но лицо у неё раскраснелось, и она отпускала шутки, каких, Гарри знал, трезвой ни за что бы себе не позволила. И перестала хоть как-то держать дистанцию.
Гарри так отчаянно хотелось поднять руку и обнять её за плечи — он был почти уверен, что тогда она прижмётся к нему и положит голову ему на грудь. Он сжал кулак и всё повторял себе, что она не его женщина, даже если сам он безвозвратно принадлежит ей. Что он джентльмен. И что трезвой она вела бы себя иначе.
Помогало то, что рядом были родители: при них он держал себя в руках. Когда они объявили, что идут спать, у Гарри случился лёгкий приступ паники. Оставаться наедине с подвыпившей Гермионой было нельзя.
Он вспомнил ту ночь в Китае, когда она сказала, что ей нравится трахаться по пьяни. И те коротенькие шортики, что были на ней, растрёпанные волосы, широкую улыбку. И то, как ему пришлось поправлять на ней топ, чтобы прикрыть лифчик. Вдоль позвоночника растеклось тепло. Он глубоко вздохнул и заставил себя переключиться на родителей — те расспрашивали Гермиону о следующем Чуде.
— Оно называется «Песнь звёзд», — ответила она, с трудом выговаривая свистящие звуки.
— Не похоже на название места, — заметила Лили.
— Это место, где можно услышать песню, — пояснила Гермиона.
— Ясно. Мы уходим ни свет ни заря? — спросил Джеймс.
Гермиона широко зевнула:
— Я бы не отказалась поспать подольше. Разница во времени существенная, на девять часов вперёд, но если выедем до расчётного часа, всё будет нормально.
— Девять часов? — переспросил Гарри. — Мы потеряем девять часов в один из наших последних дней?
Она положила руку ему на бедро. Тепло вернулось, теперь ещё сильнее.
— Прости, — прошептала она.
Гарри сглотнул:
— Всё нормально.
— Ну ладно, мы спать. — Лили наклонилась и поцеловала Гарри в щёку, потом коротко обняла Гермиону и велела ей выпить перед сном большой стакан воды. Гарри махнул отцу, и в следующий миг родителей уже не было — они с Гермионой остались на диване вдвоём.
Она сидела до нелепости близко, чуть ли не у него на коленях, и всё ещё не убирала руку с его бедра. Гарри потянулся вперёд и осушил бокал — и тут же об этом пожалел. Чёрт, он же должен был сохранять ясную голову, а не туманить её ещё сильнее.
— Привет, — прошептала Гермиона. Она была так близко, что он чувствовал запах вина в её дыхании.
Он наконец сдался и закинул руку на спинку дивана. Как и ожидалось, она прильнула к нему, положила голову ему на грудь и обвила рукой его талию.
— Привет, — ответил он, судорожно выдохнув, а внутри у него вопило: «Пиздец».
Они просидели так на диване несколько минут. Гарри заклинал тело не вытворять ничего постыдного и вспоминал всякую чепуху: любовную интрижку Филча и мадам Пинс, которую они с Гермионой воображали в школе, или как выглядел боггарт, когда обернулся Снейпом в одежде бабушки Невилла. А у Гермионы в голове была приятная пустота: она считала удары его сердца.
— Пора спать, — сказала Гермиона, села прямо и потянулась, подняв руки над головой.
— Ты спишь в моей постели, — сказал Гарри, и это прозвучало так двусмысленно. Почему он сначала говорит, а потом думает? Он сердито посмотрел на пустой бокал на столе.
— Оу. — Гермиона тихо рассмеялась. — И правда. — Она нахмурилась. — Прости, что тебе приходится спать здесь. Мы можем меняться и…
— Нет. Осталось всего несколько ночей и… — Горло перехватило: на него накатила внезапная волна тоски. Всего несколько ночей. Три, если быть точным. В следующую секунду Гермиона снова была на нём, крепко обвив руками его шею и уткнувшись в неё лицом.
— Мне так жаль, — пробормотала она. — Я знаю, как тяжело мне будет прощаться с ними. Я даже представить не могу, что чувствуешь ты.
Он погладил её по спине — сказать что-то ещё он был не в силах. Он пытался как-то примирить в себе жар — от прижавшегося тела и тёплого дыхания на шее — и холод от мысли, что он снова теряет родителей; и то и другое разливалось внутри.
К счастью, Гермиона отстранилась и поднялась на ноги, слегка покачиваясь.
— Наверное, мне пора оставить тебя в покое. Чтобы ты… ну… поспал.
— Пойдём. Я помогу тебе подняться. — Гарри встал и поймал её за локоть, чтобы поддержать. — Мне всё равно нужно взять кое-какие вещи из сундука.
Гарри повёл её к лестнице, а она всю дорогу твердила, что помощь ей не нужна. Внизу она потребовала оставить её в покое, а он — позволить ему довести её до места. Они устроили состязание на больших пальцах, и он выиграл за три секунды: как заметила Гермиона, пальцы у него намного длиннее.
Пока Гарри медленно поднимался по лестнице с Гермионой на спине, она сказала:
— Твоя мама сегодня пыталась меня напоить, чтобы я призналась тебе в вечной любви и пообещала расторгнуть помолвку.
Гарри рассмеялся:
— Я знаю. Но я джентльмен, и даже если бы ты попыталась ко мне пристать, я бы отказал тебе в таком состоянии. — Он вспомнил, как они обнимались на диване, и добавил: — Хотя это было бы очень, очень трудно.
— Правда? Очень-очень трудно? — спросила она с подтекстом, когда он вносил её в спальню. — Это у тебя в кармане свиток, или ты просто так рад меня видеть?
Гарри почувствовал себя так, словно в него врезался бладжер. Блядь. Эта ведьма пытается его доконать. Он осторожно опустил её на край кровати и заставил себя улыбнуться, прежде чем повернуться к ней лицом.
— Так. Пора тебе спать.
Он взял её палочку, которую прихватил внизу, и положил на тумбочку. Затем наколдовал стакан воды и поставил рядом.
— Вот так. Тебе ещё что-нибудь нужно?
Она покачала головой:
— Было весело сегодня. Твои родители… — Она улыбнулась. — Не верится, что твой отец вломился в комнаты Филча и подложил ему в кровать лягушачьи глаза.
— Серьёзно? Вот в это ты не веришь? — спросил Гарри, присаживаясь рядом с ней.
Она лукаво улыбнулась:
— Это не так круто, как отдать Амбридж кентаврам… но всё равно неплохо.
Гарри рассмеялся. Его лицо озарилось, зелёные глаза заблестели, и Гермиона не могла заставить себя отвести взгляд, хотя внутренний голос твердил, что пора бы.
Ему, похоже, было так же трудно отвести глаза. От этой мысли она вспыхнула и наконец опустила взгляд, уставившись себе на колени.
— Что такое? — спросил он с беспокойством в голосе.
— Ничего. Просто… — Её голос затих.
Он пододвинулся ближе:
— Просто… что?
Щёки у неё уже горели:
— У тебя был такой взгляд… Словно… не знаю.
— Словно мне нравится то, что я вижу? — Гарри приподнял её подбородок, заставляя снова посмотреть на него. — Почему это тебя смущает? Я уже сказал, что люблю тебя. Неужели так уж удивительно, что я и красивой тебя считаю?
Она слегка пожала плечами, отчего он закатил глаза.
— Ты прекрасна, Гермиона. Жаль, что ты каждый раз этому удивляешься, когда тебе такое говорят.
— Спасибо, — прошептала она. Её взгляд упал на его губы. В голове завыла сирена, и она выскользнула из его рук.
На его лице проступило дерзкое выражение, и он вдруг страшно напомнил ей Джеймса — наверное, у того было такое же лицо перед налётом на покои Филча.
— Я много лет знал, что ты красивая, — сказал он низким голосом, — а вот впервые понял, до чего ты сексуальная и как сильно мне хочется повалить тебя на кровать и зацеловать, — в ту ночь, когда мы прибыли в Китай и ты была пьяна.
У Гермионы перехватило дыхание:
— Да? Так рано?
Ей нравился этот Гарри — более уверенный, смелый. Она гадала: дело в алкоголе или в том, что вчера он выложил ей всё, что было у него на душе, и теперь перестал себя с ней сдерживать?
Он кивнул.
— А когда ты впервые поняла, что хочешь поцеловать меня?
Она нахмурилась. Он вздохнул.
— Ладно. Перефразирую. Когда ты в первый раз поймала себя на мысли: «Это тело, в котором я нахожусь и которое мне не принадлежит, чьи мысли и чувства мне совершенно чужды, ужасно хочет засосать своего жениха»?
Гермиона насупилась, но лишь для вида.
— В Египте, — нехотя призналась она. — Когда мы были в душевой.
— А-а. — Гарри самодовольно ухмыльнулся. — Значит, у тебя слабость ко мне без рубашки. Буду знать.
— И без очков, — выпалила она.
Его глаза расширились:
— Серьёзно?
Она кивнула, чувствуя, как краска снова заливает лицо:
— Это кажется чем-то особенным, словно я вижу тебя таким, каким мало кто тебя видит. — Она протянула руку и коснулась оправы его очков. — Думаю, теперь всякий раз, видя тебя без очков, я буду вспоминать вчерашнюю ночь и минуту, когда ты сказал, что любишь меня. Потому что я красивая и смелая. Потому что я боюсь высоты, но не боюсь гигантов. И потому что я улыбаюсь во сне, напеваю, когда читаю, и плачу, когда смотрю на твоих родителей.
Она подняла руку выше и провела пальцами по его лбу, там, где обычно был шрам.
— Кроме этого места, — прошептала она. — Глядя сюда, я всё ещё могу притворяться, что это не совсем ты.
Она отдёрнула руку и опустила глаза.
— Я просто скажу это ещё раз, когда мы вернёмся. Если только так ты мне поверишь.
Несколько слезинок упало на её джинсы.
Гарри чуть было не продолжил, но не мог вынести мысли, что станет причиной новых слёз. Он наклонился и поцеловал её в макушку. Хотелось гораздо большего, и он чувствовал, что она, пожалуй, позволила бы, — но знал и то, что потом она пожалеет, а этого ему не пережить.
— Пожалуй, я их оставлю, — сказал он, отстраняясь. — И рубашку, и очки, раз уж теперь я знаю, как ты к ним относишься. — Он усмехнулся. — Помню, какая ты бываешь под хмельком, так что пока ограничимся лёгким флиртом.
— Да, — выдохнула она. Сердце колотилось о рёбра, в глазах всё плыло. Она не могла понять, вино ли это или она просто пьянеет от желания, потемневшего в его глазах. — Мне нравится флиртовать с тобой, — призналась она.
Гарри улыбнулся. Ему казалось, он может взлететь. А потом заметил, как её взгляд твердеет: она что-то поняла. Она открыла было рот, чтобы что-то добавить, но он прижал пальцы к её губам.
— Давай на этом вечер и закончим. Никаких «но», «однако» или «хотя».
— А как насчёт «тем не менее»? — спросила она, и её губы шевельнулись под его пальцами.
— И этого тоже не надо.
Гарри наклонился, поцеловал её в щёку и заставил себя встать с кровати. Достал из сундука стопку чистой одежды и двинулся к выходу. Шаги давались с трудом, словно он пробирался сквозь густую грязь. Тело не хотело покидать комнату, хотя разум вопил, что нужно уходить.
— Спокойной ночи, Гермиона, — сказал он в дверях.
— Спокойной ночи, Гарри.
День тринадцатый
На следующее утро Гермиона металась по комнате, торопясь собраться и наверстать время, которое проспала: будильник на палочке она пропустила. Она только что натянула чистую одежду — последнее, что оставалось сделать перед тем, как закрыть сундук. Гарри, должно быть, уже управился: его сундук был уменьшен и убран в рюкзак. Значит, он заходил в комнату, пока она спала, и не стал её будить. Может, даже отключил её будильник. Надо будет потом его за это отчитать.
Закончив с вещами, она встала перед комодом — пора было сушить волосы. На спине рубашка промокла там, где её пропитали влажные кудри; это пятно тоже придётся сушить. Она поморщилась от одной мысли. С самого пробуждения рана на боку болезненно пульсировала: в душе Гермиона едва сумела поднять руки, чтобы вымыть голову.
Она попробовала ещё раз. Сначала левую руку — та дошла только до подбородка. Потом правую. Эту удалось поднять выше, до макушки, но всё это время Гермиона не переставая сыпала ругательствами и тянула «ой-ой-ой-ой-ой».
Она сгорбилась, опершись руками о край комода, и сделала несколько глубоких вдохов. Что происходит? Видимо, тот долгий заплыв растревожил рану. Бывали ли у здешней Гермионы такие вспышки? Что она тогда делала?
Гермиона заставила себя выпрямиться. Другая Гермиона, наверное, просто терпела. Она сделала ещё несколько глубоких вдохов, подняла правую руку и начала сушить волосы с этой стороны. Через несколько минут она уже медленно подбиралась к затылку, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Тут в дверь постучали.
— Войдите, — простонала Гермиона.
Вошла Лили с подносом: овсянка, миска с фруктами и что-то похожее на то самодельное Антипохмельное зелье, которое Гарри готовил для неё в Китае.
— Ты в порядке? — спросила Лили, едва увидев Гермиону.
Гермиона положила палочку на комод и попыталась встать ровно, но невольно наклонилась влево.
— Я… я в норме.
Лили покачала головой:
— Ты не в норме.
Она поставила поднос на комод, зашла за спину Гермионе и достала из кармана палочку.
— Давай я высушу тебе волосы. А ты ешь.
Лили строго смотрела на неё через зеркало, и Гермиона поняла, что спорить бесполезно. Она пододвинула к себе еду и начала прихлёбывать зелье. Хотела было объяснить, как лучше сушить кудри, чтобы они не пушились, но Лили, похоже, и сама знала: держала палочку подальше, пускала только прохладный воздух и старалась лишний раз не трогать завитки руками.
— Вы умеете сушить кудрявые волосы? — спросила Гермиона, поставив пустой стакан на поднос и взяв ложку.
— Я делала это той Гермионе сто раз. Хотя и не так часто, как Гарри.
— Он сушил ей волосы?
— Она месяцами не могла поднять руки выше головы. Он и в душе ей помогал, — добавила Лили, подмигнув.
Гермиона закатила глаза:
— Вы очень странная мама.
Лили рассмеялась:
— Я просто хочу, чтобы мой сын был счастлив. Обе его версии.
Гермиона отвела глаза от отражения Лили: этот пронзительный зелёный взгляд, так хорошо ей знакомый, было не вынести.
— Спасибо, что принесли завтрак, — сказала Гермиона, помешивая овсянку. — Я не хотела так долго спать.
— Тебе это явно было нужно. Эта травма тебя выматывает, поэтому очень важно давать телу тот отдых, которого оно требует. Времени у нас полно, почти час до выезда, а палатку собирать не надо.
Лили сушила левую сторону головы, бережно пропуская кудри сквозь пальцы, и Гермиона воспользовалась паузой в разговоре, чтобы съесть немного овсянки. Закончив, Лили отложила палочку.
— Рана сегодня сильно болит? — спросила она.
Гермиона кивнула:
— Думаю, плавание пошло не на пользу. С тех пор как мы прибыли сюда, болит сильнее обычного.
— Это одна из теорий.
— У вас есть другая? — спросила Гермиона: ей вдруг страшно захотелось узнать, что Лили известно о ране. Надо было спросить раньше.
— Прости, — сказала Лили, усаживая Гермиону на край кровати. Думала она, похоже, о том же самом: наколдовала столик, переставила туда поднос, села рядом и виновато произнесла: — Мне надо было поговорить с тобой об этой травме сразу, как только я узнала, что ты другая Гермиона. Но навалилось столько всего, правда?
— Не то слово.
— Можно взглянуть?
Гермиона кивнула, и Лили осторожно приподняла её футболку. Линии, расходившиеся по боку, были краснее и злее обычного. Увидев их, Лили втянула воздух сквозь зубы.
— О, Гермиона.
Она опустила футболку, плотно прижала ладонь к ране, а другой рукой упёрлась Гермионе в спину.
— Так лучше?
Гермиона кивнула, наконец-то немного расслабившись, съела ещё пару ложек и повернулась к Лили:
— Как она справляется с этим, Лили?
— Ты действительно хочешь знать?
Гермиона кивнула.
Прежде чем заговорить, Лили закусила губу — словно решала, с чего начать.
— Восстановление далось Гермионе тяжело. Целители в больнице Святого Мунго сдерживали заклятие как могли, но удалить Тёмную магию было невозможно — она переплелась с её собственной силой. Поначалу Гермиона впала в депрессию, сама понимаешь, но довольно быстро отмахнулась от прогнозов колдомедиков и погрузилась в собственные исследования.
— Что она исследовала? — спросила Гермиона. — Неужели целители Святого Мунго знают о магических травмах меньше, чем она?
Лили улыбнулась:
— Магические травмы они знают превосходно.
— О-о… Она изучала медицину маглов?
Лили подтвердила это кивком:
— Она прониклась глубоким уважением к медицине маглов: рассудила, что об устройстве тела те знают куда больше колдомедиков, — ведь у них нет магии, на которую можно опереться. Она нашла несколько исследований, связывающих хронические травмы и боли со стрессом, и собственными опытами подтвердила, что может заметно уменьшить боль, если не даёт стрессу расти.
— Это и есть весь секрет? — перебила Гермиона. — Снижение стресса?
Если так, это объясняло, почему в последние дни рана разбушевалась. С тех пор как вскрылись её чувства к Гарри и его предполагаемые ответные чувства, её стресс зашкаливал.
Лили пожала плечами:
— Знаю, звучит просто, но это сработало. Хотя легко ей точно не было. Особенно такой заведённой натуре, как Гермиона. — Лили сделала паузу и игриво усмехнулась.
— И что она делала?
— Медитировала.
Гермиона закатила глаза.
— Знаю-знаю. Она отреагировала точно так же. Но она тогда была в отчаянии и готова на всё. И это помогло. Каждое утро она выделяла час на «размышление и перезагрузку».
— Р и П. Я видела это в её ежедневнике, но не могла понять, что это значит.
Лили кивнула:
— Поначалу ей было очень трудно, но через месяц-другой она наловчилась. Как-то она сказала мне, что пришлось научиться отпускать многое из того, чего она ждала от жизни, и сосредоточиться на «четырёх столпах» — так она называла то, что придавало её жизни смысл. А всё остальное — отбросить.
— И что это за столпы? — Гермиона покосилась на блокнот на тумбочке и подумала: не рассмеётся ли Лили, если она начнёт записывать?
— Во-первых, она хотела оставить мир чуточку лучше, чем он был до неё. Во-вторых — развивать свой ум. И в-третьих — наслаждаться жизнью, за которую так упорно боролась.
Гермиона улыбнулась. Пункты почти совпадали с теми, что Гарри набросал, когда составлял для неё табличку по выбору работы. Забавно, что он чутьём угадал, что для неё важнее всего.
— А четвёртый? — спросила Гермиона.
Лили пристально посмотрела на неё и ответила просто:
— Гарри.
— Что? В смысле? Как это может быть жизненной целью?
— А почему нет? Любить кого-то открыто, честно и целиком — это немалый подвиг. А он был рядом, предлагал ей всё своё сердце. Зачем с этим бороться? К тому же ей это подходит. Каждый день она заново выстраивает себя вокруг этих столпов, отсеивает всё, что не совпадает с её предназначением, — вот так и справляется с болью.
— Что ж… хм… я за неё рада, — хрипло произнесла Гермиона. Она отправила в рот землянику и еле проглотила. Отодвинула столик.
— Развивать разум, делать мир лучше, пытаться получать удовольствие от жизни и любить Гарри — вот что вело её вперёд. Это казалось ей правильным. А каковы твои столпы, Гермиона? — мягко спросила Лили.
Гермиона мысленно вернулась к разговору с Гарри в самом начале пути, в ту первую ночь, когда они делили одну постель.
— Когда мне предложили эту работу, я чувствовала… как бы объяснить… словно детали пазла не сходятся. Вроде бы всё прошло правильно, понимаешь? Мы выиграли войну, я нашла родителей и вернула им память, мы с Роном наконец-то были вместе, но чего-то всё равно… не хватало. Невыразимцы исследуют самые могущественные силы вселенной. Магию, которую никто толком не понимает: любовь, счастье, страх, пророчества, время. И я подумала — может быть, если мне позволят изучать эти вещи, непостижимые силы, я это найду.
— Найдёшь что?
— Не знаю. Пока не нашла.
— Вы можете меня отпустить, — с трудом выдавила Гермиона сквозь комок в горле. Она отвернулась к окну. — Мне… мне уже лучше.
Лили убрала руки, но ласково коснулась локтя Гермионы.
— Гермиона…
Гермиона высвободилась и с облегчением отметила, что боль утихла — можно идти не хромая.
— Мне… ох… мне нужен воздух. Пойду быстро прогуляюсь и встречу вас в гостиной перед выходом.
— Куда ты? Ты уверена, что с тобой всё в порядке?
Гермиона небрежно махнула рукой. Она понятия не имела, куда идёт, знала только, что должна выбраться отсюда. Впервые с приезда в город она по-настоящему ощутила, как давит эта толща: они на глубине в несколько миль, ни глотка свежего воздуха, ни возможности аппарировать. Гермиона обхватила себя руками.
— Всё хорошо. Мне просто… нужно немного личного пространства. Скоро вернусь.
Она схватила палочку с комода, подхватила лёгкую куртку, брошенную поверх рюкзака, и почти выбежала из люкса. Куда идёт — не знала; знала только, что должна оказаться где-нибудь ещё.
Пятнадцать минут спустя Гермиона стояла в конце одного из переходов, соединяющих разные части отеля. Мостики были из пузырей, почти в рост Хагрида, плотно прижатых друг к другу, — получался прозрачный туннель между большими стеклянными сферами. Вчера, когда они впервые шли по ним, Гермионе было не по себе: казалось, пузыри не выдержат их веса.
Под ногами они слегка покачивались в воде, но держались отлично — даже когда Джеймс подпрыгнул, проверяя мост на прочность. Последние несколько минут Гермиона стояла у края перехода и пыталась понять, как преодолеть защитную магию пузырей. Она знала, что это возможно: сама видела, как мимо проплывали мерфолки, просачивались сквозь стенку пузыря и уходили в море. Но всякий раз, когда она пыталась просунуть руку, пузырь лишь прогибался под нажимом и оставался целым.
Она изучала результаты диагностического заклинания — им она часто пользовалась, чтобы разобрать незнакомую магию на составляющие. И тут за спиной раздался знакомый голос:
— Эй.
Гермиона опустила палочку, и разноцветные руны и цифры, кружившие в воздухе, исчезли. Она сделала глубокий вдох и обернулась к Гарри.
— Привет.
— Прости за всё, что наговорила мама, — затараторил он. — Она должна была только принести тебе завтрак. Я просил её не устраивать засад, и… ну, о чём вы говорили, она мне не рассказывает, но тебя явно расстроила. Догадаться, что там было, я могу, и я… я не хочу, чтобы ты чувствовала, будто мы на тебя ополчились, Гермиона. Поездка близится к концу, и вся эта история «сойдёмся мы или нет» такая запутанная, а решить её всё равно нельзя, пока мы не вернёмся домой. Я не пытаюсь на тебя давить. Я с ними уже поговорил и ещё раз напомню, чтобы они не…
— Всё нормально, — перебила его Гермиона. — Она не припирала меня к стенке из-за нас или чего-то подобного. Мы просто говорили о ране той Гермионы, и мне понадобилось немного… ну, воздуха.
Гарри нахмурился:
— Но речь о том, чтобы мы были вместе, заходила?
Она отвела взгляд, и это послужило ответом.
— Прости, — повторил он. — Я поговорю с ними. Ещё раз.
— Они не станут слушать. Они убеждены, что твоё счастье зависит от того, будем ли мы парой, и будут биться за это до последнего. — Она помолчала и печально улыбнулась. — Они любят тебя, Гарри.
Он шагнул вперёд и взял её за руки:
— Моё счастье зависит от того, есть ли ты в моей жизни, и я не собираюсь делать ничего, что могло бы это проебать. Друзья превыше всего, верно?
Гермиона кивнула.
— Как ты? — спросил он, сжимая её ладони. — Ты выглядишь очень, очень грустной… и я за тебя переживаю.
Гермиона посмотрела на их руки и неуверенно сказала:
— Мне бы сейчас обняться.
Гарри не медлил ни секунды. Он выпустил её руки и крепко обнял. Она обвила его руками, вцепилась в плечи и растаяла. Он перехватил её поудобнее, и Гермиона вспомнила пузыри, за которыми только что наблюдала: соприкасаясь, они меняли форму, заполняли пустоты и подходили друг к другу идеально.
Ей сразу стало спокойнее. Собраннее, чем за всё утро. И, может, ей только казалось, но рана стала болеть чуть меньше.
Голос Лили эхом отозвался в её голове: «Он был рядом, предлагал ей всё своё сердце… Зачем с этим бороться?»
«Из-за Рона! — выкрикнул в ответ её внутренний голос. — Потому что нет никакой гарантии, что убеждённость Гарри сохранится, когда мы вернёмся. Когда родители перестанут подталкивать его к этому. Когда он снова увидит Джинни. Когда увидит Рона и по-настоящему осознает, скольким ему придётся пожертвовать. Он не выберет тебя!»
Слова Лили продолжались: «Развивать разум, делать мир лучше, пытаться получать удовольствие от жизни и любить Гарри — вот что вело её вперёд. Это казалось ей правильным».
«И тебе это кажется правильным, не так ли?» — спросил другой, более тихий и добрый голос.
Гермиона прижалась лбом к плечу Гарри и вдохнула его запах. Его объятия казались чем-то незыблемым и родным. Они были ей опорой. Он был ей опорой. Всегда. Все самые значимые моменты в её жизни начинались и заканчивались им. Возможно ли, что он действительно настолько важен для её счастья? Была ли это та самая истина, которую она искала с конца войны? Значило ли это, что без него она никогда не почувствует себя цельной? А как же Рон? Это его убьёт.
Послышались шаги, и она неохотно отстранилась. Мимо прошли три волшебника, и они с Гарри неловко им помахали. Когда снова остались вдвоём, Гарри спросил:
— Что тебе нужно, Гермиона? Ещё немного побыть одной? Ещё раз обнять? Я могу принести тебе что-нибудь. Книгу. Чай. Может, твой блокнот?
— Всё хорошо, Гарри. Правда. Просто выдался неудачный день. Бывает.
Он медленно кивнул, явно не поверив.
— Пойдём. Нам осталось увидеть ещё одно Чудо.
Она мотнула головой вправо, в сторону их люкса.
Гарри взял её под руку и повёл обратно в номер. По дороге она гадала: сможет ли посвятить себя любви к нему, так и не будучи с ним? Хватит ли этого? От этой мысли у неё разрывалось сердце. Но ещё сильнее — от другой: едва они окажутся в следующей точке маршрута, ей придётся сказать ему то, что разобьёт сердце ему.
