16 / 30
16 / 30
Английский перевод этой главы пока недоступен — открыта русская версия.
Акт II: Пробуждение

Туманная Башня и Хромантин

2 977 слов ≈ 12 мин

Прошло восемь дней.

По меркам Колонии это был долгий срок. Гарри успел помыться дважды, Гермиона — трижды, и оба впервые с тех пор, как упали под Барьер, перестали чувствовать на себе чужой запах. Кавалорн стирал их рубахи в ручье и сушил на камнях у хижины. Весть Сатурасу Гарри в первый же день отправил через Лестера; с ним же на обратном пути Риордан прислал свёрточек с мазью для рубца на бедре и записку всего из двух слов: «Бедро беречь». С Кавалорном пришла и вторая береста от Диего, длиннее первой; Гермиона прочла её вслух: «Ворону я сказал, что ты при болотах, пока Братство делится. Гомез не спрашивает. Надолго моих слов не хватит». Потом Ангар через посыльного передал, что встреча переносится: Сатурас из осторожности тянул, хотя идею мира принимал. Всё шло медленнее, чем хотелось, и оказалось, что это к лучшему.

По утрам Гарри уходил за ручей, к бывшему стражнику Скорпио, который давно перебрался от Гомеза на нейтральную землю, поближе к охотнику. Скорпио был тощий, мрачный, говорил мало, и у него имелся старый арбалет. Гарри стрелял из него по пням, пока не начинало ломить плечо, а к обеду возвращался к Гермионе — она сидела у очага над дневником и копией Альманаха и даже не поднимала головы.

На восьмой день к хижине вышел Мильтен — Корристо отпустил его из Замка на пару дней «за травами». Вечером у костра он чертил Гермионе на плоских камнях руны первого круга и объяснял, как их учат новички Круга; она смотрела на них так, как смотрят на запертую дверь. Про Люкора Гарри не рассказывал никому. Кошмары приходили через ночь; Гермиона просыпалась от его дыхания и молча клала руку ему на плечо. Про пустое место за грудиной он не сказал даже ей.

За эти дни Гермиона наконец раскрыла свёрток бересты, привезённый Гарри от Ангара, и разложила на камне половинку орочьего свитка.

— Это половина текста, — сказала она, проведя пальцем по рваному краю. — Свиток разорвали пополам специально, понимаешь? Чтобы его не мог активировать тот, кто не знает вторую половину. Орки хитрее, чем о них пишут Маги Воды.

— Что написано?

— «Перенос через разделяющую пустоту», — перевела она, сверяясь с записями. — В моём конспекте Альманаха есть ключ к орочьему шрифту, я успела его срисовать тогда, в спешке. «…возьми в левую руку камень места… в правую — камень желания… произнеси Ах-Магрок…» Дальше порвано, а нужны ещё три слова. Без них толку никакого. Если найдём вторую половину, получим что-то вроде портала: на один раз, зато далеко. А пока это сувенир.

— Ты думаешь, вторая половина где-то есть?

— Ангар сказал, что первую нашли у входа в орочий склеп, на Кладбище Орков. Значит, её давно обронил там кто-то из орков. Такие вещи обычно делят между шаманом и его учеником. Выходит… — Она подняла на Гарри глаза. — …вторая половина у какого-то орка. Скорее всего, у одного из орков-стражей Храма Спящего. Но это тоже не сейчас. Запомни, спрячь, не потеряй.

Гарри кивнул и спрятал свёрток во внутренний карман доспеха. В том же кармане у него уже лежали, помимо прочего, высохшая веточка болотника «на удачу» (подарок Лестера), коготь ползуна (подобрал в штреке после драки) и обрывок бересты, на котором Гермиона сегодня утром угольком написала: «Хогвартс, май 1998 — последняя мысль перед Барьером». Способ напоминать себе, что когда-то у них была другая жизнь, был нелепый, но работал.

На девятый день Гарри сказал:

— Давай прогуляемся.

— Куда?

— Никуда. Туда, где никто из наших не будет ходить. Просто подышать. Мы с тобой за три недели ни разу не гуляли без задания.

Гермиона удивлённо подняла на него глаза и улыбнулась — впервые за много дней открыто, без второго дна.

— Хорошо. Куда хочешь.

— Туманная Башня.

— Почему именно она?

— Кавалорн рассказывал. Говорит, она давно заброшена: когда-то там жил маг Огня, а потом ушёл вглубь. Внутри есть библиотека. Людей нет, только старые кости. Тихо. Красивый вид на море… в смысле — на Барьер. И далеко от болот, и от Старого Лагеря тоже. Нас там никто не найдёт.

— Гулять — в библиотеку, — задумчиво сказала она. — Это ты для меня так выбрал?

— Гулять. Библиотека — это если тебе станет скучно. Если хочешь, без оружия. Я возьму только кинжал.

— Бери всё. Но обещай, что первые три часа мы не говорим о плане.

— Обещаю.

Туманная Башня стояла на северо-восточном обрыве. Внизу, у подножия скалы, лежали разбитые корабли, и их остовы торчали из воды белыми рёбрами огромной рыбы. Когда-то в башне было четыре этажа; теперь остались два и заросший мхом обломок третьего. Туман здесь держался и днём, лёгкий, молочный, морской. Вода под утёсом ровно гудела, и Барьер в этом месте казался совсем тонким, как стекло, протёртое пальцем.

Гарри и Гермиона поднялись к башне по разбитой лестнице. У входа в верхнюю комнату светился аккуратный круг голубых рун — похоже, печать от беспокойных духов, которую когда-то наложил Маг Огня, да так никто и не снял.

— Не ступай, — сказал Гарри. — Обходи.

Они вошли в башню через второй вход, с бокового пролома.

Внутри было пыльно. На столе стоял пустой кувшин. Вдоль стены тянулся книжный стеллаж; три-четыре оставшихся на нём тома так заплесневели, что прочесть их было уже нельзя. На полу у стеллажа, свернувшись в позе эмбриона, лежал человеческий скелет. На грудной клетке у него был раскрыт том в кожаном переплёте, в правой руке — посох.

— Маг-скелет, — сказала Гермиона. — Нежить. Кавалорн упоминал.

— Жив?

— В каком-то смысле.

Гермиона достала из-за пазухи дневник, положила на стол и вытащила одну из заготовленных записок — самодельный свиток истинного зрения, выписанный по памяти из Альманаха.

— Гарри, подстрахуй. Я попробую активировать это, не касаясь скелета. Если он проснётся, ты его рубишь сразу. Если нет — я читаю том у него в руке.

— Почему бы просто не забрать том?

— Потому что, если он зачарован на владельца, мы получим проклятие, которое будет действовать, пока том не вернётся на этот скелет. Лучше сначала прочитать, потом думать.

Гарри вытащил меч. Гермиона положила свиток на пол в шаге от скелета, убедилась, что пальцы не заденут костей, и вполголоса произнесла активирующее слово из Альманаха. Оно прозвучало шершаво, как царапина.

Свиток засветился слабо, вполнакала. Над книгой на груди скелета проступила тонкая серебристая плёнка, и сквозь неё стало можно разобрать буквы.

Гермиона наклонилась. Скелет не двинулся, и она начала переписывать.

Том назывался «Хромантин», а на корешке была выжжена единица. Под заглавием шли два абзаца на миртанском, с пометками на полях, сделанными древней рукой:

«Я, Хромантин, заключил в эту книгу половину своей боли, а вторую половину оставил в городе. Кто найдёт первую — поймёт, что я хотел сказать первым. Кто захочет понять меня целиком — должен пройти по следам моих учителей, и каждый раз, когда найдёт следующую книгу, получит новую часть меня. Нас тринадцать. Тринадцатый — ушёл».

Ниже стояли орочьи руны, которые Гермиона тут же скопировала в дневник, не вглядываясь в смысл. А ещё ниже, другими чернилами и более поздней рукой, была короткая приписка:

«Этот Хромантин — Первый. Следующий лежит на самой высокой башне Колонии, где живёт изгнанный шаман. Скажите моему другу Ксардасу, если найдёте его первым: я не злюсь. Я просто устал».

Гермиона долго смотрела на эти строчки. Потом, стараясь не потревожить скелет, закрыла книгу и отступила. Маг-скелет так и не шелохнулся. Похоже, он тоже просто устал.

— Тринадцатый маг, — прошептала Гермиона, когда они вышли наружу. — Гарри. «Тринадцатый — ушёл». Помнишь, что Мильтен говорил в храме Огня? Ксардас ушёл из Круга десять лет назад — как раз когда ставили Барьер. А Корристо сказал: «Барьер — дело рук нашего Круга». Если тех, кто его ставил, было тринадцать, то ушедший тринадцатый — Ксардас. И его «друг» Хромантин оставил для него послание. Значит, Ксардас знает что-то, чего не знают ни Сатурас, ни Корристо.

— На Призыве я его видел, — сказал Гарри. — То, что в глубине купола. Огромное, спящее. И пять саркофагов вокруг — ты тоже их видела. Я только не понимаю, как это связано с Барьером. Но мне кажется, что в этой решётке у нас под ногами есть точки, в которых её держат, — и одна из них живая. И злая.

— Пять якорей и Оно в центре, — кивнула Гермиона. — Это я видела своими глазами. Чего я не понимаю — как они связаны с юниторами. Один это узор или два. Нужно больше читать.

Они сели на траву у самого края, там, где скала уходила вниз, в белую пену. Туман сегодня поредел, и вдали можно было разглядеть тёмную полоску открытого моря — настоящего, никем не запертого. Между ними и этой полоской висел Барьер, прозрачный и переливчатый.

— Красиво, — сказала Гермиона.

— Красиво, — согласился Гарри.

И они замолчали.

Они просидели так, может быть, час. Солнце сдвигалось над скалой, и вслед за ним ползла тень. Гарри выложил из мешка хлеб, сушёное мясо и яблоки, которые Кавалорн дал ему в дорогу. Яблок было два. Гермиона взяла одно, Гарри — другое. Хрустели молча.

Потом Гермиона сказала:

— Давай попробую.

— Что попробуешь?

— Магию. Здешнюю, простую, не из книжки. Один раз. Свидетель тут только ты, а ты мне простишь, если я опозорюсь.

Гарри повернулся к ней.

— Гермиона, Риордан сказал…

— …что голый жест убивает. Я знаю. Поэтому я возьму руну. Я видела, как Мильтен чертил руну Огня первого круга, — ученики Корристо учат её в первый же день. Я напишу её на камне, проведу по ней пальцем, и, если мне повезёт, загорится травинка, которую я положу сверху. Если не повезёт — ничего не будет.

— А если не повезёт по-плохому?

— Риордан сказал, что свитки — можно. А руна — тот же свиток, только на камне.

Гарри колебался. Потом вздохнул.

— Если пойдёт плохо — я тут. Я тебя вытащу. Давай.

Гермиона выбрала плоский камень, достала из кармана уголёк (с некоторых пор она всегда носила его с собой: калам и чернила берегла для дневника) и аккуратно нарисовала руну — ту самую, что видела у Мильтена: короткое ядро, три расходящихся луча, замкнутый контур. Начертание было правильное, она дважды сверилась с дневником. Сверху положила сухую травинку, глубоко вдохнула и провела по руне указательным пальцем.

Ничего не случилось.

Она нахмурилась и провела ещё раз. Опять ничего.

— Неправильный угол, — пробормотала она. — Или неправильный… нет, я всё сделала правильно. Это первый круг, значит, любой маг…

В третий раз она провела с нажимом, сосредоточившись на той внутренней точке, которую Мильтен называл «искрой».

Руна вспыхнула белым пламенем.

И палец её тоже.

Огонь пробежал от кончика до самой ладони, как по промасленной бумаге. Пахнуло горелым. Травинка сгорела дотла, камень нагрелся, а Гермиона закричала — коротко и высоко, совсем по-детски; такого крика Гарри от неё никогда не слышал. Ладонь сама вжалась в руну и не отрывалась, а огонь бежал по ней ровной полосой и сдирал кожу красной лентой.

Гарри кинулся к ней, схватил запястье обеими руками и рывком отодрал ладонь от камня. Дёрнул он сильно — у Гермионы потом сутки болело плечо, — но иначе было нельзя. Как только рука ушла с руны, огонь погас. Остался ожог.

От основания указательного пальца через всю ладонь к запястью кожа слезла полосой, и под лоскутом блестело мокрое живое мясо. Гермиона, белая, в испарине, стиснув зубы, смотрела на свою руку как на чужую.

— Сядь, — коротко сказал Гарри. — Сядь, Гермиона. Не смотри. Не двигайся.

Он выхватил флягу и вылил ей на руку половину воды — холодной: утром он нарочно набрал её из родника у Кавалорна, «на всякий случай». Остатком намочил чистый лоскут, без спроса оторванный от подола её рубахи, и туго обмотал ожог. Лечить было нечем: единственный свиток исцеления они истратили ещё в пещере гоблинов, а противоядие Риордана от огня не спасало. Мутные зелья Фиска Гарри выпил у Кавалорна, пока выгорал яд. Оставались холод и время.

Боль отпустила не сразу, но холод делал своё.

Гермиона прижимала перевязанную кисть к груди, и её мелко трясло. Гарри сел рядом и молча обнял её за плечи. Она уткнулась лбом ему в ключицу и не поднимала головы — минуту, две, пять. Он чувствовал, как у неё дрожит подбородок.

Через четверть часа к ним поднялся Мильтен.

Он вышел от Кавалорна часа на два позже них — когда охотник обмолвился, куда они пошли и кто лежит в той башне, — хотя ноги у него ещё болели после вчерашнего перехода. Белую вспышку над обрывом он увидел снизу, бросил посох и побежал, а наверх выбрался уже с флягой холодной ключевой воды и чистым бинтом из собственного узелка в руках.

— Гермиона! — Он опустился на колени рядом, взял её перевязанную руку, аккуратно размотал повязку и посмотрел. Лицо у него на миг перекосилось: злым Гарри видел Мильтена впервые. — Гарри, дай мне ткань. Новую. Не мокрую. И подержи ей плечо, она сейчас замёрзнет.

Мильтен быстро, привычными движениями промыл ожог, наложил чистый бинт и проверил, не туго ли. Потом молча посмотрел на руну, выжженную на камне, и поднял глаза на Гермиону.

— Что ты сделала?

— Попробовала, — сквозь зубы ответила Гермиона. — Первый круг магии Огня, ты чертил её вчера у костра. В башне у меня сработал свиток истинного зрения — сама написала, по формуле из Альманаха. Я думала, с руной выйдет так же.

Мильтен долго молчал. Потом сказал негромко и без всякого упрёка:

— Иннос знает, чья это рука. Ему не нравятся чужие пальцы на его огне. Ты ведь не из Миртаны, по выговору слышно, — ты не из тех, кому он разрешил брать. Свитки можно: магия в них заключена заранее, и в момент броска её держат чернила и печать. У Кроноса их заряжают от Горы Руды. Твой свиток истинного зрения сработал потому, что ты писала его чернилами Кроноса, и сила в нём была их. А руну Огня… её тебе не взять. Никогда. Выучи ты начертание хоть идеально, упражняйся хоть десять лет — он тебя отвергнет. Умение тут ни при чём, Гермиона. Бог выбирает сам. Он посмотрел на тебя и сказал «нет».

Гермиона слушала молча. Глаза у неё были сухие и потемневшие.

— Иннос, — повторила она одним выдохом. — Или то, что вы зовёте Инносом. — Она посмотрела на выжженную руну. — Руна узнаёт того, кто её касается. Как палочка выбирает волшебника. Только палочка не жжёт тех, кого не выбрала.

— Он тебя увидел, — поправил Мильтен. — И теперь ты это знаешь точно. Цена дорогая, но не напрасная. Больше ты пробовать не будешь. И Гарри меня в этом поддержит.

— Поддержит, — согласилась Гермиона.

Гарри молча сжал её здоровое плечо.

— А Аданос? — спросила Гермиона чуть позже, когда Мильтен дал ей глоток чего-то горького и тёплого из походной склянки. — Руны Воды? Свитки Воды?

— Попробуешь позже, — ответил Мильтен, — только под моим присмотром и не в одиночку на обрыве. Аданос к пришлым нейтрален, его руны ты, скорее всего, возьмёшь. Но проверять будем в тихом месте, у Кроноса. Здесь камень Инноса, и он сейчас злой. — Увидев её взгляд, он пояснил терпеливо, как объясняют ребёнку азбуку: — Богов здесь трое. Иннос — огонь, закон и свет; ему служит наш Круг. Аданос — вода и равновесие; его маги сидят в Новом Лагере. И Белиар — тьма, смерть и сделки. Его имени у нас стараются не произносить.

Мильтен ушёл первым: сказал, что ему ещё нужно наведаться в Замок, забрать свитки и оставить Корристо записку, а к утру он будет у Кавалорна. Дал им побыть вдвоём. Гарри и Гермиона остались на обрыве ещё на час. Солнце клонилось к закату, и туман внизу стал золотистым.

Гермиона сидела, привалившись к плечу Гарри. Обожжённая рука лежала между ними в белой повязке Мильтена, и Гарри бережно накрыл повязку ладонью, как прикрывают озябшего птенца.

— Каждый бог этого мира смотрит на нас, Гарри, — сказала она. — Иннос отвергает. Белиар искушает, если твой «Библиотекарь» — это он. Аданос нейтрален. Спящий хочет. Мы здесь не случайно. Нас сюда привело то, что знало, кого приводит.

— Ксардас, — проронил Гарри. — Вот кто нам ответит.

— Да. Ксардас.

Некоторое время оба молчали. Потом Гарри повернул голову. Их лица оказались ближе, чем когда-либо, — ближе, чем в палатке, где они танцевали под старое радио, когда ушёл Рон, и чем у озера после похорон Дамблдора. Её ресницы почти касались его щеки.

Где-то очень далеко, за Барьером и за целым миром, остались Джинни — и Рон. Гарри вспомнил коридор восьмого этажа: клыки василиска со стуком сыплются на пол, Гермиона бросается Рону на шею и целует его — посреди Битвы, при Гарри, будто ждала этого шесть лет. Это было за какой-то час до двора и зелёной вспышки. Гарри подумал о них обоих честно, до укола под рёбрами. Мир, в котором они были, закрылся почти два месяца назад — может быть, навсегда. Простят ли они, он не знал. Знал только, что здесь и сейчас рядом с ним она.

Он наклонился.

Поцелуй вышел коротким и сухим, без всякого томления, секунд на пять. Её обожжённая ладонь под его рукой дрогнула. Когда они отстранились, оба промолчали. Гарри догадывался, чьё имя она сейчас не произносит, — и сам не произносил другое.

Над обрывом кричали чайки: внизу, под скалой, плескалось запертое куполом море. Барьер понемногу менял оттенок с голубого на лавандовый.

Они возвращались к Кавалорну уже в темноте. В траве стрекотали сверчки.

— Мы завтра идём в Новый Лагерь, — сказал Гарри. — Мильтен пойдёт с нами. Сатурас должен узнать всё, что мы знаем. Или хотя бы всё, что мы готовы ему рассказать.

— Я думала об этом. Кое-что оставим при себе. Но главное — скажем. У нас нет выбора.

— Согласна, что Ангар хочет мира?

— Согласна. И я хочу сказать это Сатурасу в лицо. Если он тот, кем я его считаю, он поймёт и пойдёт навстречу.

Гарри остановился и посмотрел на её перевязанную ладонь.

— Гермиона.

— Да?

— Я буду рубить первым любого, кто попробует тебя снова обжечь. Что Иннос, что Белиар, что Спящий. Любого.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — И я буду писать после тебя отчёт, почему мы всё сделали правильно. Потому что кто-то же должен оставить документ.

Они пошли дальше, держась за руки. Впереди были три дня до встречи Сатураса с Ангаром и Совет Магов Воды, куда Гермиона понесёт за пазухой собственную схему Барьера.

А позади остались выжженная полоса на ладони, поцелуй и короткий первый том Хромантина.

Они никуда не торопились.

конец главы 16

Как вам эта глава?