Три дня на болотах лил дождь. На четвёртый он ушёл на юг вместе с облаками, и ночь легла на Колонию такая чёрная, что даже Барьер, обычно светившийся мягкой фиолетовой сетью, стал серо-свинцовым, как старая монета в кармане утопленника.
Гарри и Гермиона сидели на грубой деревянной платформе в западной части Болотного Лагеря, прижавшись плечами друг к другу, и молча смотрели, как внизу, на главной площади, готовят Призыв.
С того дня, как они вернулись из пещеры чёрных гоблинов и передали Таласу Альманах, прошло девять суток. Яд в бедре Гарри выгорел на третий день, в доме Кавалорна, который оказался человеком простым и умелым: чистая вода, горячий отвар из белых грибов, повязка из тряпки, вываренной в шнапсе, и остаток зелья из запасов Риордана, выпитый перед сном. Приютил их Кавалорн не даром: Гарри отдал ему двадцать кусков руды, а Гермиона три вечера переписывала начисто его счета за луки, которые он поставлял наёмникам Ли. Лишних вопросов охотник не задавал — в Колонии за это тоже платили. Кроносу Гермиона в первый же вечер послала с Кавалорном записку: письмо Корристо доставлено, она у Кавалорна. На другой день Кавалорн принёс с торга новость: через неделю Братство созывает всю Колонию на болота, на Великий Призыв, и глашатаи Галома кричат об этом у ворот всех трёх лагерей. Гермиона дописала Кроносу вторую записку. Через два дня пришёл ответ, короткий и сухой: «Останься до Призыва. Запиши всё». Гарри ещё чуть прихрамывал, но меч держал уверенно и от слабости больше не потел. Гермиона всё это время сидела рядом и читала. Её самодельная копия Альманаха — схематичные зарисовки, которые она успела сделать в пещере, — понемногу достраивалась по памяти, но главный вопрос так и стоял под теми же тремя вопросительными знаками, что автор оригинала поставил на полях: шестой узел, единственный нарисованный полукругами, и линии от пяти остальных, стянутые к нему, как поводки.
В одну из тех ночей у Кавалорна Гарри рассказал ей то, чего не успел рассказать в Хогвартсе: про воспоминания Снейпа в Омуте памяти, про осколок души Волдеморта, который почти семнадцать лет сидел в нём самом, и про то, почему во дворе сам вышел под зелёную вспышку. И про шрам, который здесь, на болотах, снова ожил.
Гермиона долго молчала, глядя в огонь. Потом сказала очень тихо, но Гарри съёжился, как от крика:
— Ты знал. Ты пошёл туда умирать — и не сказал мне.
— Не успел бы. И ты бы…
— Я бы тебя не пустила. Да. — Она не повернула головы. — Ты решил за меня, Гарри. За нас обоих. Как всегда.
Он не стал спорить. Спорить было не с чем.
Когда она заговорила снова, голос у неё был уже другой — тот, каким она в библиотеке зачитывала вслух самое важное:
— Луч попал в тебя. А осколок?
— Не знаю. Шрам болел на болотах.
— Значит, он всё ещё в тебе. — Она наконец посмотрела на него. — И что это значит для тебя? Как с ним живут — год, десять лет? Что он с тобой делает?
— Не знаю. Дамблдор, наверное, знал. Мне он не сказал.
В тот вечер она больше ни о чём не спрашивала. Только держала его за руку, пока он не уснул, — крепко, почти больно, словно боялась, что он опять уйдёт под зелёный луч. Наутро она завела в дневнике отдельную страницу — «Крестраж и Спящий».
Но засыпая, она каждый раз возвращалась к схеме: «Чего-то мне не хватает. Пять я вижу. Шестой чувствую. Но не знаю, что он такое».
Сегодня они пришли на болота посмотреть, как Братство Спящего попробует потянуть за те же линии с другого конца.
— Гарри, — сказала Гермиона, не поворачивая головы. Голос звучал ровно, но пульс на запястье у неё частил. — Не смотри туда слишком долго.
— Я не смотрю, — ответил он вполголоса. — Я их слушаю.
Внизу, на площади, уже горели костры. В Новом Лагере жгли один, посередине, а здесь костры стояли десятками, концентрическими кругами, как на мишени. Вместо дров в них тлел болотник, и сладковатый дым, тяжёлый, как нагретый мёд, стелился над досками, сползал к краям платформы и стекал прямо в чёрную воду. Вода у свай от него мерно вздрагивала. У людей на площади блестели глаза и расширялись зрачки, в уголках губ скапливалась слюна. У Гермионы горели уши, хотя лицо она обмотала куском ткани.
Гарри тоже замотал лицо. «Наблюдателю от Старого Лагеря рядиться в балахон послушника не подобает, а замотаться, как при зубной боли, можно», — объяснил он сам себе. На нём был его законный доспех Призрака, на шее — алый шарф; меч «Жало шершня» висел на боку, но Гарри дал себе слово сегодня его не вытаскивать. Среди нескольких десятков фанатиков, накурившихся болотника, обнажённая сталь означала, что через минуту ты покойник.
Диего разыскал его у Кавалорна на пятый день: Ворону нужен был свой человек на Призыве, а Призрак, которого и так нет в лагере, подходил лучше всех. Диего был благодарен Гарри за то, что тот согласился пойти наблюдателем. Ворон был доволен («Пусть мальчик посмотрит своими глазами, как сходят с ума, и убедится, что Галом опасен»). Гомез не знал ничего: Ворон вёл свою игру и не любил, когда Гомез узнаёт что-то раньше него, так что Гомезу сказали, что Призрак ушёл ловить бандита. Про Бладвина Диего сказал коротко: «Спрашивал о тебе у ворот. Дважды. В лагерь пока не суйся». Так палочка Драко и осталась лежать под тюфяком. Формально Гарри сейчас был в отлучке — безликий соглядатай с замотанным лицом, которого прирежет любой, кто сумеет его опознать. Гарри мрачно шутил, что, если кто-нибудь спросит имя, назовётся Роном. Гермионе шутка не нравилась: она и так вспоминала Рона слишком часто. У Кавалорна она однажды спросила вслух: «Как думаешь, он жив?» Гарри долго молчал. «Когда я видел его последний раз — был жив, — сказал он наконец. — Больше я ничего не знаю». Это было не «да».
На площади низко, по-корабельному ударил медный колокол, и движение внизу замерло.
Начиналось.
Юбериона — Гуру Спящего, главу Братства — внесли на носилках.
Он был невысокий, иссохший, как корневище, с совершенно лысой обветренной головой; голые плечи расписаны синими знаками, смысла которых Гермиона не знала, и она поймала себя на том, что старается запомнить каждую линию. Носилки поставили у центрального алтаря, и Юберион поднялся на ноги — легко, как молодой. Дым болотника стелился у его сандалий; старик, похоже, прожил в нём всю жизнь.
Вокруг алтаря выстроились пятеро вождей Братства. Имена Гермионе шёпотом называл Гарри — он слышал их от Лестера.
Слева, ближе к Юбериону, стоял Кор Ангар, глава стражей Братства, — невысокий для воина, сухой и жилистый, с бритым, дочерна загорелым черепом и узором татуировок на лице; один глаз у него давно ослеп и затянулся белой плёнкой. Вооружён был только он: за спиной висел длинный меч, которым Ангар, по слухам, когда-то разрубал доспехи пополам. На нём держался порядок. Его боялись больше, чем Юбериона, и уважали больше, чем Галома.
Справа, по другую сторону, стоял Кор Галом, безумный алхимик: бритый наголо, с длинными, не по-человечески тонкими пальцами. Глаза у него блестели, как у человека, который давно не спит, потому что истина вот здесь, под рукой, и нужна всего одна ночь, чтобы её схватить. В руках Галом держал Альманах — их Альманах. Промасленную ткань с него сняли, и кожаный переплёт жирно лоснился в свете костров.
Дальше стоял Идол Люкор, Гуру ментальной магии, тощий до прозрачности. Руки у него не знали покоя, как у глухонемого, который говорит сразу на двух языках. Люкор так и не поднялся до Кора, высшего ранга Братства.
И ещё двое Идолов — Намиб, у которого учился Лестер, и Тион; их Гарри знал только по именам.
Между ними на алтаре лежал юнитор — фокусирующий камень.
Гермиона подалась вперёд.
Юнитор оказался именно таким, каким она его представляла: массивный пурпурно-сиреневый кристалл почти с человеческую голову, вытянутый, симметричный, огранённый древним мастером. На гранях тускло светились руны. Кристалл будто дышал: в ритме сердца он то наливался изнутри светом, то гас.
«Вот он, — подумала Гермиона. — Один из пяти узлов. Тот самый, что нарисован в Альманахе».
Юберион поднял руки, и послушники внизу, десятки людей в балахонах цвета грязной охры, разом повалились на колени, как один зверь, приученный к команде.
— Братья мои. — Голос Юбериона был глубоким и мягким, совсем не старческим. — Этой ночью мы попросим Спящего об ответе. Мы просили Его много лет. Мы думали, Он молчит. Мы ошибались. Он молчал потому, что мы не знали, как говорить.
Он кивнул Галому.
Галом раскрыл Альманах.
Гермиона схватила Гарри за запястье.
Она сама не поняла зачем — просто чувствовала, что без опоры соскользнёт вниз, в эту воду, в дым, в голос, которым Галом выводил над алтарём слова на незнакомом ей языке.
Читал он почти шёпотом, но каждый звук был слышен на всей площади: воздух над болотами отзывался ему, как натянутая перепонка. На миртанский эта речь не походила даже отдалённо — древняя, из одних согласных, которые царапали язык.
После третьей фразы юнитор загудел — низко, придушенно, как колокол, которому зажали горло ладонью.
После пятой фразы по спине Гарри пробежала первая волна.
Шрам, который после зелёной вспышки во дворе оживал только дважды — в первый день на болотах и в пещере над Альманахом, — теперь загорелся. Гермиона почувствовала, как взмокло у неё под пальцами его запястье. Он в ответ стиснул её руку.
— Гарри, — прошептала она. — Ты слышишь?
— Да, — выдохнул он сквозь зубы. — Он… он снова зовёт.
— Кто?
— Не знаю. Все. Кто-то. — Не открывая глаз, он прошипел то, что звучало у него в голове, — не по-английски и не по-миртански. Смысл он, видно, понимал так же, как когда-то понимал змей, потому что тут же перевёл: — Крушак. Приди. Освободи меня.
Гермиона вздрогнула: этот звук она знала — или думала, что знает. Парселтанг, язык змей. Впервые она услышала его от Гарри шесть лет назад, когда ему было двенадцать и он на занятии Дуэльного клуба заговорил со змеёй, сам того не сознавая.
Он и теперь не понимал, что делает.
Язык у него складывался в тот же шипящий узор, только наречие было другое, древнее и голоднее змеиного. Зашипел и Галом, за ним Юберион. И юнитор на алтаре ответил.
Небо над болотами потемнело разом, будто задёрнули занавес.
Гермионе показалось, что ей вынули глаза и вставили чужие.
Всё дело, видимо, было в руке на его запястье: Гарри держал нить, а она держала Гарри, и видение перетекло в неё, как ток по проводу. Болотный Лагерь исчез, хотя она по-прежнему сидела на платформе, вцепившись в его запястье, — перед ней было другое.
Она видела подземный храм.
Огромная пещера с лавовым озером посередине; чёрные колонны сходились высоко вверху в ребристый купол. По кругу стояли пять саркофагов — она сразу узнала их по решётке Альманаха: якоря. Тот же узор из пяти, что и юниторы? Юниторы — ключи, саркофаги — замки? Думать было некогда. Между саркофагами двигались тени с рогами, клыками, зазубренными мечами — орки-нежить, высохшие, набитые песком вместо мяса, с глазами без белков.
А посередине, над лавой, висело Оно.
Целиком Гермиона его не увидела — одним взглядом его было не охватить. Клешни, как у большого ползуна, только размером с городскую башню. Крылья, цеплявшиеся за потолок пещеры. Шесть глаз, из них открыты три, и все три смотрели прямо на неё — смотрели и пробовали её на вкус, как язык пробует новую пищу.
Оно подалось в её сторону, и в этот миг в голове у Гермионы щёлкнуло.
Пять саркофагов по кругу. Оно в центре — и само есть центр, к которому стянуты линии.
Шестой узел. Вот оно.
Схема в дневнике и картина перед глазами впервые сошлись, и догадка стала фактом. Барьер держит не руда. Барьер держит вот это. Кто бы ни взорвал Гору Руды, он получит пустой хлопок, если сначала не сделает что-то с Ним. Что именно — она пока не знала. Но знала, что как раз этого вопроса боялась всё последнее время, так боялась, что не позволяла себе его задать.
Рядом на платформе Гарри застонал.
Так стонут люди, в чей сон вломились чужие руки. Запястье под пальцами Гермионы стало ледяным. А потом она ощутила второй голос, не тот, от которого шипел Гарри: тихий, вкрадчивый, почти ласковый.
Позже Гарри перескажет ей эти слова почти дословно:
«Мальчик со шрамом. Послушай меня — не Его. Я могу закрыть этот канал. Я могу избавить тебя от боли. Просто отдай мне часть своего имени. Только часть. Ту, что досталась тебе от Того, Кто пришёл первым. Ты её всё равно не хочешь».
Голос, по его словам, был мужской, неторопливый и совсем без злобы — это удивляло больше всего. Так старый библиотекарь спокойно показывает ребёнку, куда поставить чашку.
А тогда Гермиона не слышала ни слова. Она только чувствовала, что в Гарри входит чужой голос, и видела, как у него на подбородке собирается крупная капля пота пополам с чем-то чёрным.
— Гарри, — прошептала она. — Не отвечай ему. Кто бы он ни был — не отвечай.
Гарри не открыл глаз, только пальцы на её ладони сомкнулись так, что она чуть не вскрикнула.
И он ответил — только не тому голосу. Спящему.
Он стиснул зубы, вскинул подбородок, и из горла у него вырвались шипящие звуки, низкие и яростные. Речью это назвать было трудно — скорее упрямым человеческим возражением, и на том же языке. Галом звал «приди», Гарри отвечал «не сейчас».
И там, в видении, что-то дрогнуло.
Юнитор на алтаре полыхнул.
Юберион на ступенях покачнулся и побелел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и из уголка губ побежала тонкая чёрная струйка, за ней вторая. Потом старик рухнул — сначала на колени, затем ничком на доски.
Кто-то закричал.
Дым над площадью взметнулся, вспыхнул фиолетовым и погас.
Видение лопнуло.
Гермиона снова сидела на платформе. В ушах звенело, доски под ней были настоящие, шершавые, пахли смолой. Рядом тяжело дышал Гарри, и на подбородке у него действительно чернела капля пота.
— Ты в порядке? — шёпотом спросила она. — Гарри?
— Я отказал, — хрипло ответил он. — Обоим.
— О-обоим?
— Спящему. И… ещё кому-то. — Он поднял голову и впервые с начала ритуала посмотрел на неё. — Гермиона, там, внутри меня… там кто-то ещё, кроме крестража. Кто-то, кто говорит со мной не как враг. Это… это хуже.
Она открыла рот, но внизу уже началась паника, и вопрос потонул в криках.
Кор Ангар бросился к упавшему Юбериону. Несколько стражей подхватили старика и унесли на носилках в храм. Кор Галом захлопнул Альманах и застыл на ступенях алтаря, и впервые за вечер Гермиона увидела на его лице то, чего боялась больше всего, — понимание. Галом был безумен, но не глуп. Ритуал прорвался не туда, куда он рассчитывал, и он это почувствовал. Теперь он обводил взглядом толпу, ища причину.
Взгляд прошёл по платформе наблюдателей и скользнул мимо. Тут Гарри полоснуло болью по шраму, он коротко дёрнулся — и взгляд Галома вернулся.
И нашёл Гарри.
Безошибочно, одного во всей толпе, хотя черт под тряпкой Галом видеть не мог. Похоже, он чуял ту самую струну, что сейчас пропела Спящему не тот мотив.
Потом взгляд сполз ниже — на красный доспех, на алый шарф — и задержался. Галом что-то коротко бросил послушнику у ступеней и кивнул в их сторону. Слух о Призраке, который залез в лабораторию Кор Галома и ушёл живым, гулял по Старому Лагерю вторую неделю — выходит, дошёл и до болот. Балахон послушника Гарри счёл для себя неподобающим. Теперь он был единственным красным пятном на всей площади.
— Уходим, — одними губами сказала Гермиона. — Медленно. Не бежим.
Гарри молча кивнул и с трудом поднялся. Они прошли по платформе к дощатому спуску мимо двух других наблюдателей от Нового Лагеря — Гермиона знала их в лицо: наёмник Торлоф и ещё один, чьё имя она забыла, — мимо пары послушников, оцепенело смотревших на площадь, и спустились на нижнюю тропу, прочь от алтаря. Торлоф проводил их долгим взглядом: писец Кроноса под руку с Призраком Гомеза. Гермиона отметила это и отложила на потом.
На повороте их догнал Кор Ангар.
Он шёл быстро, единственный живой глаз блестел в дыму болотника. Меч Ангар оставил у алтаря, но Гермиона всё равно понимала: этому человеку хватит секунды, чтобы убить её голыми руками.
— Стой, наблюдатель, — глухо сказал Кор Ангар. — Лицо покажи.
Гарри медленно размотал тряпку и прятаться не стал — смотрел Гуру прямо в лицо.
Ангар молчал секунд десять.
— Я тебя не знаю, — наконец сказал он. — Ты не из моих. Ты из Старого Лагеря?
— Наблюдатель от Ворона, — ровно ответил Гарри. — Меня послали посмотреть. Я смотрел.
— Ты пел, — сказал Ангар тихо. — Я слышал. Ты пел в ответ Галому. Не на его языке. На другом. Но близком. Кто научил тебя?
Гарри посмотрел под ноги, потом снова поднял глаза.
— Я… я не помню, что я делал, — медленно сказал он. Голос был ровный и усталый, и звучало это честно. — Ты говоришь — пел. На чужом языке. Если так было — значит, так. Я не могу научить этому другого. Я сам удивлён.
Ангар долго смотрел ему в глаза, потом вдруг перевёл взгляд на Гермиону.
— А ты, девочка, кто такая?
Гермиона выдохнула и спокойно ответила, как научилась у Магов Воды:
— Писец мастера Кроноса. Мне поручено вести учёт того, что будет сказано на Призыве, и доложить Сатурасу. Он извинится перед Братством за то, что не смог прийти лично, — старость и дела. Юберион сегодня, насколько я вижу, не в состоянии никого принимать. Примите скорбь Магов Воды.
— Твой язык подвешен не хуже, чем у послов короля, — сказал Ангар, не отводя взгляда. — Но я спрашивал не об этом. Я спрашивал, кто ты.
— Я ученица, — ответила Гермиона. — В академии бы меня назвали студенткой. Здесь называют писцом. И я умею хранить чужие секреты не хуже, чем свои.
Ангар хмыкнул.
Он снова посмотрел на Гарри.
— Уходите отсюда. Оба. Успейте до рассвета. Кор Галом — не я. Если он поверит, что ты помешал Голосу Спящего, — он придёт за тобой сам, со всем Братством. А я не хочу между вами войны. Не сегодня. Юберион жив, но Юберион… — Он коротко сглотнул. — Юберион умирает.
— Ему можно помочь, — впервые за разговор не удержалась Гермиона. — Есть травы, которые снимают последствия отравления дымом болотника. Риордан знает рецепт. И у меня с собой ещё остался флакон противоядия. Если начать сейчас…
— Уже нет, — перебил её Ангар. — Это не дым, девочка. Что бы ни вышло из Альманаха — оно ударило прямо в него. Юберион был крепок, как корень болотного дерева, но эта сила выжгла его изнутри за один вздох. Наши целители попробуют его поднять, но… — Он качнул головой. — Я не маг, девочка. Я воин. Я не буду лгать о том, что я вижу.
Он отступил на шаг.
— Скажи Сатурасу вот что. Не им, — он кивнул на наёмников у края площадки. — Они передадут Ли, а Ли услышит в этом вызов. Тебе поручено докладывать Сатурасу — вот и доложи. Скажи, что я, Кор Ангар, завтра беру Братство в свои руки. Галом пусть ставит свои опыты, но приказы будет отдавать тот, кто умеет сдерживать оружие. Если Новый Лагерь хочет говорить со мной — пусть приходит. Открыто. Безоружно. Через пять дней.
Гермиона кивнула.
Ангар ещё раз посмотрел на Гарри, и в единственном живом глазу мелькнуло что-то похожее на уважение.
— А ты, красный, — добавил он, уже уходя. — Держись подальше от моего лагеря. Я не знаю, чьим голосом ты поёшь. Но ты поёшь. И если ты когда-нибудь решишь петь против меня — я убью тебя первым.
Он повернулся и ушёл.
Они выбрались из Болотного Лагеря ещё до рассвета.
Когда они перешли мост, туман начал оседать, и к середине ночной тропы — той самой, по которой когда-то Идол Парвез впервые провёл Гарри к болотам, — Гермиона уже куталась в алый шарф Призрака, который Гарри снял с себя; цвет её не смущал. Гарри холодно не было: его опять бросало в жар, хотя яд давно выгорел.
— Ты слышала голос, — сказал он через час молчания. — Да?
— Я его не слышала, Гарри. Я чувствовала, что к тебе обращаются.
— Это уже что-то. — Он криво улыбнулся. — Значит, я не окончательно свихнулся. — На развилке, где левая тропа уходила к Старому Лагерю, а правая — к Кавалорну, он остановился. — Гермиона, один из голосов — это Спящий. С ним я справлюсь. Он зовёт. Его можно игнорировать, как можно игнорировать звонок, если ты не подходишь к двери. Но второй… второй не звал. Он предлагал. И он знает моё имя. Он знает про крестраж. И он спокоен.
— Он не спокоен, — возразила Гермиона. — Он терпелив. Это не одно и то же. Если он знает, что ты ещё долго будешь тут, — у него нет причин спешить. Он ждёт. Он будет приходить снова.
— И что мне делать?
— Не отвечай. — Она взяла его лицо в ладони, несмотря на пот, и посмотрела прямо в глаза. — Гарри, слушай меня. Любая сделка с ним — это проигрыш. Даже если он предложит тебе спасти меня. Даже если меня будут убивать у тебя на глазах. Не отвечай ему. Мне не нужно, чтобы ты стал сильнее ценой своего имени. Оставайся собой, даже если мы оба из-за этого умрём.
— Гермиона…
— Обещай.
Он долго молчал, потом наклонил голову и прижался лбом к её лбу. Шрам под её пальцами ещё пульсировал, но слабо и ровно, как обычная жилка.
— Обещаю.
— Хорошо. Тогда дальше. Через пять дней Кор Ангар ждёт Сатураса. До этого Сатурас должен узнать про шестой узел всё, что знаем мы. Иначе он соберёт юниторы, взорвёт гору и получит пустой хлопок. Я покажу ему копию.
— А я? Призраку Гомеза на переговорах Нового Лагеря с Братством делать нечего.
— Ангар тебя видел и запомнил. Пойдёшь как охрана писца. А Торлофу, который весь вечер на нас смотрел, я как-нибудь объясню.
— А Галом?
— Галом теперь сам по себе. У Ангара — Братство, у Галома — Альманах и один юнитор. Остальные он начнёт искать сам. Но сначала попробует найти тех, кто помешал ему сегодня ночью.
— То есть нас.
— То есть тебя. — Она не отвела глаз. — Он тебя узнал, Гарри. По доспеху. Вор из лаборатории и голос на Призыве для него теперь один человек.
Гарри потёр шрам и промолчал: спорить было не с чем.
Она выпрямилась.
— Значит, у нас снова появилась работа.
Гарри не ответил. Он смотрел назад, туда, где за туманом остались болота.
— Юберион, — сказал он. — Галом звал, я ответил «не сейчас», и в тот же вдох ударило в него. Ангар сам сказал: прямо в него.
— Ударило то, что звал Галом.
— Но ответил я.
Гермиона помолчала.
— Я держала тебя за руку, — сказала она. — Значит, мы.
Дальше они шли молча.
Когда они подходили к хижине Кавалорна, восток над Колонией начал сереть. Барьер, тусклый всю ночь, наконец дрогнул фиолетовой сеткой, как старый механизм, который снова запустили. Кавалорн спал на пороге, привалившись к косяку; услышав шаги, он сразу открыл глаза и кивнул, ни о чём не спрашивая.
Гарри лёг на соломенный тюфяк в углу и почти сразу уснул. Жар опять поднимался, но Гермиону уже не пугал: так тело расплачивалось за ночь на болотах.
Она села рядом и раскрыла на коленях дневник.
Слово, которое шипел сегодня Гарри, она записывать не стала: назовёшь — и оно останется на бумаге. Пусть будет «имя из видения», «то самое Имя», «чужое слово, от которого у Гарри вспыхнул шрам». Она слишком хорошо помнила, что сделал с Джинни один дневник.
Она закрыла дневник, потушила лучину и легла рядом с Гарри, не раздеваясь, — просто чтобы плечом чувствовать, как он дышит.
Далеко на болотах, на площади Братства, остывал на алтаре юнитор. А гораздо глубже, под камнем и водой, что-то большое повернуло голову туда, где на тюфяке в хижине Кавалорна спала девочка с дневником под рубахой, и снова прикрыло глаза. Не все: четвёртый так и остался приоткрытым.
А над Колонией вставало солнце, самое обычное и равнодушное.
