Она не успевала.
Это было первое, что она поняла, когда побежала. Сорок шагов. Двадцать. Десять. У Волдеморта уже дрогнула рука, у Гарри расширились глаза за стёклами, а ей оставалось ещё несколько шагов битого камня и чьих-то сапог — она тянула руку и не дотягивалась.
Вспыхнул зелёный свет, потом невозможный, ослепительно-синий, какого у смертельного проклятия не бывает. Её собственный крик, «ГАРРИ!», рассекла надвое взрывная волна.
А потом её дёрнуло — грубее, чем при аппарации: выдернуло, как гвоздь из доски, вместе со щепой.
Дальше были темнота, холод и падение.
Гермиона Грейнджер не умерла.
Это первое, что она поняла сквозь ватную пелену боли. Второй мыслью было: лучше бы умерла.
Она лежала на спине, и мокрая земля под ней чавкала при каждом движении. Пахло гнилью, стоячей водой, тухлыми водорослями и едким мужским потом. Глаза не открывались. Тело ломило, будто её сбросило с метлы на полном ходу, — а на метле она и в лучшие-то дни держалась кое-как.
— Смотри-ка, Лефти, птичка шевелится!
Голос был грубый, лающий. Гермиона с усилием разлепила веки и заморгала от рези.
Вместо дымного неба над двором Хогвартса она увидела что-то сине-фиолетовое и выпуклое: огромная сфера накрывала мир, как колпак. По ней, ветвясь, бежали разряды, и облака по ту сторону плыли искажённые, больного цвета.
«Купол. Какой-то магический барьер», — отметила она и тут же принялась перебирать всё, что читала о защитных чарах. Ни в одной книге не было сказано, что барьер может давить. Этот давил на плечи и на виски, как низкий потолок.
— Вставай!
От пинка в бок она свернулась и захрипела: воздух вышибло из лёгких, рёбра прострелило болью.
Над ней стояли трое — грязные, небритые, в лохмотьях, которые когда-то были крестьянской одеждой. Смотрели они на неё с ухмылками, как на добычу.
— Ты кто такая? — спросил приземистый, с кривым, не раз сломанным носом и бегающими глазками; на плече у него лежал окованный железом посох. Он смачно сплюнул табачной слюной у самого её лица. — С неба свалилась? Или у Баронов завелась новая подстилка, а прежняя сбежала к нам?
Гермиона попыталась отползти, вжимаясь спиной в грязь, но руки подламывались. Она потянулась к заднему карману джинсов. Бисерной сумочки не было — ни на запястье, ни в кармане. Палочка была на месте: ореховая, с сердечной жилой дракона, палочка Беллатрисы. Свою, из виноградной лозы, у неё отобрали в Малфой-мэноре, а этот трофей так и не стал ей послушным.
— Экспульсо! — выкрикнула она, вскидывая руку. Школьное заклинание, первое, какое пришло на ум.
Взрыва, который отбросил бы их на десять метров, не случилось: из кончика палочки, как из перегоревшей лампочки, вылетело несколько серых искр и погасло в сыром воздухе. Магия никуда не делась — Гермиона чувствовала, как та рвётся наружу, — но упиралась в невидимую стену, как вода в плотину.
Бандиты на миг опешили, а потом заржали.
— Ты глянь, Косой! Она колдовать пытается! — загоготал приземистый, которого назвали Лефти. — Ведьма! Настоящая ведьма!
Третий, долговязый и тощий, шагнул вперёд и с хрустом наступил подкованным башмаком ей на руку с палочкой.
— А ну брось, — лениво процедил он.
Гермиона вскрикнула, пальцы разжались. Долговязый убрал ногу, Косой наклонился и выдернул палочку. Повертел её в грязных пальцах, как новую игрушку.
— Хорошее дерево. Сухое. Жаль только, бесполезное.
— Нет! — закричала Гермиона. — Не смей! Пожалуйста!
Косой ухмыльнулся, глядя ей в глаза, и переломил палочку пополам.
Сухой треск отдался у Гермионы в зубах. Какой бы чужой и непослушной ни была эта палочка, другой связи с магией у неё не осталось, а грязный бандит сломал её за секунду, походя, как лучину. Внутри стало пусто.
— Вот и всё, — сказал Лефти, отставляя посох и неторопливо расстёгивая ремень. — Теперь ты обычная девка. И ты принадлежишь нам. Рисовый Лорд будет доволен, когда мы приведём ему свежую работницу... но сперва проверим товар сами. Верно, парни?
Он навалился на неё всем весом, вдавил в землю. От него разило перегаром и кислым потом. Пятерня сгребла её за грудь и рванула кофту.
Гермиона забилась, как птица в силках. Так она не боялась ни перед экзаменами, ни в битве за Хогвартс: ужас вымыл из головы все мысли.
— Нет! Пусти! Гарри! Рон! — кричала она, срывая голос.
— Никто не придёт, — прошептал Лефти ей в ухо, обдав горячим смрадным дыханием. — Здесь только мы. А мы изголодались.
Она заставила себя замолчать: крик только показывал им, сколько в ней ещё сил. Стиснула зубы и зажмурилась — пусть хотя бы его лицо не будет последним, что она увидит.
Поэтому она не увидела, как изменилась тень над ней.
Раздался тупой стук, как по мокрой доске, и тяжесть с неё исчезла — вместе с куском кофты, оставшимся в кулаке Лефти.
— Полежи, Лефти. Остынь.
Голос был низкий и ровный, без всякой злости, и Косой, шагнувший было вперёд, остановился.
Лефти катался по грязи в стороне, держась за рёбра: его сняли с неё одним ударом.
Над ней стоял великан — бритоголовый, загорелый до черноты, с руками толщиной с её бедро. Лицо от левой брови до нижней челюсти пересекал старый, побелевший шрам. Из одежды на нём были только крестьянские штаны, подвязанные верёвкой и мокрые до пояса: похоже, он только что вылез из чека. Оружия у него не было. Судя по кулакам, оно ему и не требовалось.
— Не лезь, Горацио! — рявкнул Лефти, отплёвываясь. — Это ведьма! Видал, как она палкой махала?
— Видал. Искры. А рёбра тебе посчитал я, — прогудел великан. Он даже не поднял рук, но подойти никто не решался. — И посчитаю ещё, если не уймёшься.
— Да какое тебе... — начал Косой и осёкся, когда Горацио неспешно, не глядя, перенёс вес на другую ногу.
— Баба, — веско, с расстановкой сказал Горацио. — Живая баба под Барьером. Ты хоть прикинул, Лефти, сколько за такую дадут бароны? Лорд прикинет. Приведёшь её к нему порченую — он тебя в чеке утопит. Сам знаешь.
Он повернулся к Гермионе и посмотрел ей в глаза — первый мужчина с той минуты, как она очнулась, в чьём взгляде не было похоти. Смотрел он деловито, как торговец, прикидывающий цену. Но за этой деловитостью стояло ещё что-то, и всю дорогу вдоль чеков она не могла ни назвать это, ни выкинуть из головы.
— Поднимайся, — ровно сказал он. И, пока Лефти, шипя, подбирал из грязи посох, наклонился ниже и добавил одними губами, как сухую пометку в счётной книжке: — Маги любопытны. Не попадайся.
Лефти скрипнул зубами, но спорить не стал. Косой на ходу зашвырнул обломки палочки в грязь рисового поля. Гермиона только проводила их взглядом: Горацио уже поднял её за локоть, легко, как пустую корзину, и повёл прочь. Где-то там, в жиже между стеблями, остались обе половины — и, может быть, когда-нибудь…
Они шли вдоль дамбы — Горацио рядом, Лефти со своими чуть поодаль, — мимо чеков, где по колено в воде гнули спины десятки мужчин. Одни поднимали головы и провожали её долгими взглядами, от которых хотелось исчезнуть, другие не поднимали вовсе. Женщин среди них не было ни одной.
Рисовый Лорд сидел под навесом у большого бревенчатого амбара — толстый, рыхлый, в засаленной рубахе, но с такими ручищами, что Гермиона сразу поверила: он может свернуть шею бычку.
Он оглядел её с ног до головы — долго, со вкусом, как перекупщик оглядывает краденое, — и расхохотался.
— Баба! Живая! — Он хлопнул себя по ляжкам. — Ну, Лефти, удружил… А с тобой-то что?
— Ведьма, — буркнул Лефти, держась за бок. — Слово сказала — и рёбра мне в кашу.
Гермиона ждала, что Горацио возразит. Он промолчал. Смотрел поверх её головы на поле, будто разговор его вовсе не касался.
— Ведьма, значит? — Лорд прищурился. — Тем дороже.
Он поднялся, и навес сразу стал ему тесен.
— Слушайте все! — Голос у него оказался высоким, почти визгливым, но услышали его и на дальних чеках. — Это — моё. Кто тронет её хоть пальцем — утоплю в чеке, а скажу, что сам захлебнулся. Лефти, тебя — первого.
Лефти что-то проворчал, глядя в сторону.
— Бароны за такую отвалят столько руды, сколько вы, дармоеды, за год не нарежете, — продолжал Лорд уже тише, и маленькие глазки его масляно заблестели. — Только везти её надо с умом. Прознают наёмники Ли, что я продаю бабу Гомезу, — голову снимут: Ли за порядок в лагере отвечает, и торговли со Старым он не прощает. Прознает Ларс со своей шайкой — уведёт из-под носа. Так что днём она работает со всеми, у плотины, у меня на глазах. Волосы — под тряпку, рожу — в грязь, чтобы издали не отличить от доходяги. На ночь — в амбар, под замок. Ключ будет у меня. И кто про неё за полями хоть слово скажет — узнаю.
Он наклонился к Гермионе, и на неё пахнуло перегаром и прогорклым жиром.
— Жрать даром у меня никто не будет. Даже товар. Лефти! Дашь ей коромысло. Будет носить воду на чеки.
К двери амбара её отвёл Горацио. Только на пороге, глядя куда-то мимо, бросил:
— Вечером придёт тёплая каша. Не блюй на землю — заставят вылизать.
День первый.
Каша пришла, как обещал Горацио, — густая, комковатая, с запахом подгоревшего зерна. Деревянную миску со сколотым краем ей сунули наверх, под самую крышу амбара, где пахло пылью и мышами, и Гермиона выскребла её двумя пальцами, не чувствуя вкуса. Про «не блюй» она вспомнила уже над пустой миской: так здесь, выходит, выглядела забота. Потом дверь закрылась, снаружи лязгнул засов. Никто с ней так и не заговорил.
Ночью, когда за стенами стихло, Гермиона заплакала — беззвучно, уткнувшись в рукав рваной кофты. Впервые с той минуты, как Лефти навалился на неё, она позволила себе думать о том, что произошло. Её колотила мелкая дрожь, и она не понимала, плачет от того, что случилось, или от того, чего не случилось.
Потом вспомнился Рон. Прошлой ночью — неужели только прошлой? — она поцеловала его посреди разбитого коридора, выронив клыки василиска, а теперь не знала даже, жив ли он. И мама с папой: где-то в Австралии жили Уэнделл и Моника Уилкинс, которые никогда её не хватятся, — об этом она позаботилась сама. Эту мысль Гермиона додумывать не стала. Отодвинула, как отодвигают миску, от которой мутит.
Засов был снаружи, ключ — у Лорда, и Гермиона повторяла себе, что это хорошо. Товар берегут.
Она провалилась в сон на мешках с рисом, прижав колени к груди, лицом к стене. Не к двери.
День второй.
Коромысло с двумя вёдрами ей сунул Лефти — с таким лицом, будто отдавал собственные рёбра. Утром — вода: от ручья под плотиной по дамбе на дальние чеки, по ковшу на брата, не больше. Ковши Лефти считал сам. Волосы Гермиона, как велел Лорд, упрятала под грязную тряпку, и к полудню лицо, шея и руки у неё стали одного цвета с жижей.
Потом Лефти выдал ей тонкий нож с костяной рукоятью, плетёную корзину и показал чек у самой плотины, на виду у навеса Лорда. Стебли там стояли по пояс. Резать у основания, вязать в пучок, пучок — в корзину, полную корзину — на дамбу. Норма — пять корзин до заката; кто не сделал норму, остаётся без каши.
Часа через полтора под коленом зачесалось. Гермиона посмотрела вниз: там висела чёрная лоснящаяся пиявка толщиной с большой палец. Она вскрикнула, отшатнулась и попыталась содрать её той рукой, в которой был нож, — и только полоснула себя лезвием. По икре потекла кровь пополам с грязью.
Мужик с соседнего чека — жилистый, с облупленным от солнца носом, — не поднимая головы, сказал:
— Не рви. Солью или огнём, иначе зубы останутся в ноге. Сегодня нет соли. Ходи с ней до ужина.
Гермиона постояла, глядя на пиявку, которая мерно, отвратительно работала у неё под коленом. Потом кивнула и вернулась к рису: в первый же день остаться без каши она не могла себе позволить.
У котла, за кашей, жилистого окликнули по имени — Руфус. Там же, из разговоров, которых при ней никто не стеснялся, Гермиона собрала то, что вчера видела, но не понимала. С Горацио на полях не связывался никто, даже люди Рисового Лорда: он резал рис за троих, Лорд им дорожил, а драться с ним выходило себе дороже. Сам Лорд был, говорили, одним из основателей Нового Лагеря и назначил себя хозяином рисовых полей; спорить никто не стал — рис ел весь лагерь.
В тот же вечер по чекам пополз слух: новенькая — ведьма, одним словом переломала Лефти рёбра. Лефти слуха не опровергал: лучше уж ведьма, чем кулак крестьянина. Горацио тоже молчал. Наутро, когда она пошла с вёдрами по дамбе, мужики отводили глаза и торопливо пили, а один, седой и щербатый, украдкой сплюнул через плечо. Только тогда она поняла, почему Горацио не возразил под навесом. Ложь Лефти берегла её не хуже засова.
Кто-то на чеках прозвал её Девой Озера: будто вылезла она из озера за плотиной, как утопленница, — оттого и колдует. Гермиона, услышав, чуть не рассмеялась. У маглов Дева Озера вручала королю меч. Ей вручили коромысло.
Магию она больше не пробовала. После «Маги любопытны. Не попадайся» она держала её в себе, как держат дыхание под водой. Барьер давил снаружи, она — изнутри.
День третий.
Утром старик из барака возле амбара не встал: так и лежал лицом в грязи у порога. Двое мужиков оттащили его за ноги, как мешок с репой. Никто не помолился и не остановился. Гермиона тоже прошла мимо и только к обеду, стоя по колено в воде, поймала себя на том, что не запомнила его лица. Как его звали, сколько ему было лет, откуда он — она не знала. Вот тогда она впервые по-настоящему испугалась самой себя.
Где-то между четвёртым и седьмым.
Дни слиплись в один: серое утро, серый вечер, зелёная рябь стеблей, жижа, пиявки. Гермиона заметила, что уже не вздрагивает, когда присасывается новая, и что перестала считать — сначала корзины, потом дни, потом вообще всё.
Горацио работал через два чека от неё и ни разу не посмотрел в её сторону. Но каждый вечер, когда её вели к амбару, он почему-то оказывался на дамбе.
Как-то за ужином она открыла рот, чтобы спросить Руфуса, какое сегодня число, и поняла, что не помнит ни числа, ни дня недели, ни даже того, сколько прошло с Битвы за Хогвартс — неделя или три. Помнила только, что была там. Остальное вытекло, как вода из треснувшего кувшина.
Её неугомонная голова всё ещё работала — только теперь на одно: как донести корзину и не споткнуться. Можно брать сразу два пучка, сдвоив захват нижней рукой: плечо устаёт сильнее, зато не надо лишний раз гнуться. Можно пить воду из чека — половина бараков уже пьёт. Она тоже пила, два дня потом корчилась над канавой и всё равно пила снова.
День девятый. Или десятый.
Лефти избил Руфуса — того самого, что на второй день рассказал ей про соль и огонь. Руфус поскользнулся в жиже и уронил пучок, а за это полагались сапог в живот и посох по спине. Бил Лефти в двух шагах от Гермионы и смотрел при этом на неё. Руфус не кричал. Она уже тоже не кричала.
Гермиона стояла по колено в воде, прижимая к себе пучок обеими руками. Левая бровь Лефти дёрнулась — точь-в-точь как у профессора Снейпа, когда тот собирался перечеркнуть неверный ответ. Она знала, что сказать и как. Три слова, которые раньше сами слетали у неё с языка — перед Малфоем, перед Амбридж, перед кем угодно: «Вы. Не. Смеете».
Она промолчала.
Лефти пошёл дальше по дамбе, похлопывая посохом по ладони и всё ещё оберегая левый бок. Руфус, кряхтя, поднялся, вытер кровь с губы и вернулся к стеблям. На Гермиону он не посмотрел.
Той ночью Гермиона долго лежала в темноте с открытыми глазами и не узнавала собственного молчания.
«Это, — сказала она себе очень тихо, — значит, что я близко к концу».
Что это за «конец», она не знала. Но чувствовала его, как пиявку под коленом: он присосался и мерно, отвратительно работал.
Утром.
Рисовый Лорд орал на мужиков, которые никак не могли поднять заслонку, пускавшую воду на верхний ярус. Заслонка — толстый дощатый щит в каменном жёлобе — ходила вверх на цепи; цепь наматывалась на ворот, а ворот крутили длинным рычагом, вставленным в ось; чтобы тяжёлый щит поднимался легче, с другой стороны его уравновешивал противовес — каменная чушка на второй цепи, перекинутой через блок. Ворот заржавел намертво. Трое самых крепких, Горацио посередине, навалились на рычаг так, что вздулись жилы, но механизм не сдвинулся ни на волос.
— Бездельники! Дармоеды! — визжал Рисовый Лорд, брызгая слюной. — Тот, кто эту плотину строил, за озером тварь выслеживает, что её грызёт, а вы без него ворот провернуть не можете! Если вы не откроете воду, рис засохнет! И я лишу вас пайки на неделю! Вы будете жрать эту сухую траву!
Гермиона стояла неподалёку с охапкой срезанного риса. Не выдержав, она бросила рис в грязь и подошла.
— Что ты тут забыла, девка? — рявкнул на неё Рисовый Лорд, заметив движение. — Пшла работать! Или дубинки захотела?
— Вы делаете это неправильно, — сказала она. Голос охрип от жажды, но тон был тот самый, от которого Рон и Гарри когда-то садились за учебники. — Дайте посмотреть.
Мужики уставились на неё как на полоумную. Рисовый Лорд побагровел, шея у него надулась.
— Посмотреть? Ты что, умничать вздумала, рвань? Самая умная здесь?
Не обращая на него внимания, Гермиона подошла к механизму и присела. Шестерня под воротом сидела в яме, в мутной воде, и сверху её было не разглядеть, а снизу стало видно: между зубьями застрял камень, наверное, скатившийся с кладки. И ржавчина въелась так, что детали срослись в одно.
— Камень держит шестерню, — сказала она, выпрямляясь. — А рычаг вы цепляете не за ту ось. Дайте мне лом.
— Дайте ей лом! — издевательски крикнул Рисовый Лорд, предвкушая потеху. — Пусть покажет нам, как надо! А если не откроет — получит десять ударов дубинкой при всех!
Горацио помедлил, оторвался от рычага и протянул ей тяжёлый лом.
Гермиона опустилась на корточки у основания ворота и прикинула геометрию. Мужики давили на рычаг прямо над осью — вся сила уходила в трение, а камень так и держал зубья. Если завести лом ниже, в зазор под шестернёй, и подпереть пяткой кромку каменной кладки, то при удачном нажиме камень выпадет сам.
«Ниже. Точку опоры — на камень. Раз. На слове „раз“ — нажать всем весом».
Вслух она ничего не произносила: говорила сама с собой, методично и упрямо, тем же голосом, каким в шестнадцать лет втолковывала Рону, как работают невербальные заклинания.
Она завела лом в паз. Упёрлась пяткой. Нажала.
Лом пошёл слишком легко и слишком быстро. За грудиной у Гермионы коротко и сухо полыхнуло — само, помимо её воли: от усталости, от унижения, от страха перед дубинкой. Будто лопнул жгут, которым она десять дней перетягивала собственный дар.
Железо заскрежетало так, что все скривились, потом громко щёлкнуло. Камень вылетел, шестерня провернулась, и заслонка с грохотом пошла вверх — её потянул противовес. Вода, пенясь, хлынула в пересохший каменный жёлоб.
Стало тихо, только шумел поток.
Мужики смотрели на Гермиону разинув рты. У Рисового Лорда вытянулось лицо.
Гермиона осела на пятки. Из носа двумя полосами пошла кровь; сначала она этого не заметила, только почувствовала солёное на губе. Голова кружилась, руки не слушались. В книгах по стихийной магии выбросом учились управлять. Этот вырвался сам, как вырывается у того, кто перестал держать.
— Хм.
Хмыкнул кто-то у них за спиной, негромко, но обернулись все разом.
На краю плотины стоял человек в простой тёмно-синей мантии в чернильных пятнах. Капюшон был надвинут низко, и из-под него виднелись только тонкие губы и бледный подбородок. В руке он держал туго скрученный свиток, перевязанный бечёвкой.
Маг Воды — один из тех, кто правит этим местом. «Синие», — называли их на чеках шёпотом и с таким почтением, какого не удостаивался даже Рисовый Лорд.
Рисовый Лорд тут же согнулся в поклоне чуть не до земли.
— Мастер Кронос! Мы... мы как раз решали проблему с водой! Всё под контролем!
Маг его даже не заметил. Он смотрел на Гермиону — на кровь у неё под носом, на содранные ломом ладони — и чуть склонил голову набок, как человек, который прочёл строчку и хочет её перечитать.
— Как тебя зовут, дитя? — Голос у него был сухой и шелестел, как старый пергамент.
— Гермиона... сэр.
— Гермиона... Не здешнее имя. И не здешний акцент. Из Миртаны? Или с юга, из Варранта?
Названия ничего ей не говорили, и она промолчала. Кронос спустился с плотины и подошёл ближе; от него пахло книжной пылью и немного — рисовым вином.
— Ты знаешь механику?
— Я... училась. Немного.
— Немного, — усмехнулся маг. — Ты знаешь, как работает рычаг. И... что-то ещё. Я почувствовал возмущение магии. Очень слабое, почти незаметное. Но оно было.
«Маги любопытны. Не попадайся». Она попалась.
— Я просто нажала, сэр, — соврала она, опуская глаза и стараясь выглядеть напуганной. — Мне повезло.
Кронос долго смотрел на неё — на засохшую над губой кровь, на опущенные глаза — и, кажется, не поверил ни одному слову.
— Лорд, — наконец произнёс он, не оборачиваясь.
— Да, Мастер? — тут же отозвался тот.
— Эта девушка. Она больше не работает в поле. Она нужна мне.
— Но... Мастер! — взвыл Рисовый Лорд, и жадность пересилила в нём страх. — Это же баба! Живая, под Барьером! Я её десять дней кормил, берёг как зеницу ока… Бароны за такую дали бы пятьсот кусков, не меньше!
— Бароны, — повторил Кронос так тихо, что Лорд осёкся. — Любопытно. Значит, ты собирался везти её к Гомезу. — Маг помолчал. — Может быть, спросим у Ли, что он думает о твоей торговле?
Рисовый Лорд сглотнул. Багровые пятна на его шее разом выцвели.
Кронос достал из складок мантии увесистый кожаный мешочек и небрежно бросил его под ноги Лорду, прямо в грязь.
— Здесь сто. Забирай и заткнись.
Рисовый Лорд подобрал мешочек, взвесил на ладони, прощупал сквозь кожу угловатые куски руды. Похоже, он рассудил, что сто кусков сейчас лучше пятисот когда-нибудь — и уж точно лучше разговора с Ли.
— Она ваша, Мастер! — Голос у него снова стал медовым. — Забирайте! Хоть на опыты!
Кронос кивнул Гермионе, приглашая следовать за собой.
— Идём.
Гермиона смотрела на них и не могла поверить: её только что купили, как скотину на рынке, за сто кусков магической руды, и всё решилось за десять секунд.
— Куда? — спросила она дрогнувшим голосом.
— Наверх. К Горе Руды — да, настоящей горе, которую мы складываем здесь годами, — к центру нашего лагеря. Мне нужен писец. Мой предыдущий помощник оказался слишком... глуп и ленив. Надеюсь, ты умеешь писать так же хорошо, как обращаешься с рычагами и... с везением?
Решила она сразу: искру — прятать, голову — нет. Писцу, который знает руны, не место на чеках.
— Я умею писать, — сказала Гермиона чужим голосом, но плечи у неё сами разогнулись на сантиметр — насколько позволяло тело, в котором ещё вчера она не вступилась за Руфуса. — Я знаю старые языки, руны, арифметику и основы алхимии.
Кронос помолчал, и Гермионе показалось, что под капюшоном он улыбнулся: чуть приподнялись уголки бледных губ.
— Вот как? Любопытно. Чрезвычайно любопытно. Идём, Гермиона. Кажется, твои таланты действительно пропадали зря в этой грязи. Ты будешь полезна Магам Воды. И первым делом тебя отмоют и переоденут — писцу не пристало смердеть болотом.
Она оглянулась на поле, на согнутые спины в воде. Горацио так и стоял у ворота, опустив огромные руки, и едва заметно кивнул ей. «Ты спасена, — говорил его взгляд. — Не упусти свой шанс».
Тропинка от плотины вела вверх, прочь от болот, к пещере Нового Лагеря, зиявшей в скале, как пасть. От каторги на чеках она спаслась, но понимала, что идёт в другую неволю: для магов она будет полезным инструментом, и только.
Но у Кроноса были книги. А с книгами она умела обращаться лучше, чем с ломом. Только они и помогут ей найти Гарри и выбраться из этого проклятого места.
Обломки палочки она искала трижды — днём, украдкой, когда носила воду мимо того чека: ставила вёдра и шарила рукой в той самой жиже, пока никто не смотрел, — и не нашла: за десять дней чек перетоптали десятки ног. Теперь она даже не посмотрела в ту сторону: это было бы слишком похоже на прощание, а прощаться она пока не была готова ни с чем.
Над Колонией разгорался день. Барьер над головой дрогнул изнутри — долгой, низкой дрожью, от которой у Гермионы заныла пломба.
Она поправила порванный воротник кофты и пошла за магом.
