Старый Лагерь провожал их кисло, как пьяный трактирщик — постояльца, не доплатившего за ночлег.
Солнце сползло к гребню западных скал и больше не жгло. Камень, кожа, лица, глина — всё стало медно-розовым, как старая монета у свечи. Гарри вывел Гермиону из лагеря теми же Южными воротами, а за ними свернул на восточную тропу, ту, что уводила к мосту над водопадом и дальше, к болотам. Утром она входила в эти стены испуганной девчонкой с письмом. Теперь на груди, под рубахой, грелся тяжёлый медный амулет Алефа, и ладонь уже не дрожала.
У ворот их никто не задержал. Толстый стражник, ещё утром пытавшийся схватить её за плечо, сделал вид, что внимательно рассматривает собственные ногти. Его напарник, тот, что со шрамом через щёку, увлёкся носком сапога. Слухи в Старом Лагере плодились, как мухи на помойке, и весть о том, что за спиной у тощей девчонки из Нового Лагеря стоит Гарри-Призрак — тот самый, что залез в лабораторию Кор Галома и ушёл живым, — уже облетела весь лагерь.
— Не поворачивайся, — сказал Гарри вполголоса, когда стража осталась позади. — И не улыбайся. Если они поймут, что ты их боялась, — всё начнётся заново завтра.
— Я не улыбаюсь, — сквозь зубы ответила Гермиона. — Я кусаю губу изнутри, чтобы она не дрожала.
Гарри усмехнулся, впервые за день по-настоящему: так он улыбался когда-то, глядя, как она кусает губу перед экзаменом по трансфигурации.
До пещеры чёрных гоблинов был час с небольшим ходу.
К мосту Гарри повёл Гермиону окольным путём — через левый склон холма, в обход полянок, где, по слухам, кормились падальщики. Он шёл впереди, чуть опустив голову, и новый доспех Призрака казался на нём сейчас неуклюжим и чужим. Гермиона понимала почему: на открытой тропе красный цвет Старого Лагеря — мишень для охотников Нового Лагеря, для сектантов, для разбойников Квентина, лесной шайки, что не признаёт ни одного лагеря. В сумеречном лесу Гарри снова становился тем, кем был в первую неделю в Колонии, — уязвимым новичком, которому приходится прятаться.
— А палочка? — спросила Гермиона ему в спину.
— Под тюфяком в хибаре. — Гарри не обернулся. — Теплится, как рука у больного. Носить её здесь — всё равно что повесить на шею табличку «маг-недоучка». Вернусь за ней.
Одна палочка на двоих, и та осталась в чужом лагере. Гермиона промолчала.
— Здесь, — сказал он, останавливаясь на развилке. Одна из троп уходила вниз, к реке и дальше к мосту; вторая — вверх, к скале с одинокой сосной. — Подожди минуту.
Он свистнул — коротко, на два тона, как свистят пастухи миртанских долин, подзывая собаку. Ему ответили таким же свистом, только сверху.
Из кустарника на верхней тропе вышел человек — высокий, сухой, в простой тёмной дорожной одежде, с тяжёлой кожаной сумкой алхимика на поясе и холщовой сумой через плечо. В поясной сумке звякнули склянки. Лицо жёсткое, но не злое — так выглядят люди, которые давно отвыкли удивляться и не тратят чувств впустую. Гермиона узнала его не сразу: в пещере магов он ходил в синей мантии Мага Воды и почти не выбирался из лаборатории в дальнем крыле. За все эти недели он не сказал ей и двух слов — разве что вполголоса перебрасывался с Кроносом, пока она сидела над счетами.
— Риордан, — с уважением сказал Гарри. Он знал алхимика Магов Воды только по рассказу Мильтена на крыльце храма: единственный человек в Новом Лагере, который лечил и своих, и чужих, не спрашивая цвета доспеха. — Спасибо, что пришёл.
— Получил записку от Мильтена — как раз один из храмовых служек бегал в Новый Лагерь с поручением Корристо, он её и передал на ходу. Место и свист Мильтен назначил там же. — Алхимик перевёл взгляд с Гарри на Гермиону. Глаза у него были серые, внимательные, и под этим взглядом она почувствовала то же, что когда-то в Хогвартсе на первом уроке у профессора Макгонагалл: её читали, как страницу. — Значит, это ты новая переписчица Кроноса. Он редко хвалит, а тебя хвалил. А это уже повод присмотреться.
Гермиона не нашлась что ответить и только кивнула.
— Я слышал, ты сегодня утром убила волка свитком, — продолжил Риордан. — А как у тебя с собственной магией?
— Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Дома она была… просто вот. Как голос. Здесь — будто кто-то заткнул мне рот ладонью.
— Правильно чувствуешь, — кивнул Риордан. — Барьер ревнив. Думает, вся магия внутри него — его. Чужую засасывает обратно, как вода — прилипший лист. Если бросишь заклинание вот так, через собственное тело, — тебя затопит тяжёлым эхом, у тебя из носа пойдёт кровь, голова будет звенеть сутки, а через неделю такой практики — отправишься к предкам. Свитки — другое. В пергамент магия заключена заранее, и, когда ты срываешь печать, выдыхается он, а не ты.
Он помолчал.
— Это всё, что тебе нужно знать на сегодня. Про остальное — про руны, про камни, про богов — пусть тебе рассказывают те, кто в этом живёт. Мильтен, Кронос, сам Сатурас. Я алхимик, я людей штопаю, я не проповедник.
— Почему ты мне это говоришь? — спросила Гермиона. — Я ни у кого не спрашивала. И у меня нет ничего, чем я могла бы тебе заплатить за такой урок.
Риордан усмехнулся уголком рта.
— Потому что Мильтен написал, с кем ты идёшь, а писец Кроноса — наша, что бы Кронос ни говорил вслух. И потому что у меня три сестры и шесть племянниц там, в Миртане, — и я стараюсь не делать вид, что не вижу девушек, когда они идут в лес с мечом в чужих руках.
Он стянул с плеча холщовую суму и вытащил из неё два небольших глиняных горшка, обмазанных смолой, свёрнутый вчетверо пергамент и два маленьких флакона тёмного стекла с пробками, залитыми воском.
— Держи. Это наша домашняя смесь: сера, смола, болотный жир и щепоть огненной крапивы. Бросаешь, разбивается — выгорает облаком на три-четыре шага. Хорошо против быстрых тварей вроде гоблинов, плохо против крупных вроде шершней. Не держи за пазухой, попадёт искра — выжжет тебе грудь. А это, — он протянул пергамент, — свиток «Исцеление лёгких ран». От Мильтена. Он написал, что хотел отдать тебе его ещё днём, но забыл в суматохе. Забыл, как же.
Он кивнул на два флакона.
— А это от меня. Пара флаконов противоядия — от ядов и гнили. На всякий случай. У гоблинов железо ржавое, в грязи мочёное; если зацепят и зараза пойдёт в кровь — сорви пробку и влей парню в глотку, иначе до лагеря не дойдёт. Смешивать на ходу я тебя сейчас научить не успею, но рецепт возьмёшь потом, когда выберетесь. Запомни только: красный осадок — это смерть, если его выпить. Не взбалтывай флакон.
Гермиона бережно, двумя руками, приняла всё это и сложила обратно в холщовую суму, которую Риордан тут же ей и отдал. Пальцы у неё слегка дрожали: такой доброты в этом грязном мире она не ждала.
— Спасибо.
— Не благодари. Возвращайся живой. — Риордан посмотрел на Гарри. — Парень, береги её. Я знаю, ты справишься с гоблинами. Но в пещере держитесь правого хода — там, в глубине, гоблины сносят награбленное. Левый — глухой тупик, заваленный костями; если твари прижмут вас там, не выберетесь.
— Учту, — кивнул Гарри. — Спасибо.
— То-то же, — проворчал Риордан, уходя вверх по своей тропе. — Удачи.
И скрылся в кустарнике так же бесшумно, как появился.
Гермиона шла за Гарри, прижимая к себе суму с двумя горшками, свитком и флаконами. Когда она положила ладонь на рубаху, амулет Алефа вроде бы потеплел — или ей это только почудилось. Зато силы в руках прибавилось, и это она чувствовала наверняка: раньше кисти казались тряпичными, а теперь оставались плотными, собранными, даже когда пальцы были разжаты.
— Он тебя спас, — сказала она Гарри через пару минут. — В том смысле, что Мильтен вовремя послал ему записку, а то ты полез бы в пещеру без зелий.
— Он спас нас обоих, — ответил Гарри. — По дороге я забежал к Фиску и выгреб всё, что было, — два зелья лечения, мутных, как болотная вода, и Фиск сам не поручился, что они не прокисли. Ты не представляешь, как я всю дорогу думал, что потащу тебя в эту чёртову пещеру с таким запасом. Мильтен помог, но Мильтен пока не освоил боевые руны — он младший маг. А Риордан — он как наш Снейп, только без сальных волос и ненависти к гриффиндорцам.
Гермиона прыснула — в вечернем лесу это вышло так громко, что она сама испугалась и зажала рот ладонью. Гарри обернулся и посмотрел на неё так просто и нежно, что у неё кольнуло в груди.
— Не бойся смеяться, — сказал он. — Здесь и так всё достаточно мрачно. Лес не запомнит.
Через несколько шагов у Гарри дёрнулась щека. Гермиона не сразу поняла, в чём дело, потом сообразила: Снейп. Визжащую хижину она помнила сама. Что Гарри увидел потом в Омуте памяти, она не знала — но над Снейпом он больше не шутил.
Снизу уже доносился шум воды: где-то за скалой река срывалась водопадом в узкое ущелье, через которое был перекинут каменный мост. За мостом была пещера. А на тропах хозяйничали люди Квентина, которые никогда не упускают случая подоить путника.
Их было двое.
Коренастый мужик в куртке из шкуры мракориса перекрыл тропу так, что не обойти: слева скала, справа обрыв к реке. Второй, помоложе, в плохонькой кольчуге и с короткой пикой, бесшумно появился у них за спиной и отрезал отступление. Приём был явно отработанный.
— Так-так-так, — протянул коренастый, поглаживая рукоять дубины с гвоздями. — Красная курточка и девочка. Солнце садится, гости. Проход по тропе — пять кусков руды. С каждого. Или отдадите сумку. — Он посмотрел на Гермиону. — И девочка погуляет час со мной за кустами. Тогда бесплатно.
Гарри не ответил.
Он сделал одно движение — потом он скажет ей, что этому его учил Скатти на арене и что по-настоящему это получалось у него всего дважды. Шаг вбок, «Жало шершня» почти беззвучно вышло из ножен, короткий выпад — и лезвие оказалось у горла коренастого раньше, чем тот успел поднять дубину.
— Квентин дома? — спросил Гарри. — Передай ему: Призрак прошёл здесь бесплатно. И если ещё раз ты меня остановишь на этой тропе — я принесу ему твою голову вместо платы.
Мужик сглотнул. Молодой у них за спиной замешкался — поднял пику, опустил, снова поднял: видно, в таком деле он был впервые и не знал, что делать, когда добыча отвечает быстрее него.
Гермиона ничего не успела решить. Рука сама нырнула в суму, пальцы нащупали глиняный бок, и горшок полетел. Он разбился прямо под ногами у молодого с коротким сухим хлопком; облако чёрного дыма с искрами полыхнуло и спалило парню штанину до колена. Тот взвыл и отскочил в кустарник, хлопая ладонями по ноге.
— Обратная дорога, — сказал Гарри коренастому, мягко надавив ему на горло кромкой лезвия. — Пошёл.
Тот пошёл, и очень быстро.
Когда они остались одни, Гермиона разжала кулак. Пальцы тряслись, в ушах стучала кровь. Амулет Алефа на груди молчал — обычный кусок металла.
— Ты в порядке? — Гарри обернулся к ней, и его зелёные глаза уже оттаяли. — Ты дышишь?
— Дышу. Я… я бросила раньше, чем подумала.
— Это и хорошо, — сказал Гарри. — Здесь выживают те, кто бросает раньше, чем думает. Я горжусь тобой, Гермиона. Очень.
Она отвернулась, чтобы он не заметил, как у неё заблестели глаза.
Каменный мост над ущельем был старый, серый и вечно мокрый: брызги водопада долетали сюда даже в безветрие, и камни обросли скользким жёстким мхом. На той стороне, прямо в скале, чернел вход в пещеру.
У самого моста, скорчившись за валуном, сидел молодой парень в изодранной коричневой робе послушника Братства. Он грыз ногти и то и дело оглядывался — ждал, что из-за спины вот-вот выйдет сам Кор Галом.
— Талас. — Гарри положил руку ему на плечо раньше, чем тот успел выхватить нож. — Спокойно. Я знаю про книгу. Слушай меня и не дёргайся.
Талас обернулся. Глаза у него были красные, запавшие, лицо белое, как рисовая бумага.
— Я не могу вернуться, — зачастил он шёпотом. — Галом меня убьёт. Или хуже. Я уже второй день тут сижу, понимаешь? У меня еда закончилась, вода — тоже. К реке и не сунешься — там, у самой воды, твари, — вот и пил дождевую воду из той лужи…
— Прекрати ныть. — Гарри крепче сжал его плечо. — Мы лезем в пещеру и достаём твой Альманах. Ты ждёшь нас тут и не высовываешься.
— А потом? — Талас вцепился ему в рукав. — Вы мне её отдадите?
— Потом разберёмся.
«Разберёмся» у Гарри значило «нет»: за тем они и шли, чтобы книга не попала к Галому. Но Таласу знать это было незачем. Перепуганный послушник, у которого отняли последнюю надежду, побежит к хозяину и выложит всё, что видел, — и про Призрака, и про девушку-писца.
Талас кивал — выбора у него всё равно не было.
Вход в пещеру был такой низкий, что пришлось пригнуться; внутри пахло звериной мочой и плесенью. Левый тоннель, как и говорил Риордан, уходил под уклон, в тупик, заваленный костями; правый забирал чуть вверх, туда, где гоблины устроили логово и сносили награбленное.
Они двинулись вправо.
Гоблины услышали их первыми. По коридору прокатился гортанный визг, похожий на крик обиженного ребёнка, и из-за поворота выскочил первый — чёрный, тощий, весь в костяных нашивках, с шипастой дубиной в лапе. За ним ещё несколько: мелкие, быстрые и как раз настолько умные, чтобы нападать толпой.
Гарри шагнул вперёд и перекрыл коридор собой.
Расчёт был простой: в узком ходе гоблины могли нападать только по одному, и каждый, кто вылезал вперёд, получал навстречу «Жало шершня». Гарри бил короткими тычками, которые ставил ему на арене Скатти, и тут же уходил в защиту. Один гоблин упал, визжа. Второй получил клинок в бок. Третий перепрыгнул убитого сородича и вцепился Гарри в наплечник.
Гермиона швырнула второй горшок.
На этот раз она бросила дальше, за спины гоблинов: облако чёрного дыма с искрами полыхнуло в узком ходе, и те, кто бежал на подмогу, угодили прямо в огонь. Твари взвыли и заметались — одна налетела на стену, другая на соседа. Пока длилась неразбериха, Гарри успел отскочить, стряхнуть повисшего на нём гоблина и добить раненого.
Всё кончилось за минуту.
Но последний, самый маленький, которого Гарри не заметил за дымом, рванулся из бокового кармана в скале и с размаху всадил дубину ему в бедро, чуть ниже края доспеха. Ржавый гвоздь с сухим треском пробил плотную кожу штанов и вошёл неглубоко, но пакостно. Гарри охнул и рубанул наотмашь; клинок рассёк гоблину шею, и тот рухнул на камни.
— Гарри!
Гермиона была уже рядом. Горшки кончились, но оставались свиток Мильтена и флаконы Риордана. Она оттянула разорванную кожу штанов и прижала ладонь к ране; кровь под пальцами была горячая и липкая. Ждать признаков заразы Гермиона не стала: Риордан предупреждал про грязное гоблинское железо, значит, рану надо считать отравленной.
— Сиди! Не вставай! И не смей терять сознание!
Она сорвала восковую печать и прочла три слова на обороте — так же, как утром со свитком Кроноса. Магия, холодная и белая, рванулась в неё через пальцы и ушла через ладонь в Гарри. Гермиона сжала зубы и вспомнила слова алхимика: выдыхается пергамент, а не она. Она не пыталась стать источником, она была только проводником.
Кровь остановилась, рана под ладонью затянулась неровной розовой кожей. Но с ядом свиток справиться не мог. Свободной рукой Гермиона уже откупоривала тёмный флакон — красного осадка не было, смесь чистая. Она влила Гарри в рот половину. Он сморщился и закашлялся от горькой травяной дряни, но проглотил. Остаток она заткнула пробкой и убрала в суму. Этого должно было хватить, чтобы выйти из пещеры на своих ногах.
Гермиона, тяжело дыша, опустилась рядом с ним на каменный пол. Пальцы были белыми и холодными.
— Спасибо, — хрипло сказал Гарри.
— Не смей, — оборвала она. — Не смей говорить мне «спасибо» за то, что я тебя штопаю. Я бы себя не простила, если бы не успела.
Гарри закрыл глаза. Грудь под её ладонью ходила слишком часто. Не глядя, Гермиона нашла другой рукой его запястье и прижала подушечку пальца к жилке — так делала мама, когда маленькая Гермиона лежала с жаром. Она считала секунды, чтобы не думать, чем ещё могла бы ему помочь, если бы только знала как.
Сундук стоял в глубине пещеры, прямо на груде гоблинского тряпья и костей, — простой, деревянный, окованный железом и незапертый: гоблины редко утруждают себя замками. Рядом, наполовину под тряпьём, белели человеческие кости в остатках красного стражницкого доспеха, и ни медальона, ни знака, по которому можно было бы узнать имя. Гарри постоял над ними дольше, чем следовало бы. В сундуке нашлась кучка костяных украшений, стёртые миртанские медяки, три никчёмных железных ножа, а на самом дне, в обёртке из промасленной ткани, — тяжёлая толстая книга в чёрном кожаном переплёте.
Альманах.
Гермиона открыла его прямо на колене. Руки у неё подрагивали — от недавней магии и от того самого волнения, с которого в Хогвартсе начинались её лучшие ночи в библиотеке. Запах старых чернил, тонкая, почти прозрачная бумага, нарисованные от руки рунические решётки, пометки на полях чьим-то мелким аккуратным почерком.
Текст шёл тяжело. Буквы были те же, что в книгах Кроноса, только вычурнее, а слова — старше лет на сто; половину фраз приходилось угадывать. Но рисунки перевода не требовали.
— Гарри, — прошептала она, не отрывая глаз от страниц, — это учебник, и юниторы в нём — только часть. Кто-то из магов Огня, живший очень давно, пытался вывести общий закон того, как фокусирующие камни взаимодействуют с рунами шести Кругов. Здесь такие вещи, которые Корристо, наверное, читал в юности и забыл, потому что запретил себе вспоминать. Смотри. — Она ткнула пальцем в страницу. — Вот эта решётка. Шесть узлов. Пять внешних, один центральный. А на полях она же, только сбоку: натянута куполом над кольцом гор.
Гарри сидел, прислонившись спиной к сундуку. Морщась от боли в бедре, он наклонился посмотреть.
— Купол над горами… — Он поднял глаза к своду пещеры, будто мог разглядеть сквозь него небо. — Это что, Барьер?
— Не знаю, — медленно ответила Гермиона. — Похоже. Книга старше Барьера, но те, кто его ставил, могли взять расчёт отсюда. Пять внешних узлов — пять юниторов: по тому, что я слышала у Кроноса, подходит. А шестой… шестой мне не нравится. Остальные нарисованы углами, а он полукругами, как живая клетка в зарисовке целителя. И к нему стянуты линии от пяти остальных. Как будто пять что-то… кормят. Или держат. Или и то и другое.
— Кормят что?
— Этого я пока не понимаю, — сказала Гермиона. — Тут не подписано. По-моему, у самого автора ответа не было: он нарисовал то, что чувствовал, и поставил на полях три вопросительных знака. А у меня на разбор — минуты.
Она помолчала, глядя на шестой узел. Под рёбрами стало зябко, словно кто-то провёл там пальцем.
— Одно скажу. Если Сатурас обещает собрать пять юниторов и взорвать Гору Руды — это пять узлов. А на схеме Барьера их шесть. Значит, чего-то в их плане не хватает. Чего именно — я пойму позже. Надеюсь, не слишком поздно.
Гарри помолчал и потёр ладонью шрам на лбу. Этот жест Гермиона знала семь лет.
— Болит?
— Нет. Холодный. — Он отнял руку. — Только под кожей что-то бьётся. Ровно, как чужое сердце.
Она ждала, что он скажет дальше, но Гарри кивнул на дневник.
— Запиши всё, что видишь, — сказал он. — Не додумывай. Просто сохрани схему. Мы её не решим сейчас, но если сохраним — решим потом.
Она кивнула, достала из-за пазухи самодельный дневник, сшитый из обрезков кожи, вынула из поясного мешка калам и крошечную дорожную чернильницу и принялась быстро, схематично зарисовывать. Страницы Альманаха она переворачивала за самый краешек, кончиками пальцев, как в Запретной секции, — ни одного залома. На полную копию не хватило бы ни времени, ни чернил — на неё ушли бы часы. Гермиона срисовывала главное — рунические решётки, те самые шесть узлов с пересекающимися линиями, которые уже держала в голове, ключевые формулы и пометки на полях, в которых чувствовалась рука настоящего мастера. Последней она перенесла таблицу угловатых знаков с задней обложки — чей-то ключ к чужому письму — и короткую формулу на полях с пометкой «истинное зрение»; зачем, она и сама не знала. Так студентка конспектирует чужую монографию в последнюю ночь перед сдачей: не идеально, но узнаваемо, чтобы потом, в безопасности, достроить по памяти.
Работала она минут двадцать. Далеко уйти Гарри всё равно пока не мог: противоядию нужно было время, а до тех пор каждый шаг отзывался в бедре огнём. Он сторожил проход в глубину пещеры, куда убежали уцелевшие гоблины, держал меч на коленях и изредка вытирал со лба пот. Яд уже давал о себе знать: в ушах звенело, бедро онемело.
Закрыв дневник и спрятав калам с чернильницей, Гермиона аккуратно завернула Альманах обратно в промасленную ткань.
— Готово. — Она помолчала, глядя на свёрток. — Оригинал придётся отдать Таласу. Пусть несёт Галому.
Гарри поднял голову.
— Погоди. Мы же сами говорили: демон на свободе — это смерть. А теперь своими руками понесём Галому инструкцию, как его выпустить?
— Я думала вырвать пару листов, — призналась она. — Те, где ритуал. Но Галом свою книгу знает — проверит каждую страницу. Недостача — и он поймёт, что книгу листали, а читать такое в Колонии умеют немногие. Если книга пропадёт совсем — то же самое, только быстрее: он перевернёт всю Колонию, начнёт с Таласа, а закончит нами. — Она потёрла переносицу испачканными в чернилах пальцами. — А ритуал он проведёт так или иначе. Вслепую — будет жечь людей, пока не угадает. С книгой хотя бы понятно, чего ждать и когда. Я не знаю, правильно ли это, Гарри. Я знаю только, что это меньшее зло из тех, что у нас есть.
Гарри молчал. Возразить было нечего, и это злило больше всего.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но когда он начнёт, мы будем там.
— Будем. Чтобы увидеть, что выйдет, — и чтобы никто не узнал, что у нас в тетрадке есть набросок, над которым ещё работать и работать.
— А Сатурас? — спросил Гарри. — Кронос?
Гермиона долго смотрела на него, и в её глазах было то же, что днём в храме Огня, — трещина, только теперь она прошла между ней и магами Воды.
— Скажем им правду, — ответила она наконец. — Но не сейчас. У меня в дневнике пока только вопрос, и отдавать его вождям рано: они зальют его собственными ответами, и я так и не узнаю, правильный ли был вопрос. Я не предам Кроноса. Но сначала попробую сама разобраться — хотя бы с тем, что вижу.
— Грейнджер. — Гарри криво улыбнулся. — Ты прячешь книгу от учителя. Кто ты и что сделала с Гермионой?
— Ужасно. Я это чувствую. И мне это, если честно, даже немного нравится.
Поднимаясь, она заметила у края сундука короткий тяжёлый нож с простой деревянной рукоятью — он выпал из гоблинского тряпья. Обычный рабочий нож, без украшений. Она потянулась за ним, но Гарри, скривившись, опередил её — подобрал нож сам и вложил ей в руку.
— Держи. Хоть что-то твёрдое в руках. Не меч, но этим можно резать верёвки, хлеб и, если совсем прижмёт, чью-нибудь глотку.
— У меня же есть амулет.
— Амулет — это сила. Это — клинок. Это разные вещи.
Она сжала пальцы на рукояти. Нож сидел в ладони тяжело, но правильно.
Когда они выбрались из пещеры, солнце уже село окончательно.
Небо над Колонией было лиловым, перечёркнутым слабо светящейся сетью Барьера. Впервые за много недель Гермиона смотрела на эту сеть как на задачу — с условиями, переменными и решением, пусть с виду и невозможным.
Талас всё ещё сидел у камня. Когда они протянули ему свёрток, он чуть не заплакал и молча закивал, прижимая книгу к груди, как найденного ребёнка.
— Галом спросит, где ты пропадал двое суток, — сказала Гермиона. — Поэтому ты расскажешь ему вот что. Гоблины отобрали у тебя книгу и утащили к себе в логово, а там сцепились из-за добычи, и в драке кому-то из чёрных показалось, что книгу лучше припрятать в сундук. Ты выждал двое суток, подобрался, нашёл её в сундуке и еле ноги унёс. Про нас — ни слова. Это правдоподобно. Это даже почти правда.
Говорила она спокойно и обстоятельно, как с мадам Пинс об очередном эссе. Взгляд Гарри она узнала: так он смотрел когда-то на старосту Гриффиндора, умевшую заставить старшекурсника вовремя сдать учебник. Грязная мужская рубаха этому, похоже, не мешала.
— Повтори, — сурово сказала она. — Гоблины, драка, двое суток, сундук.
— Гоблины, драка, двое суток, сундук, — как заведённый, повторил Талас.
— Хороший мальчик. Беги.
Он побежал, не оглядываясь. Гермиона услышала себя и поморщилась: так разговаривают с собакой. Или так разговаривал бы Кронос.
Гарри смотрел ему вслед и чуть не рассмеялся, но смеяться было больно: от каждого движения бедро обдавало тупым жаром. Гермиона обхватила его рукой за пояс и подставила плечо.
— Идём в Старый Лагерь. Переночуешь, а утром мы пойдём к Сатурасу. Под предлогом, что Мильтен просит разрешения на визит.
— Не в Старый, — покачал головой Гарри. — Бладвин в первый же день пообещал подождать, пока у меня заведётся что-нибудь, что жалко терять. Сегодня весь лагерь видел, что завелось. Он будет ждать у ворот, а я сейчас не отобьюсь.
Гермиона подумала.
— Тогда к Кавалорну. Кронос говорил, он живёт севернее тропы и людей без нужды не трогает: не друг, но и не враг. Утром я видела его хижину на утёсе.
— Это крюк. Полночи в обход Лагеря.
— Зато там нет Бладвина.
Они двинулись назад по той же тропе. Гермиона думала о том, что сегодня впервые обожгла человека огнём, спасла другого от яда, прочла страницу, которую, возможно, сто лет не читал ни один маг в Миртане, — а чувствовала только усталость. И ещё странное, взрослое тепло оттого, что плечо под её рукой твёрдое и живое.
Гарри шёл молча, стиснув зубы, и иногда находил её ладонь и сжимал до хруста.
Далеко на востоке, над болотами, собиралась гроза. Тучи шли с моря — с того его клочка, что Барьер запер вместе с Колонией. У Гермионы неприятно холодели кончики пальцев, прижатые к дневнику под рубахой, и она не знала отчего — будто внутри Барьера что-то беспокойно дышало.
