Она не успевала.
Это было первое, что она поняла, когда побежала. Сорок шагов. Тридцать. У Волдеморта уже дрогнула рука, у Гарри уже расширились глаза за стёклами, — а ей оставалось ещё двадцать шагов битого камня и чьих-то сапог.
Свет. Зелёный, потом — невозможный, ослепительно-синий, которого не должно быть в спектре смерти. Крик — её собственный, «ГАРРИ», перепиленный надвое взрывной волной.
А потом её дёрнуло. Не мягко, как аппарация. Её выдернуло — как гвоздь из доски, вместе со щепой.
Тьма. Холод. Падение.
Гермиона Грейнджер не умерла.
Это была первая мысль, которая пробилась сквозь густую, ватную пелену боли. Второй была мысль о том, что лучше бы она умерла.
Она лежала на спине, чувствуя под собой холодную, влажную землю, которая чавкала при малейшем движении. В нос ударил резкий, тошнотворный запах гнили, стоячей воды, разлагающихся водорослей и едкого мужского пота. Она попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Тело ломило так, словно она упала с Астрономической башни прямо на брусчатку двора Хогвартса.
— Смотри-ка, Лысый, птичка шевелится!
Голос был грубым, лающим, полным сального предвкушения. Гермиона с усилием распахнула глаза, моргая от рези.
Над ней нависало небо. Но это было не свинцовое небо Шотландии и не затянутое дымкой небо Лондона. Это была гигантская, пульсирующая сине-фиолетовая сфера, накрывающая мир чудовищным колпаком. По её поверхности, словно живые вены, бежали змеящиеся электрические разряды, искажая плывущие облака и окрашивая их в болезненные тона.
«Барьер. Мы внутри Барьера», — аналитический ум сработал мгновенно, выдавая информацию из старинных фолиантов, которые она штудировала на пятом курсе. Но ни одна гравюра, ни одно описание не могли передать того гнетущего давления, которое излучала эта магическая стена. Она давила на плечи, на сознание, на саму душу.
— Вставай!
Сильный пинок в бок заставил её свернуться калачиком и захрипеть. Воздух со свистом вырвался из лёгких, рёбра отозвались вспышкой агонии.
Над ней стояли трое. Грязные, небритые, одетые в лохмотья, которые когда-то были грубой крестьянской одеждой. Их лица были искажены похотью и жестокостью — лица людей, которые давно забыли о законе, морали и милосердии. Они смотрели на неё не как на человека, а как на добычу. Как на кусок мяса.
— Ты кто такая? — спросил один из них, приземистый, с кривым, явно не раз сломанным носом и маленькими бегающими глазками. Он смачно сплюнул коричневую от табака слюну прямо рядом с её лицом. — С неба свалилась? Или у Баронов завелась новая подстилка, а прежняя сбежала к нам?
Гермиона попыталась отползти, вжимаясь спиной в грязь, но руки дрожали от слабости. Она инстинктивно потянулась к заднему карману джинсов. Палочка. Её палочка из виноградной лозы с сердечной жилой дракона. Она была на месте.
— Expulso! — выкрикнула она, с отчаянием вскидывая руку. Слово вырвалось машинально — школьное, знакомое заклинание, первое, что пришло в голову.
Ничего.
Вместо мощного взрыва, способного отбросить врагов на десять метров, из кончика палочки вырвался лишь жалкий пшик серых искр, тут же погасших в сыром воздухе. Словно перегоревшая лампочка в магловском доме. Магия была внутри неё — огромная, кипящая, требующая выхода, — но она натыкалась на невидимую, непробиваемую стену. Внешний мир давил на неё, глушил, не давал дару проявиться.
Бандиты замерли на долю секунды, а потом разразились громким, издевательским хохотом.
— Ты глянь, Косой! Она колдовать пытается! — загоготал приземистый, которого назвали Лысый. — Ведьма! Настоящая ведьма!
Третий бандит, долговязый и тощий, как скелет, шагнул вперёд и с хрустом наступил тяжёлым, подкованным башмаком на её руку, сжимавшую палочку.
— А ну брось, — процедил он сквозь гнилые зубы.
Гермиона вскрикнула от острой боли в пальцах, хватка ослабла. Долговязый убрал ногу, а Косой наклонился и грубо вырвал её оружие. Он повертел изящную деревяшку в грязных пальцах, словно оценивая новую игрушку.
— Хорошее дерево. Сухое. Жаль только, бесполезное.
— Нет! — закричала Гермиона. Холод ужаса сковал сердце. — Не смей! Пожалуйста!
Косой ухмыльнулся, глядя ей прямо в глаза, наслаждаясь её беспомощностью. И с сухим, тошнотворным треском переломил палочку пополам.
Мир пошатнулся. Для Гермионы этот звук был громче любого грома, страшнее любого проклятия. Это был звук ломающейся жизни. Её связь с магией, её инструмент, её защита, часть её самой — всё было уничтожено грязным бандитом за секунду. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Пустота. Холодная, зияющая, бесконечная пустота.
— Вот и всё, — сказал Лысый, подходя ближе и неторопливо расстёгивая ремень. — Теперь ты обычная девка. И ты принадлежишь нам. Рисовый Лорд будет доволен, когда мы приведём ему свежую работницу... но сначала мы должны проверить товар лично. Не так ли, парни?
Он навалился на неё, прижимая к земле своим тяжёлым весом. От него разило перегаром, кислым потом и чем-то ещё более отвратительным. Его рука грубо схватила её за грудь, с треском разрывая грязную ткань одежды.
Гермиона забилась, как пойманная в силки птица. Ужас, липкий и всепоглощающий, затопил её сознание, вытесняя всё остальное. Это не был страх перед экзаменом, не благородный страх перед битвой за Хогвартс. Это был животный, первобытный ужас самки перед хищником, который собирается её растерзать.
— Нет! Пусти! Гарри! Рон! — кричала она, срывая голос.
— Никто не придёт, — прошептал Лысый ей в ухо; его горячее, зловонное дыхание обжигало кожу. — Здесь только мы. И мы очень голодны.
Она заставила себя перестать кричать — крик только выдавал, сколько в ней ещё сил. Стиснула зубы так, что обожгло дёсны. И зажмурилась — не потому, что сдалась, а потому, что не хотела, чтобы его лицо стало последним, что она видит.
Поэтому она не увидела, как изменилась тень над ней.
Она услышала глухой звук — не человеческий, а деревянный, словно ударили по тяжёлой мокрой доске. И вес с неё исчез — вместе с вырванным куском её кофты, зажатым в руке Лысого.
— Хватит.
Голос был спокойным, глубоким и твёрдым, как сама земля. В нём не было угрозы, только абсолютная уверенность.
Лысый, только что прижимавший её к земле, катился в стороне по грязи, держась за сломанные рёбра, — его сняли с неё одним ударом.
Над ней выросла фигура. Это был гигант. Человек-гора с гладко выбритой головой, загорелой до черноты кожей и руками толщиной с бедро Гермионы. Через всё его лицо — от левой брови до нижней челюсти — проходил грубый, побелевший от времени шрам. На нём были простые штаны крестьянина, перехваченные верёвкой, и куртка бригадира-надсмотрщика — по этой куртке на полях сразу узнавали человека Рисового Лорда. За поясом — украденный где-то у стражника короткий меч, которым он почти не пользовался: у него были кулаки.
— Отойди, Громила! — рявкнул Лысый, отплёвываясь. — Это ведьма! Она чуть не убила меня!
— Не она тебя, а я, — спокойно прогудел гигант. Он даже не поднял рук, но бандиты замерли, не решаясь приблизиться. — И повторю, если не уймёшься. Ты мне портишь свежее мясо, Лысый. Сегодня я должен пригнать Рисовому Лорду шесть тел, а у меня пока пять. Загубишь шестое — значит, работать будешь ты. За неё. На её делянке.
— Да какое тебе... — начал Косой и осёкся, когда Громила неспешно, не глядя, перенёс вес на другую ногу.
— Товар, — веско отрезал гигант. — Я на неё пролил воду, она моя до вечера. Лорд подтвердит. А пока пусть месит грязь со всеми и не высовывается: вымажем — сойдёт за крестьянку. Не хватало, чтобы её приметили наёмники Ли или перекупил Ларс, прежде чем Лорд сторгует её в Старом Лагере за хорошую цену.
Он медленно повернулся к Гермионе и посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было сочувствия — было ровное, профессиональное оценивание. Как у мясника, прикидывающего вес туши. Но под этой ровностью что-то ещё жило — то, что потом всю дорогу до чеков она не могла ни назвать, ни выкинуть из головы.
— Поднимайся, — ровно сказал он. И, только когда бандиты повернулись уходить, наклонился ниже и добавил одними губами, как сухую пометку в счётной книжке: — Маги любопытны. Не попадайся.
Лысый скрипнул зубами, сжимая кулаки, но спорить не стал. С Громилой на полях Рисового Лорда никто не спорил — он был бригадиром, считал тела утром и вечером, и его слово для таких, как Лысый, значило больше, чем их собственное. Они побрели прочь, бормоча проклятия и оглядываясь. Косой на ходу отшвырнул обломки палочки в грязь рисового поля. Гермиона только и успела, что проводить их взглядом — двое безымянных оборванцев из громилиной партии уже тащили её прочь под локти, не глядя в лицо. Подобрать обломки не успела. Где-то там, в жиже между стеблями, лежали обе половины — и, может быть, когда-нибудь…
Громила отстал на пару шагов. Не сказал «добро пожаловать». Только когда они одолели первые двадцать шагов вдоль дамбы и мимо проследовали двое надсмотрщиков, он, не глядя на неё, коротко сказал в пустой воздух:
— Вечером придёт тёплая каша. Не блюй на землю — заставят вылизать.
Это было первое, что Гермиона Грейнджер услышала от человека, который её, по всей видимости, только что спас.
День первый.
Тёплая каша пришла, как обещал Громила. Густая, с комьями, пахнущая подгоревшим зерном. Она съела её, не чувствуя вкуса, двумя пальцами, из деревянной миски со сколотым краем. Рядом на грязном тюфяке дышала женщина вдвое её старше. Никто с ней не заговорил.
Ночью, когда в бараке стихло, Гермиона заплакала. Беззвучно, уткнувшись лицом в рукав собственной рваной кофты, — так, чтобы никто не услышал. Впервые с того момента, как Лысый навалился на неё, она позволила себе почувствовать то, что было. Её сотрясало мелкой, нечистой дрожью, и она не понимала, плачет от того, что случилось, или от того, что не случилось.
Она провалилась в сон, прижав колени к груди, лицом к стене. Не к двери.
День второй.
Инструменты ей выдал надсмотрщик-альбинос. Тонкий нож с костяной рукоятью и плетёную корзину. Показал чек. Стебли по пояс. Резать у основания, собирать в пучок, пучок бросать в корзину. Корзину, когда полная, нести на дамбу. Норма — пять корзин до заката. Кто не вышел на норму — без каши.
Через полтора часа она почувствовала зуд под коленом. Посмотрела вниз. Длинная, лоснящаяся, чёрная. Пиявка, толщиной уже с её большой палец. Гермиона вскрикнула, отшатнулась, и правой рукой, той, в которой был нож, попыталась её содрать; задела собственную кожу лезвием. Струйка крови, смешанной с грязью, пошла по икре.
Женщина с соседнего чека, не поднимая головы, сказала:
— Не рви. Солью или огнём, иначе зубы останутся в ноге. Сегодня нет соли. Ходи с ней до ужина.
Гермиона постояла. Посмотрела на свою ногу. На пиявку, которая, не обращая внимания на нож, мерно, отвратительно работала. Кивнула. Вернулась к рису. Она не могла позволить себе не сделать норму в первый же день.
День третий.
Старик из соседней хибары утром не встал. Лежал лицом в грязи у выхода. Двое безликих оттащили его за ноги, как мешок с репой. Никто не помолился, никто не остановился. Гермиона тоже прошла мимо. И только к обеду, стоя по колено в воде, поймала себя на том, что не запомнила его лица. Она не знала, сколько ему было лет, как его звали, откуда он. Это было первое, чего она по-настоящему испугалась в себе.
Где-то между четвёртым и седьмым.
Дни перестали отличаться один от другого. Серое утро, серый день, серый вечер, бесконечная рябь зелёных стеблей, бесконечная жижа, бесконечные пиявки. Гермиона заметила, что уже не вздрагивает, когда присасывается новая. Заметила, что перестала считать — сначала корзины, потом дни, потом вообще всё, что можно считать.
Однажды вечером, садясь есть, она открыла рот, чтобы спросить соседку, какое сегодня число, — и обнаружила, что не помнит ни числа, ни дня недели, ни даже месяца, в котором была Битва за Хогвартс. Она помнила только то, что была там. Всё остальное вытекло из неё, как вода из треснувшего кувшина.
Мозг, её проклятый, неугомонный мозг, всё ещё работал. Но работал он теперь на одну задачу: как донести корзину, чтобы не споткнуться. Что, если переносить рис сразу двумя пучками, сдвоив захват нижней руки — тогда плечо устаёт сильнее, зато не надо гнуться. Что, если пить воду из чека — половина бараков уже пьёт. Она пила.
День девятый. Или десятый.
Надсмотрщик ударил женщину с соседнего чека — ту самую, которая на второй день рассказала про соль и огонь. Ударил за то, что она уронила пучок: поднимая, поскользнулась на жиже. Сапог в живот, потом кнут по спине. Она не кричала. Она уже тоже не кричала.
Гермиона стояла рядом, по колено в воде, и держала свой пучок в обеих руках. Она увидела, как левая бровь надсмотрщика дёрнулась — в точности как когда-то у профессора Снейпа, когда тот готов был перечеркнуть неверный ответ. Она знала, что сказать. Она знала, как именно сказать. Три простых слова, которые она раньше не могла удержать в горле, даже под Круциатусом: «Вы. Не. Смеете».
Она промолчала.
Надсмотрщик пошёл дальше по дамбе, стёгивая кнутом воздух. Женщина, кряхтя, поднялась, вытерла кровь с губы и вернулась к стеблям. На Гермиону она не посмотрела.
Той ночью Гермиона долго лежала в темноте с открытыми глазами. Она поняла, что не узнаёт собственного молчания.
«Это, — сказала она себе очень тихо, — значит, что я близко к концу».
Она не знала, что это был за «конец». Но она чувствовала его, как пиявку под коленом, — он присосался и мерно, отвратительно работал.
Утром.
Утром Рисовый Лорд — толстый, рыхлый, но удивительно сильный, один из основателей Нового Лагеря и самопровозглашённый хозяин рисовых полей, — орал на группу мужиков, тщетно пытавшихся поднять заслонку, регулирующую подачу воды на верхний ярус. Ворот заржавел намертво. Трое крепких парней навалились на рычаг, краснея от натуги, но механизм не поддавался ни на миллиметр.
— Бездельники! Дармоеды! — визжал Рисовый Лорд, брызгая слюной. — Если вы не откроете воду, рис засохнет! И я лишу вас пайки на неделю! Вы будете жрать эту сухую траву!
Гермиона, стоявшая неподалёку с тяжёлой охапкой срезанного риса, не выдержала. Она сбросила ношу в грязь и подошла к группе.
— Что ты тут забыла, девка? — рявкнул на неё Рисовый Лорд, заметив движение. — Пшла работать! Или захотела плети?
— Вы делаете это неправильно, — сказала она тихо, но твёрдо. Её голос охрип от жажды, но в нём зазвучали стальные нотки, которые когда-то заставляли Рона и Гарри садиться за учебники. — Рычаг стоит неправильно — он давит прямо в ось, и вся сила уходит в трение. Нужна точка приложения ниже.
Мужики уставились на неё как на умалишённую. Рисовый Лорд побагровел от ярости, его шея надулась.
— Рычаг? Ось? Ты что, умничать вздумала, рвань? Самая умная здесь?
Гермиона подошла к механизму, игнорируя его тон. Она увидела камень, застрявший между зубьями огромной шестерни. И ржавчину. Слои вековой ржавчины, сварившей детали воедино.
— Дайте мне лом, — потребовала она, протягивая руку.
— Дайте ей лом! — издевательски крикнул Рисовый Лорд, предвкушая потеху. — Пусть покажет нам, как надо! А если не откроет — получит десять плетей при всех!
Один из крестьян, сочувственно и с опаской глядя на неё, протянул тяжёлый железный лом.
Гермиона присела на корточки у основания ворота. Прикинула геометрию. Мужики упёрлись в рычаг прямо над осью — вся сила шла в трение, ничего в разблокировку. Если завести лом сюда, ниже, в зазор под шестернёй, и подпереть пяткой кромку каменной кладки, получится плечо вдвое длиннее. И камень, если правильно подловить, выпадет сам.
«Ниже. Точку опоры — на камень. Раз. На слове "раз"; — нажать всем весом».
Она не говорила вслух. Она говорила с собой — методично, упрямо, тем же голосом, каким в шестнадцать лет объясняла Рону, что Люмос и Нокс — это не разные заклинания, а одно с инверсией.
Она завела лом в паз. Упёрлась пяткой. Нажала.
И вдруг лом пошёл — слишком легко. Слишком быстро. Гермиона почувствовала, как внутри что-то вырвалось на волю — не по её желанию, а само, от долгой усталости, от унижения, от страха перед плетьми, — короткая, сухая вспышка где-то за грудиной, не в ладонях. Как если бы в горле лопнул жгут, которым она вот уже десять дней перетягивала собственный Дар.
Раздался отвратительный металлический скрежет, от которого у всех заныли зубы. А потом — громкий, освобождающий щелчок. Камень вылетел, шестерня провернулась. Заслонка с грохотом пошла вверх, увлекаемая противовесом. Поток воды, пенясь и радостно бурля, хлынул в иссохший каменный жёлоб.
Тишина. Только шум бегущей воды.
Крестьяне смотрели на неё с открытыми ртами, не веря своим глазам. Рисовый Лорд и вовсе забыл закрыть рот; его лицо вытянулось.
Гермиона опустилась на пятки. Из носа двумя полосами пошла кровь; она этого сначала не заметила — только почувствовала солёный вкус на губе. Голова кружилась. Руки не слушались. Это был не тот контролируемый выброс, что описывают в книгах по стихийной магии; это было то, что вырывается, когда человек перестаёт держать.
— Хм.
Этот короткий звук прозвучал позади них, но он был весомее любого крика. Все мгновенно обернулись.
На краю плотины, возвышаясь над ними, стоял человек в тёмно-синей простой мантии, усыпанной чернильными пятнами. Капюшон был глубоко надвинут на лицо, так что из-под него виднелись только тонкие губы и бледный подбородок. В одной руке он держал свиток, туго скрученный и перевязанный тонкой бечёвкой. От него пахло пылью книг и немного — рисовым вином.
Маг Воды. Один из правителей этого места.
Рисовый Лорд тут же согнулся в подобострастном, почти рабском поклоне.
— Мастер Кронос! Мы... мы как раз решали проблему с водой! Всё под контролем!
Маг полностью проигнорировал его, словно тот был пустым местом. Он смотрел только на Гермиону. По тому, как слегка склонилась его голова, читался интерес. Интерес коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.
— Как тебя зовут, дитя? — спросил он. Его голос шелестел, как сухие пергаменты, перелистываемые ветром, но в нём была скрытая сила.
— Гермиона... сэр.
— Гермиона. Не здешнее имя. И не здешний акцент. Миртана? Варант? — Кронос сделал шаг ближе. — Ты знаешь механику?
— Я... училась. Немного.
— Немного, — усмехнулся маг, и в его голосе проскользнула ирония. — Ты применила принцип рычага первого рода. И... что-то ещё. Я почувствовал возмущение магии. Очень слабое, очень тонкое, почти незаметное. Но оно было.
Сердце Гермионы ушло в пятки. Громила предупреждал: не показывай Дар. Маги ищут таких, как она.
— Я просто нажала, сэр, — соврала она, опуская глаза и стараясь выглядеть напуганной. — Мне повезло.
Кронос долго, пристально смотрел на неё. Казалось, он видит её насквозь, видит её страх, её ложь, её потенциал.
— Лорд, — наконец произнёс он, не оборачиваясь к надсмотрщику.
— Да, Мастер? — тут же отозвался тот.
— Эта девушка. Она больше не работает в поле. Она нужна мне.
— Но... Мастер! — жалобно взвыл Рисовый Лорд, теряя самообладание от жадности. — Она моя лучшая... то есть она здоровая, она может таскать камни! Я только что её нашёл! Где я возьму замену?
— Сколько? — перебил Кронос скучающим, деловым тоном.
— Ну... она стоит минимум пятьдесят кусков руды! Вы же видите, какая она... жилистая! Зубы целые, глаза...
Кронос хмыкнул, достал из складок мантии увесистый кожаный мешочек и небрежно бросил его под ноги надсмотрщику, прямо в грязь.
— Здесь сто. И ещё две бутылки рисового шнапса сверху пришлю с посыльным. Забирай и заткнись.
Рисовый Лорд схватил мешочек, жадно взвесил его в руке, перебирая сквозь кожу твёрдые грани кусков руды. Его алчность мгновенно победила все возражения.
— Она ваша, Мастер! Забирайте! Хоть на опыты! Прекрасная сделка!
Кронос кивнул Гермионе, приглашая следовать за собой.
— Идём.
Гермиона ошеломлённо смотрела на них. Её только что купили. Как вещь. Как скот на рынке. За сто кусков магической руды и выпивку. Её свобода, её судьба были решены за десять секунд.
— Куда? — спросила она, голос дрогнул.
— Наверх. К Рудной Горе, к центру нашего Лагеря. Мне нужен писец. Мой предыдущий помощник оказался слишком... глуп и ленив. Надеюсь, ты умеешь писать так же хорошо, как обращаешься с рычагами и... вероятностью?
— Я умею писать, — сказала Гермиона. Голос был чужой, но плечи сами собой разогнулись на сантиметр — ровно на столько, на сколько позволяло тело, в котором ещё вчера она не вступилась за женщину под кнутом. — Я знаю старые языки, руны, арифметику и основы алхимии.
Кронос помолчал, и Гермионе показалось, что под капюшоном он улыбнулся — чуть приподнялись уголки бледных губ.
— Вот как? Любопытно. Чрезвычайно любопытно. Идём, Гермиона. Кажется, твои таланты действительно пропадали зря в этой грязи. Ты будешь полезна Магам Воды. И первым делом тебя отмоют и переоденут — писцу не пристало смердеть болотом.
Она бросила последний взгляд на поле. На согнутые спины крестьян, утопающих в воде. На Громилу, который стоял вдалеке, заложив руки за пояс, и едва заметно, одобрительно кивнул ей. «Ты спасена, — говорил его взгляд. — Не упусти свой шанс».
Гермиона пошла за магом. Тропинка вела вверх, прочь от гнилых болот, к величественной пещере Нового Лагеря, зияющей в скале, как огромная пасть. Она спаслась от рабства тела, от унизительного физического труда, но понимала, что попадает в другое рабство. Рабство ума. Служение магам, которые не видят в ней равную, а лишь полезный инструмент.
Но у Кроноса были книги. А там, где книги — там знания. А знания — это сила. Единственная сила, которая поможет ей найти Гарри и выбраться из этого проклятого места.
Она не оглянулась в сторону того места, где в жиже лежали обломки палочки. Это было бы слишком похоже на прощание, а она, кажется, ещё не готова была прощаться ни с чем.
Вечер опускался на Колонию. Магический Барьер над головой засветился изнутри — долгой, медленной дрожью, от которой в зубах у Гермионы неприятно заныла пломба.
Она поправила порванный воротник кофты и пошла за магом.
