Прошла ночь, наполненная тяжелыми мыслями и горьким сожалением. Гарри так и не ушел из кабинета, задремав на пару часов в кресле. Проснулся он от серого, безрадостного рассвета, пробивавшегося сквозь пыльное стекло. Тишина в кабинете давила, каждый шорох казался оглушительным. Отсутствие Гермионы было почти физически ощутимым, словно из комнаты выкачали воздух.
Гарри чувствовал себя опустошенным. Ссора выжгла его дотла, оставив после себя лишь пепел вины и упрямства. Он снова и снова прокручивал в голове их разговор, и каждое ее слово, полное боли и праведного гнева, отзывалось в нем укором. Она была права. Во всем. А он, ослепленный усталостью и отчаянием, позволил себе скатиться в ту самую тьму, с которой поклялся бороться.
Он должен был извиниться. Должен был пойти к ней, сказать, что был неправ, что наговорил ужасных вещей. Но гордость, глупая мужская гордость, смешанная со стыдом, держала его на месте. Что он ей скажет? "Прости, я на пять минут превратился в мстительного идиота, но теперь все в порядке"?
Пока он мучился этими мыслями, дверь кабинета тихо отворилась. Гарри вскинул голову, его сердце на миг замерло в надежде. На пороге стояла Гермиона.
Она выглядела не лучше него. Под глазами залегли темные круги, строгий костюм был слегка помят, а в ее обычно собранных волосах выбилась непослушная прядь. Она тоже не спала. В руках она держала толстую папку.
Они смотрели друг на друга в тишине несколько долгих секунд. В ее взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только бездонная усталость и… что-то еще. Что-то похожее на решимость.
Она вошла в кабинет и, не говоря ни слова, положила папку на его стол.
— Я не могу делать это без тебя, Гарри, — ее голос был тихим и немного охрипшим. — И ты не можешь без меня. Так что давай просто работать.
Это не было извинением. Это не было прощением. Это было нечто большее. Это было признание их неразрывной связи, их взаимозависимости, которая была сильнее любых ссор и обид. Это был их способ сказать "прости". Напряжение, висевшее в воздухе, медленно спало, уступив место привычной, рабочей атмосфере.
Гарри сглотнул ком в горле.
— Я был неправ, Гермиона, — выдавил он. — То, что я говорил…
— Мы оба были на взводе, — мягко прервала его она, садясь в кресло напротив. — Война не закончилась, она просто перешла в другую фазу. Давай сосредоточимся на том, что мы можем контролировать.
Он с благодарностью кивнул. Гермиона открыла папку.
— Я всю ночь думала. И я поняла нашу главную ошибку. Мы пытаемся найти одну нить, один мотив. А их, скорее всего, несколько. "Наследники"; — это не монолитная организация. Это, скорее всего, союз людей, объединенных общей целью, но у каждого из них могут быть свои, личные счеты.
Гарри посмотрел на нее с удивлением. Это была совершенно новая мысль.
— Ты думаешь, у них есть специализация?
— Именно. — Гермиона постучала пальцем по пергаменту. — Один из них — стратег. Тот, кто планирует операции, выбирает цели, организует прикрытие вроде истории с Яксли. Другой — идеолог. Тот, кто написал статью, кто формирует общественное мнение. Третий — исполнитель. Или исполнители. Те, кто владеет этой ужасной магией скорби. Они могут быть даже не знакомы друг с другом, общаясь через посредников или тайные каналы. Это делает их почти неуязвимыми. Поэтому логично пойти разными путями, атаковать их с разных сторон.
Она разделила все материалы на две большие стопки.
— Я займусь символизмом и ритуальной частью, — сказала она, придвигая к себе одну стопку. — Знак, магия, выбор дат. Это все указывает на глубокие знания в области древних ритуалов и, возможно, травологии. Я перерою всю библиотеку, все упоминания об асфоделе, о магии, основанной на эмоциях.
— А я? — спросил Гарри, чувствуя, как в нем просыпается азарт охотника.
— А ты, — Гермиона посмотрела на него своим проницательным взглядом, — займешься тем, что у тебя получается лучше всего. Человеческим фактором. Забудь на время о магии и уликах. Пересмотри биографии жертв заново. Ищи не юридическую, а личную связь. Общих врагов, общие обиды. Ищи человека, который пострадал от их действий больше всего. Ищи точку, где пересекаются все их преступные пути.
Их взгляды встретились, и в этот момент они снова были командой. Единым целым, где каждый дополнял другого.
Следующие дни Гарри провел в архиве Аврората. Он заново, с чистого листа, начал изучать дела Роули, Крэбба, Руквуда и Амбридж. Он следовал совету Гермионы: игнорировал юридические формулировки и искал человеческие истории, скрытые за сухими строчками протоколов.
Он читал показания жертв, письма их родственников, смотрел на старые, выцветшие фотографии. И постепенно перед ним начала вырисовываться страшная картина. Все четыре жертвы, несмотря на разницу в их "специализации", были ключевыми фигурами в одном конкретном эпизоде войны. В битве в Отделе Тайн.
Именно Роули и Долохов (тот самый, которого отпустили благодаря лазейке) вели группу Пожирателей, атаковавших его друзей. Именно Крэбб снабдил их ядом замедленного действия, который едва не убил одного из авроров, пришедших на помощь. Именно Амбридж, будучи тогда у власти, сделала все, чтобы задержать подкрепление, дав Пожирателям время. И именно Руквуд, как бывший Невыразимец, дал им точные планы Отдела Тайн и указал на самое уязвимое место — Зал Пророчеств.
Все они были звеньями одной цепи. Цепи, которая в тот день едва не привела к гибели его друзей. И не только его.
Гарри начал поднимать отчеты о том сражении. Списки раненых, отчеты целителей. И его взгляд зацепился за одну фамилию. Лонгботтом. Фрэнк и Алиса Лонгботтомы. Родители Невилла. Конечно, они не были в Отделе Тайн. Они пострадали гораздо раньше. Но кто их пытал? Беллатриса Лестрейндж, Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи и… Барти Крауч-младший. Все они были либо мертвы, либо в Азкабане.
Но Гарри копал глубже. Он нашел засекреченные протоколы допроса одного из Лестрейнджей, где тот вскользь упоминал, что информацию о местонахождении Лонгботтомов им предоставил "надежный источник в Министерстве". Источник, который специализировался на слежке и знал все тайные ходы авроров. Это описание идеально подходило под Торфинна Роули.
Дальше — больше. В личных вещах Крэбба после его смерти нашли зашифрованный дневник. Гермиона потратила неделю, чтобы его взломать. И среди рецептов ядов там было упоминание о "заказе от Б.Л." на особое проклятие, вызывающее необратимое повреждение рассудка. Проклятие было применено "к двум слишком любопытным аврорам". Дата совпадала с нападением на Лонгботтомов.
Амбридж? После того, как Фрэнк и Алиса сошли с ума, их поместили в больницу Святого Мунго. Но их сын, маленький Невилл, должен был получить опеку и наследство. Амбридж, работавшая тогда в Комитете по опеке, сделала все, чтобы затянуть процесс. Она несколько раз пыталась передать мальчика под опеку сомнительным дальним родственникам, которые были лояльны к чистокровной идеологии, и лишь вмешательство Дамблдора спасло ситуацию.
И, наконец, Руквуд. Он был наставником Беллатрисы в области магии разума. Именно он научил ее тем заклятиям, которые способны не просто причинить боль, а разрушить саму структуру личности.
Нити сходились. Они все, так или иначе, были причастны к трагедии семьи Лонгботтомов. Они были архитекторами ада, в котором Невилл жил всю свою жизнь.
Гарри сидел в тишине архива, и холодный пот стекал по его спине. Это было слишком идеально. Слишком страшно, чтобы быть правдой. Его друг. Неуклюжий, добрый, храбрый Невилл. Неужели он мог стать хладнокровным, расчетливым убийцей?
Пока Гарри распутывал человеческий узел, Гермиона шла по другому пути — пути символов и знаний. Она заперлась в закрытой секции библиотеки, окружив себя фолиантами, которые не открывались веками. Она искала все, что связано с асфоделем.
В большинстве книг говорилось одно и то же: в античной мифологии — цветок загробного мира, символ скорби и сожаления. В языке цветов Викторианской эпохи — "мои сожаления последуют за тобой в могилу". В зельеварении — ингредиент для Напитка живой смерти. Все это подходило, но не объясняло сути.
И вот, в одной из самых старых и ветхих книг, написанной на архаичной латыни, она нашла то, что искала. Это был малоизвестный "Трактат о симпатической магии", написанный в пятнадцатом веке монахом-отшельником.
В нем говорилось о забытой ветви магии, основанной не на воле и силе, а на эмпатии и резонансе. Автор утверждал, что сильные, чистые эмоции могут изменять реальность. Но самой мощной из них он называл не любовь и не ненависть. А скорбь.
«Скорбь, — писал монах, — есть самая чистая и эгоистичная из эмоций. Она не ищет ответа, не требует взаимности. Она есть вакуум, оставленный утратой. И если скорбящий обладает достаточной магической силой и чистотой помыслов, он может превратить этот внутренний вакуум во внешнюю силу. Он не творит заклятие. Он проецирует свою пустоту на объект, и пустота поглощает его суть. Для этого нужен фокус, артефакт, связанный с утратой. И нужен катализатор. Растение, которое резонирует с энергией смерти».
Дальше шло описание нескольких таких растений. И среди них был асфодель.
Но не простой асфодель. А особый его вид, который, по словам автора, можно было вырастить, только поливая его слезами искреннего горя и удобряя землей с могилы любимого человека. Такой цветок становился мощнейшим катализатором магии скорби. Его символ, "увядший асфодель", был знаком тех, кто посвятил свою жизнь ритуальному возмездию.
Гермиона читала эти строки, и ее руки дрожали. Это было точное, детальное описание того, что делали "Наследники". Их магия была не магией ненависти. Это была магия боли.
Она начала искать информацию дальше. Современные научные труды, монографии, статьи. И она нашла. Анонимную, но блестяще написанную монографию, опубликованную пять лет назад в малоизвестном журнале "Вестник экспериментальной травологии". Название было сухим и академичным: "Символическое и ритуальное использование некротических растений в магии возмездия".
Гермиона начала читать. Стиль изложения был безупречен. Автор демонстрировал глубочайшие познания не только в травологии, но и в истории магии, в ритуалистике, в теории заклинаний. Он анализировал древние тексты, сравнивал их с современными данными. И в качестве главного примера он приводил именно ритуал с асфоделем.
Гермиона читала, и чувство узнавания росло с каждой страницей. Эта скрупулезность. Эта дотошность в ссылках на источники. Эта легкая, едва заметная неуклюжесть в построении некоторых фраз, словно автор мыслит образами, а потом с трудом облекает их в слова. Она знала этот стиль. Она видела его в его эссе, когда они вместе учились в Хогвартсе.
Это был научный стиль Невилла Долгопупса.
Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как комната плывет перед глазами. Две нити, которые они тянули с разных концов, сошлись в одной точке. И эта точка имела имя. Невилл.
В этот момент в библиотеку вошел Гарри. Его лицо было пепельно-серым. Он молча подошел к ее столу и положил перед ней несколько пергаментов — отчеты о причастности жертв к трагедии семьи Лонгботтомов.
Гермиона, в свою очередь, подвинула к нему открытую монографию.
Они не сказали ни слова. Они просто смотрели друг на друга, и в их глазах отражался один и тот же безмолвный, чудовищный ужас. Все части головоломки встали на свои места, сложившись в картину, настолько страшную и немыслимую, что разум отказывался ее принимать.
Их друг. Герой войны. Профессор Хогвартса. Невилл Долгопупс. Он был не просто одним из "Наследников". Он был их сердцем. Их создателем. Их главным жрецом. Садовником, который годами выращивал в своей искалеченной душе эти смертоносные цветы скорби.
И они, его лучшие друзья, были теми, кто дал ему последнюю каплю яда, после которой он решился на этот кровавый путь. Они, с их верой в закон и процедуры. Они сами толкнули его в эту пустоту.
