Оригинал: https://portkey-archive.org/story/7552 · Опубликовано: 09.08.2007
Рейтинг: R · Жанры: Романтика · Канон: книги 1–5 · Пейринг: Гарри/Гермиона
Саммари: Действие после «Ордена Феникса»: каким Гарри должен был быть в начале «Принца-полукровки» и как должна была отреагировать Гермиона.
— Гарри? — нерешительно позвала она, входя в тёмную комнату.
Он выглядел ужасно ещё тогда, когда Дамблдор привёз его на лето в Нору: под глазами залегли красноречивые тёмные круги, кожа стала землистой и бледной, и от лёгкого летнего загара, который у него обычно появлялся после работы во дворе у Дурслей, не осталось и следа.
Она знала, что его снова мучают кошмары — в те редкие часы, когда ему вообще удавалось заснуть. Нельзя пережить внезапную, несправедливую смерть близкого человека и не надломиться. Он почти не выходил из комнаты, отведённой ему на лето, — бывшей комнаты близнецов — и почти ничего не ел, хотя Гермиона прекрасно знала, как он любит стряпню миссис Уизли.
Похоже, никто не понимал, что для него можно сделать, и никому не хватало смелости к нему подступиться. Никому, кроме неё. Гарри нужна была помощь, а помогать Гермиона умела лучше всего.
— Уйди, Гермиона, — тихо сказал он. Не зло, просто… мёртво. Ровно. Она вздрогнула, но не отступила. Наоборот, закрыла за собой дверь и шагнула вперёд.
— Нет, Гарри, — сказала она, подходя к кровати, которую едва различала в лунном свете. Гарри лежал на боку, прямо в одежде, поверх покрывала, спиной к ней и лицом к стене. — Не уйду, пока ты со мной не поговоришь.
— О чём тут говорить? — пробормотал он.
Гермиона осторожно присела на край кровати у него за спиной и положила руку ему на плечо. К её облегчению, он не стряхнул её ладонь.
— О чём угодно, Гарри. О том, на что ты злишься, о чём горюешь. Ты не оправишься, пока не выпустишь это наружу.
Гарри резко сел, едва не столкнув её на пол.
— Хорошо. Я злюсь. Я зол на Дамблдора за то, что он ничего мне не рассказал. Зол на Снейпа за то, что он совершенно бесполезен. Зол на Сириуса за то, что он бросился за нами. Зол на Кикимера за то, что он его предал. Зол на себя — за то, что не послушал тебя. Зол из-за того проклятого зеркала — я о нём забыл, а оно могло спасти ему жизнь. И я, чёрт подери, взбешён тем, что потерял единственного родного человека, который у меня оставался, — и это моя вина!
Он сидел сгорбившись, подтянув колени к груди и закрыв лицо руками. Со слезами на глазах Гермиона потянула его ладони вниз и заставила посмотреть на неё.
— Гарри, ты забываешь о том, на кого тебе и стоит злиться.
— О ком? — пробормотал он. — Я тут один такой идиот.
Гермиона решительно покачала головой.
— Нет, Гарри. А как же Волдеморт? — сказала она, отчётливо произнося имя. — Это он отнял у тебя родителей. Это он превратил твоё детство в ад. Это он не даёт тебе покоя все школьные годы, когда ты наконец-то должен был быть в безопасности и счастлив. Это он убил Седрика — а ты, я знаю, до сих пор винишь и в этом себя. И в том, что случилось в прошлом году, виноват тоже он: это он залез к тебе в голову. Он обманом заставил тебя поверить, что близкий тебе человек в опасности, и Сириуса убил его приспешник. А ещё, чёрт подери, виноват Фадж: из-за него мы слишком поздно поняли, что происходит!
Гарри неожиданно рассмеялся, и Гермиона уставилась на него, гадая, не начинается ли у него нервный срыв.
— Что… что смешного, Гарри?
Он всё ещё слабо смеялся, мотая головой и пытаясь что-то сказать, но снова срывался на хохот.
— Просто… ты… ты выругалась, Гермиона… и как ты это сказала…
Он откинулся на кровать, уже смеясь по-настоящему.
Гермиона закатила глаза, но его смех оказался заразительным, и вскоре она и сама вытирала с глаз слёзы — на этот раз от веселья.
— И всё-таки, Гарри, — выдавила она спустя некоторое время, нащупывая в темноте его руку. Он сам потянулся навстречу; их пальцы переплелись, и его тепло окутало её. — Ты слышишь, что я говорю?
— Слышу, — вздохнул он. — И ты, как всегда, права. Просто… как мне с этим жить, Гермиона? Он… он был моим единственным родным человеком. Что у меня теперь осталось? Ради чего бороться?
Она крепче сжала его руку.
— Ради всего. Ради доброты, дружбы и… любви. Я всё ещё здесь… и Рон, и остальные Уизли. Ты же знаешь: они усыновили бы тебя в ту же секунду. Ты не один — и никогда не будешь один, обещаю.
— Может, мне и правда лучше быть одному, — сказал Гарри так печально, что она не приняла это за намёк: он не хочет, чтобы она была рядом.
— Что ты имеешь в виду, Гарри?
Он вздохнул и закрыл глаза.
— «И ни один не может жить, пока жив другой», — произнёс он, будто читая наизусть. — Так сказано в пророчестве обо мне и Волдеморте, Гермиона. Я должен его убить. Я понятия не имею как. И если он когда-нибудь узнает, что именно в нём говорилось, он придёт за мной, а все вокруг меня окажутся в опасности… его не особенно волнуют те, кто ни при чём —
— Тише, Гарри, — мягко, но твёрдо перебила она. — Если тебе и правда суждено его победить, мы ни за что не оставим тебя одного. Тебе понадобится наша помощь. Копаться в книгах ты совсем не умеешь — без меня тебе не обойтись. И потом, это не только твоя борьба. Волдеморт угрожает всем нам — всем, кто стоит за справедливость, равенство и мир… Никто, у кого есть хоть какие-то принципы, не может просто отойти в сторону и свалить эту борьбу на кого-то другого. Я буду рядом с тобой.
Гарри снова сел и опустил взгляд на их сцепленные руки. Теперь он был так близко, что она ощущала рядом тепло его тела, едва различимого в темноте. Только шершавая ладонь в её руке убеждала, что он действительно здесь.
— Я не хочу потерять и тебя, — сказал он с непривычной откровенностью, наклоняясь ближе. — Я… когда тебя ударило заклинанием, я запаниковал — не мог думать… Я боюсь, что это повторится.
Сердце Гермионы странно сбилось с ритма. Гарри запаниковал из-за неё… но не из-за Джинни, Рона или даже Сириуса…
Она расцепила пальцы, чтобы положить ладони ему на щёки. Ощутила едва пробивающуюся щетину и чуть не улыбнулась про себя. Гарри взрослел.
— Ты меня не потеряешь. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось, Гарри, — сказала она, наклоняясь ближе, чтобы заглянуть ему в глаза.
Он смотрел на неё странно — так, словно никогда прежде не видел её по-настоящему; словно она была случайной незнакомкой на улице, которая вдруг ему понравилась —
Гермиона сглотнула, осознав, что это значит, — именно так смотрят на человека, который тебе нравится. Жар прилил к её лицу и растёкся дальше, по всему телу, и она не могла заставить себя ни убрать руки, ни отвести глаз. Она была всего лишь мышью, пойманной взглядом змеи, и сбегать ей не хотелось.
А потом он подался вперёд, и его губы нашли её — невероятно тёплые, мягко поддающиеся, когда он поцеловал сильнее. Она прижалась к нему, прежде чем разум успел догнать тело, а он усадил её к себе на колени. Притянул вплотную, и грудь у него оказалась очень твёрдой.
Поцелуй становился всё глубже, всё жарче, и ощущения захлестнули её. В этом было столько лет сдержанности, столько невысказанного, что у неё закружилась голова. Ей хотелось быть ближе. Хотелось его — целиком.
Годами она подавляла эти чувства: глушила ревность, когда он начал смотреть на Чжоу, изображала энтузиазм всякий раз, когда Джинни строила очередной план, как привлечь его внимание, и игнорировала все признаки того, что сама хочет Гарри для себя — и только для себя. Она всегда больше всего на свете хотела, чтобы Гарри был счастлив, но если он хотел её вот так, у неё не осталось сил отступать. Довольствоваться одной дружбой она больше не была готова.
Она оторвалась от его губ, чтобы перевести дыхание, и почувствовала, как тяжело поднимается и опускается его грудь; он только крепче сжал её талию.
— Не уходи, — взмолился он. — Я… я понимаю, что ты этого не хотела… Больше я так не сделаю, это было эгоистично…
— Нет, — выдохнула она, цепляясь за мгновение, пока он сам его не разрушил. — Не говори так. Я этого хотела.
— Но я тебе не нравлюсь, — сказал Гарри так, словно речь шла об очевидном. — Не делай этого просто потому, что тебе меня жаль, Гермиона.
Она недоверчиво покачала головой.
— Ещё две минуты назад ты ничем не показывал, что думаешь обо мне так. Я тоже умею прятать свои чувства, Гарри.
— Я сам понял их только несколько минут назад, — ответил он, печально глядя на неё снизу вверх. — И решил, что уже опоздал.
— Нет, — возразила она. — У меня всегда было такое чувство насчёт тебя, Гарри: будто мне суждено было тебя узнать… будто моё будущее переплетено с твоим. И теперь я понимаю почему.
Гарри застонал.
— Это неправильно. Сближаться с тобой, если это не принесёт тебе ничего, кроме вреда. Даже если до тебя не доберутся, Гермиона, я могу не выжить… всё это может закончиться плохо.
— А если я сейчас позволю тебе меня оттолкнуть, я всю жизнь буду об этом сожалеть, — сказала Гермиона, заставляя его встретиться с ней взглядом. — Просто поцелуй меня ещё раз, Гарри. Без сожалений.
— Хорошо, — ответил он и снова потянулся к её губам.
Его поцелуи были долгими, сладкими, почти мучительными — и невыносимо желанными. Она тянулась за новым прикосновением так же жадно, как и он, чувствуя, как всё остальное отступает, теряет значение, растворяется за стенами этой комнаты.
Когда между ними больше не осталось ни слов, ни сомнений, они просто были вместе — близко, доверчиво, без страха. Всё произошло так естественно, словно к этому вели все их годы дружбы — потери, ссоры, спасения. В ту ночь важнее всего было не желание, а то, что они наконец перестали прятаться друг от друга.
Никогда ещё Гермиона не чувствовала себя такой живой: его руки, его дыхание рядом, его голос, произносящий её имя так, будто в нём сошлись нежность, благоговение и жажда. В тот миг он стал для неё целым миром — её воздухом, её жизнью, её будущим.
Потом они лежали рядом; он обнял её, будто оберегая, и неуверенно прошептал ей на ухо:
— Без сожалений?
Она улыбнулась.
— Без. А ты?
Она почувствовала, как он улыбается, прижимаясь губами к коже у неё за ухом.
— Только о том, что всё уже закончилось.
