Суррей, Литтл-Уингинг. Ночь с 19 на 20 июля 1991 года.
Весь вечер Гарри ходил по дому так, как Дадли крадётся ночью к холодильнику, — только по-настоящему тихо. Какие половицы скрипят, он знал наизусть: третья от кухни, две у вешалки и одна прямо перед чуланом. До двух часов ночи было далеко, а всё испортить мог один скрип.
Дядя Вернон молчал со вчерашнего дня, с той минуты, как Гарри очутился на крыше пристройки. Дурсли называли это «ветром», а лучше не называли никак. За ужином Вернон только косился на племянника и первым отводил глаза.
После ужина ему позвонили с работы — насчёт заказа на дрели, которым он хвастался всю неделю. Трубку дядя положил очень аккуратно, и это было хуже, чем если бы швырнул: заказа не будет.
Когда Гарри пришёл в гостиную за грязными тарелками, Вернон сидел на диване и сжимал в кулаке смятую газету.
— Ты! — рявкнул дядя. — Почему ты смотришь на меня так?
— Как «так»? — тихо спросил Гарри, не поднимая глаз от липкого фарфора в руках.
— Как будто ты что-то знаешь! Как будто ты умнее нас!
Вернон побагровел и дёрнул ворот рубашки.
— И чтобы никаких больше… — Он запнулся. — Марш в чулан! И чтобы я тебя не видел до завтра! Никакого ужина!
Гарри не стал спорить. Поставил тарелки и пошёл к двери под лестницей. Живот привычно свело, но под страхом сидело что-то новое, упрямое, и оно ответило дяде за него:
«До завтра меня здесь не будет».
В чулане пахло пылью и старыми ботинками. Снаружи лязгнул засов, следом повернулся ключ. Гарри вздрогнул — по привычке — и нащупал в кармане значок.
Он сел на тонкий матрас. В полоске света из-под двери паук, живший в углу, спустился по нитке к самому лицу. Смахивать его Гарри не стал.
— Привет, — шепнул он. — Сегодня я ухожу.
Спать он не собирался. Вместо этого достал из кармана наручные часы: весной Дадли выбросил их сломанными, а Гарри подложил под батарейку кусочек фольги, и они пошли. Теперь он застегнул ремешок на запястье. Часы спешили на пять минут — перед ужином он сверил их с кухонными, — зато у них работала подсветка.
Дом затихал по частям. Смолк телевизор, в ванной прошумела вода, по ступенькам над головой протопали шаги, и с потолка посыпалась пыль. Потом наверху захрапел дядя Вернон — так тарахтит сломанный мотор, — и скрипнула кровать Дадли. Около полуночи по кухонному стеклу коротко застучал дождь и стих.
Когда подсветка показала пять минут первого — значит, полночь, — Гарри посчитал на пальцах: до дня рождения одиннадцать дней. Одиннадцать дней до одиннадцати лет, как в считалке.
«Сегодня ночью. В два часа».
Подсветка мигнула снова. До двух оставалось десять минут.
Гарри встал. Он так и не раздевался — это входило в план: старые джинсы, растянутая футболка, кроссовки, с вечера почищенные влажной тряпкой. Коробок сидел там же, где всю неделю, — в носке, под резинкой. Цифры на нём Гарри давно выучил наизусть, но без коробка всё равно бы не ушёл.
Чулан был его комнатой, сколько он себя помнил. Больше здесь не было ничего, что стоило бы забрать. Старые учебники Дадли? Сломанные игрушки? Рваные носки?
Он провёл рукой по полке и среди хлама нащупал то, что искал. Оловянный солдатик. У него не было одной ноги, краска облупилась, мундир стал серым.
Гарри нашёл его три года назад в парке, в песочнице. Кто-то забыл. Гарри спрятал его, принёс домой, отмыл. Это была первая вещь, которая принадлежала только ему. Не обноски Дадли, не хозяйственная утварь. Его.
Солдатик стоял на одной ноге, но держал ружьё прямо. Он не сдавался.
Гарри взял его. Холодный металл лёг в ладонь.
— Ты идёшь со мной, — прошептал мальчик.
Он сунул солдатика в карман, к значку.
Ровно в два шевельнулся засов — без лязга, по миллиметру. Потом в замке что-то негромко скребнуло и щёлкнуло. Не так, как когда дядя Вернон поворачивал ключ: кто-то работал осторожно, с паузами.
Гарри вжался в стену; ладони сразу взмокли.
Дверь чулана дрогнула и приоткрылась. В проёме стояла высокая тёмная фигура. За её спиной светлело узкое окно над входной дверью. Мужчина повернул голову, прислушиваясь к храпу наверху, и Гарри узнал профиль. Джонатан.
Он был во всём тёмном, в перчатках, и убирал во внутренний карман тонкую отмычку.
— Готов? — спросил Джон едва слышно.
— Да, — так же тихо ответил Гарри.
Джон кивнул и отступил, давая ему выйти. Гарри шагнул из чулана — прямо на половицу, которую весь вечер обходил. Она предательски скрипнула.
Он замер, втянув голову в плечи, и перестал дышать. Сверху донёсся всхрап дяди Вернона. Через несколько секунд храп опять стал ровным.
Джон положил правую руку ему на плечо и подождал, пока Гарри выдохнет. Только тогда убрал ладонь и показал на входную дверь.
Шёл Джон бесшумно, перекатываясь с пятки на носок, и Гарри старался ступать за ним след в след. Входную дверь Джон отпер ещё по пути к чулану и теперь просто нажал на ручку.
Ночной воздух ударил в лицо прохладой и запахом мокрого асфальта. Свобода.
Они вышли на крыльцо. Джон прикрыл дверь, придержав язычок замка, чтобы тот не щёлкнул. С водостока ещё капало.
Дорога блестела под оранжевыми фонарями. Джон остановился на верхней ступеньке и оглядел улицу. Людей не было. Под машиной напротив сидел кот, повернув морду прямо к ним. Рыжий, без единой полоски.
— Опять кошка, — одними губами сказал Джон. Пригляделся. — Другая.
— Это мистер Тибблс, — шепнул Гарри. — Кот миссис Фигг.
— Всё равно запомни: нас увидели.
Они спустились с крыльца и пошли по газону: трава глушила шаги. Джон бесшумно поднял щеколду и открыл калитку. Гарри сделал к ней шаг и остановился.
Воздух стал плотным, как перед грозой. Уличный фонарь мигнул, а по мокрому бордюру на секунду пробежал серебристый узор.
Джон проследил взглядом, как свет замкнул круг у столба, и задержался перед границей.
— Похоже на сигнализацию, — сказал он. — Возможно, после этого они узнают, что ты ушёл. Ты ещё можешь вернуться.
Гарри оглянулся на закрытую входную дверь. За ней, под лестницей, остался его матрас. Джон ждал и руки ему не протягивал.
Гарри сам переступил невидимую границу.
Серебряный узор погас. Кот выскочил из-под машины и помчался прочь, к Магнолиевой аллее.
— Кто-то мог получить сигнал, — сказал Джон. — Идём.
Калитку он прикрыл за собой беззвучно.
Они прошли два дома, не ускоряя шага, и свернули за угол. Там стоял неприметный серый «Форд». Проходя мимо, Гарри задел ладонью капот — холодный, в каплях дождя.
Джон отпер машину. На заднем сиденье лежал тёмный дорожный плед.
— Садись назад, слева, и пристегнись. Пока не выедем из района, к окну не приближайся. Если кто-нибудь остановится рядом, накрой плечи пледом и отвернись.
Гарри сел, сам вставил язычок ремня в замок и натянул плед до подбородка, но лицо оставил открытым. Плед был новый, колючий и ещё пах магазином, а машина — кожей и чужим табаком.
Джон сел за руль, и машина тронулась. Гарри прижался спиной к сиденью и через нижний край окна смотрел, как проплывают верхушки фонарных столбов.
Он уехал.
Чулан остался пустым. Дядя Вернон утром будет орать. Тётя Петунья, возможно, даже обрадуется. Дадли лишится боксёрской груши.
А он? Гарри сунул руку в карман и нащупал оловянного солдатика. Тот был тёплым.
— Можно выпрямиться, — сказал Джон.
Гарри отпустил край пледа и сел свободнее. Они уже выехали на шоссе. Огни Литтл-Уингинга остались позади и расплылись в оранжевое пятно.
Джон смотрел то на дорогу, то в зеркало заднего вида.
— Хвоста нет, — сказал он.
— Кот следил за мной? — спросил Гарри, глядя на тёмный силуэт водителя.
— Возможно. Он ждал у дома и ушёл сразу после вспышки.
— К кому он побежал?
— Не знаю.
— Зачем он следил?
Джон ответил не сразу.
— Потому что кто-то считает тебя важным и не объясняет почему.
— Я не вещь, — тихо сказал Гарри.
Взгляд Джона задержался в зеркале на секунду дольше.
— Не вещь. Но свободу я пока обещать не могу. Мы даже не знаем, кто нас ищет.
Гарри помолчал, разглядывая его затылок.
— А мисс Эллис знает?
— Что я приду — да. Но она велела дождаться утра. К Дурслям должны приехать из службы.
— А зачем вы пришли?
Джон поправил зеркало. Теперь Гарри видел только край его лица.
— Боялся тех людей. Которые умеют исчезать. И я обещал тебе два часа.
— Они приходили этой ночью?
— Нет.
Гарри ждал продолжения. Джон больше ничего не добавил, только крепче взялся за руль.
— Куда мы едем?
— На склад Эванса.
— Ночью?
— Ночью.
— А потом?
— Потом сменим машину, и ты выспишься. Остальное решим утром.
Джон достал из кармана куртки плитку шоколада и, не оборачиваясь, протянул назад, между передними сиденьями.
— Поешь. Потом будет горячий чай.
Гарри осторожно взял плитку. Фольга зашуршала у него на коленях. Он отламывал квадратик за квадратиком и только теперь понял, как проголодался: ужина ему так и не дали. Целая плитка, своя, — такого не бывало даже на день рождения.
— Через одиннадцать дней мне одиннадцать, — сказал он вдруг.
— Тридцать первого? — спросил Джон, не отрывая взгляда от трассы.
Гарри даже жевать перестал: числа он не называл.
— Сегодня двадцатое. Плюс одиннадцать, — сказал Джон.
— Ага.
— Тогда шоколад считай авансом.
Гарри подумал и спрятал оставшуюся половину плитки в обёртку — на потом.