Суррей, Литтл-Уингинг. Ночь с 19 на 20 июля 1991 года.
Последний день перед летними каникулами прошёл в напряжённом ожидании. Гарри вернулся из школы и двигался по дому как тень, стараясь не скрипеть половицами и не привлекать внимания.
Вернон Дурсль был в дурном настроении. На работе сорвалась сделка, Дадли разбил очередную игровую приставку, а утренняя почта принесла счёт за ремонт машины. Всё это требовало выхода, и Гарри был привычным громоотводом.
— Ты! — рявкнул дядя, когда Гарри вошёл в гостиную, чтобы забрать грязные тарелки. — Почему ты смотришь на меня так?
— Как «так»? — тихо спросил Гарри, не поднимая глаз.
— Как будто ты что-то знаешь! Как будто ты умнее нас!
Вернон побагровел. Его шея раздулась, нависая над воротником рубашки.
— Марш в чулан! И чтобы я тебя не видел до завтра! Никакого ужина!
Гарри не спорил и не оправдывался. Он просто поставил тарелки и пошёл к двери под лестницей. Страх никуда не исчез, но теперь рядом с ним жило упрямое ожидание.
«До завтра меня здесь не будет».
Он вошёл в тесную каморку, пахнущую пылью и старыми ботинками. Щёлкнул замок снаружи — звук, который раньше вызывал тоску, сегодня прозвучал как стартовый выстрел.
Гарри сел на тонкий матрас. Темнота была привычной. Паук, живший в углу, спустился на паутине. Гарри не смахнул его.
— Привет, — шепнул он. — Сегодня я ухожу.
Он не спал. Он ждал.
Снаружи дом затихал. Слышался гул телевизора, потом шум воды в ванной, шаги на лестнице. Храп дяди Вернона, похожий на работу сломанного двигателя. Скрип кровати Дадли.
Полночь. До одиннадцатого дня рождения оставалось одиннадцать дней.
В кармане джинсов лежал знак обещанного выхода — металлический значок с волком.
«Сегодня ночью. В два часа».
Вечером Гарри достал выброшенные Дадли наручные часы, поджал кусочком фольги контакт батарейки и вернул заднюю крышку на место. Теперь они показывали 01:55. Часы спешили на пять минут, но для этой ночи годились.
Гарри встал. Он был одет — спать в одежде было частью плана. Старые джинсы, растянутая футболка, кроссовки, которые он почистил влажной тряпкой.
Он оглядел чулан. Свой мир на протяжении десяти лет.
Здесь не было ничего, что стоило бы забрать. Старые учебники Дадли? Сломанные игрушки? Рваные носки?
Его взгляд упал на полку. Там, среди мусора, лежал маленький предмет. Оловянный солдатик. У него не было одной ноги, краска облупилась, мундир стал серым.
Гарри нашёл его три года назад в парке, в песочнице. Кто-то забыл. Гарри спрятал его, принёс домой, отмыл. Это была его единственная личная вещь. Не обноски Дадли, не хозяйственная утварь. Его.
Солдатик стоял на одной ноге, но держал ружьё прямо. Он не сдавался.
Гарри взял его. Холодный металл лёг в ладонь.
— Ты идёшь со мной, — прошептал мальчик.
Он сунул солдатика в карман, рядом со значком.
02:00.
Дом спал. Тишина была густой, ватной.
Вдруг — тихий щелчок. Не громкий лязг засова, к которому привык Гарри. А мягкий, металлический звук, словно кто-то аккуратно работал с механизмом.
Гарри замер, прижавшись к стене. Сердце забилось в горле.
Дверь чулана дрогнула и приоткрылась.
В проёме стояла тень. Высокая, чёрная.
Свет уличного фонаря, пробивавшийся через узкое окошко над дверью, упал на лицо вошедшего.
Джонатан.
Он выглядел так же, как и всегда. Спокойный. Собранный. Одетый в тёмное, с перчатками на руках. В правой руке он держал странный инструмент — тонкую отмычку.
— Готов? — спросил Джон едва слышным шёпотом.
— Да, — ответил Гарри так же тихо.
Джон кивнул. Он не улыбнулся, не спросил «как ты?». Он работал.
Мужчина отступил, давая Гарри выйти. Мальчик шагнул в коридор. Половица предательски скрипнула.
Гарри замер, втянув голову в плечи. Сверху, со второго этажа, донёсся всхрап Вернона, но ритм храпа не изменился.
Джон положил руку на плечо Гарри. Тяжёлую, тёплую руку. Сжал. Это был жест не утешения, а контроля. «Я здесь. Я держу ситуацию».
Они двинулись к входной двери. Джон двигался бесшумно, перекатываясь с пятки на носок. Гарри старался подражать ему, ступая след в след.
Замок входной двери был открыт заранее. Джон просто нажал на ручку.
Ночной воздух ударил в лицо прохладой и запахом мокрого асфальта. Свобода.
Они вышли на крыльцо. Джон аккуратно прикрыл дверь, не давая язычку замка щёлкнуть.
Улица была пуста. Фонари горели тусклым оранжевым светом, отбрасывая длинные тени от деревьев и машин.
Джон остановился, не сходя с крыльца, и проверил улицу. Людей не было. Под припаркованной напротив машиной блеснули два зелёных глаза: полосатый кот сидел совершенно неподвижно и смотрел на Гарри.
— Видишь кота? — шепнул Джон.
Гарри кивнул.
— Не бойся его. Просто запомни: нас увидели.
Они спустились с крыльца и пошли по газону, где трава глушила шаги. У калитки Гарри внезапно остановился. Воздух стал плотным, как перед грозой. Уличный фонарь мигнул, а по мокрому бордюру на секунду пробежал серебристый узор.
Джон не понимал природы явления, но оно слишком походило на сработавшую сигнализацию.
— Возможно, после этого они узнают, что ты ушёл, — сказал он. — Ты ещё можешь вернуться.
Гарри посмотрел на тёмное окно чулана. Затем сам переступил невидимую границу.
Серебряный узор погас. Кот выскочил из-под машины и помчался прочь, к Магнолиевой аллее.
— Кто-то мог получить сигнал, — сказал Джон. — Идём.
Они прошли два дома, не ускоряя шага, и свернули за угол. Там стоял неприметный серый «Форд» с холодным двигателем. «Ягуар» остался в Сохо: слишком заметный автомобиль не годился для этой ночи.
Джон открыл заднюю дверь.
— Вниз. На пол за передним сиденьем. Пока не выедем из района.
Гарри залез в машину и свернулся калачиком в ногах заднего сиденья. Здесь пахло кожей и слабым ароматом табака. Запахом взрослого мира.
Джон сел за руль. Машина плавно тронулась.
Гарри лежал на полу, глядя на проплывающие мимо верхушки фонарных столбов в окне.
Он уехал.
Он действительно уехал.
Чулан остался пустым. Дядя Вернон утром будет орать. Тётя Петунья, возможно, даже обрадуется. Дадли лишится боксёрской груши.
А он?
Гарри сунул руку в карман. Пальцы нащупали оловянного солдатика. Тот был тёплым.
— Вставай. — Голос Джона вывел его из оцепенения.
Гарри поднялся, сел на сиденье. Они уже выехали на шоссе. Огни Литтл-Уингинга остались позади, превратившись в размытое оранжевое пятно.
Джон смотрел на дорогу, то и дело проверяя зеркало заднего вида.
— Хвоста нет, — сказал он, скорее себе, чем мальчику.
— Кот следил за мной? — спросил Гарри.
— Возможно. Он ждал у дома и ушёл сразу после вспышки.
— К кому он побежал?
— Не знаю.
— Почему?
Джон помолчал.
— Потому что кто-то считает тебя важным и не объясняет, почему.
— Я не вещь, — тихо сказал Гарри.
Джон посмотрел на него в зеркало. В его глазах мелькнуло что-то… уважение?
— Правильно. Ты не вещь. И я не стану обещать свободу, пока мы даже не знаем, кто нас ищет.
Свобода. Слово звучало странно. Огромно. Пугающе.
— Куда мы едем?
— В первую точку. Там нас ждёт врач. После осмотра сменим одежду и машину.
— А потом?
— Потом ты выспишься. Остальное решим утром.
Джон достал из кармана плитку шоколада. Протянул Гарри назад, не оборачиваясь.
— Ешь. Ты давно не ужинал.
Гарри взял шоколад. Развернул фольгу. Откусил. Вкус был потрясающим. Сладким, густым. Вкусом свободы.
Он ел и смотрел в окно. Мир проносился мимо. Тёмные поля, редкие огни ферм, знаки на дороге.
Гарри ехал в неизвестность с человеком, который умел открывать замки и, в отличие от большинства взрослых, отвечал на вопросы.
Облегчение накатывало волнами, а вслед за ним приходил страх. Он оставил чулан по собственной воле, но ещё не знал, куда попадёт и можно ли верить обещаниям Джона.
— До твоего дня рождения одиннадцать дней, — сказал Джон, глядя на дорогу. — Шоколад считай авансом.
— Откуда вы знаете?
— Солиситор проверил документы Дурслей.
Гарри кивнул и спрятал оставшуюся половину плитки в обёртку — на потом. Через несколько минут впереди показались огни восточного Лондона.
Старая жизнь не закончилась одним поворотом ключа. Она ещё догонит их полицией, письмами, людьми в мантиях и привычками, которые нельзя оставить в чулане. Но первый выбор Гарри уже сделал сам.
