Гравитация не торгуется и векселей не берёт.
Джон падал.
Ветер рвал полы пиджака и свистел в ушах, заглушая ночной Нью-Йорк. Перед глазами ещё стояло лицо Уинстона — спокойное, почти печальное. Вспышки выстрелов. Удары в грудь — один, второй. Бронеподкладка костюма их удержала, но рёбра взвыли тупой болью. А потом — пустота под ногами.
Крыша «Континенталя» уходила вверх и превращалась в светящуюся точку. Внизу ждал асфальт. Конец пути. Excommunicado. Жизнь, которую оценили в четырнадцать миллионов долларов, должна была кончиться грязным пятном на мостовой.
Джон закрыл глаза. Он не боялся. Страх остался где-то далеко, в той жизни, где была Хелен, где был щенок, где была надежда на покой. Сейчас он только устал. Так устаёт человек, который бежал слишком долго и наконец перестал искать следующий выход.
«Хелен».
Её имя прозвучало в голове не как крик, а как выдох. Последняя мысль перед ударом.
Он ждал боли. Хруста костей, темноты, небытия.
Удар оказался неправильным. Вместо бетона тело врезалось во что-то вязкое, ледяное и текучее — как в воду с огромной высоты, только эта вода сжала его со всех сторон. Воздух из лёгких выбило разом. Холод прошёл сквозь одежду и кожу без задержки; пальцы, зубы и старые шрамы заболели одновременно.
Пространство скрутилось, и Джона с тошнотворным рывком потащило назад — сквозь узкую трубу, сквозь игольное ушко. Он слышал шёпот — тысячи голосов сливались в один монотонный гул, и ни одного слова было не разобрать.
Тьма сгустилась, стала осязаемой и навалилась на грудь тяжелее гравитации — раздавить, расщепить, стереть само существование Джонатана Уика. А потом его выплюнуло.
Его всё-таки ударило — плашмя, в ледяную жижу. Джон лежал ничком у стены, щекой на каменном выступе, и только поэтому рот и нос остались над водой. Поток глубиной по щиколотку журчал под плечом. Он втянул воздух, и лёгкие обожгло. Нью-Йорк пах бензином и горячим асфальтом. Здесь пахло сыростью, гнилью, старым кирпичом и чем-то металлическим, вроде озона после грозы.
Джон пошевелился, и боль откликнулась сразу в груди, в боку и в плече. Под бронеподкладкой костюма наливались ушибы, а справа ткань разошлась: одна пуля прошла по касательной и рассекла бок. Рёбра, может быть, треснули. Левое плечо слушалось плохо, хотя сустав, похоже, остался на месте. На левой кисти размокла повязка, и свежую культю там, где ещё недавно был безымянный палец, жгло грязной водой. Палец Джон отрезал сам — им и расплатился.
Он перекатился на спину, и правая рука сама зашарила у пояса. Оружия не было: пистолет он отдал ещё до разговора на крыше.
Потом сел, привалившись к склизкой стене. Темнота стояла почти полная, только сверху, сквозь частые прутья решётки, сочился слабый свет. Сводчатый туннель, старая кладка, мох и слизь. Коллектор.
Джон попробовал выровнять дыхание. Вдох — на четыре счёта. На третьем бок прострелило, и пришлось выдохнуть раньше. Он переждал, прижав ладонь к рёбрам, и попробовал снова, осторожнее.
Сшитый на заказ костюм превратился в лохмотья: спина разодрана, ткань пропиталась водой и кровью. Но внутренний карман уцелел, и пальцы нащупали под клапаном холодный металл. Монета Правления — такими в его мире рассчитывались за услуги, которых не купишь за наличные. Рядом, приколотый под отворотом, — старый эмалевый значок с волком: отколотый кончик уха, булавка, однажды починенная медной проволокой. Ни для кого, кроме него, он ничего не стоил. Джон носил его так давно, что замечал, только когда булавка колола пальцы.
Джон задержал руку на монете. За лечение ещё было чем заплатить — если он найдёт врача.
Встать с первого раза не вышло. Ноги подогнулись, свод качнулся, грозя опрокинуть его обратно в поток. Джон упёрся правой ладонью в стену, сдирая мох с холодного кирпича.
«Вставай, Джонатан. Вставай».
Со второго раза получилось. Вода плеснула под дорогими туфлями, и эхо покатилось по туннелю.
Ни гула метро под ногами, ни сирен — только капель и крысиная возня. Нью-Йорк так не молчит. Джон двинулся против течения, навстречу слабому сквозняку, не отрывая ладони от стены: справа резало на вдохе, левое плечо не поднималось выше груди, на поворотах кружилась голова. Туннель петлял и ветвился, и он всякий раз выбирал ход, который шёл вверх. Кладка становилась старше и грубее — викторианская. Такие своды он видел в Лондоне, когда изучал подземные подходы к одному из старых кварталов. «Лондон?» Нелепость: он упал с крыши в Нью-Йорке, а между этими городами лежал океан. Но сверху тянуло дизельным выхлопом и табачным дымом, и пахло это Старым Светом.
Впереди посветлело. Вертикальная шахта, ржавые скобы, а наверху чугунный люк, сквозь отверстия в котором пробивался жёлтый свет уличного фонаря. Метров пять, два десятка скоб — и на каждой держать вес одной правой.
Джон вытер ладонь об остатки брюк и взялся левой за нижнюю скобу. Повязку натянуло, пальцы разжались сами. Приступ кашля развёл рёбра в стороны; он переждал его, уткнувшись лбом в мокрое железо. «Одна скоба за раз».
Он полез: толкался ногами, держался правой, а левой только ловил равновесие, оберегая плечо и кисть. Ржавчина крошилась под пальцами и впивалась в кожу, сверху капало за воротник. У самого люка Джон упёрся в крышку здоровым плечом. Чугун со скрежетом подался.
Джон выбрался на брусчатку и остался лежать на спине, подставив лицо дождю. Неба не было — только низкие тучи, подсвеченные оранжевым заревом города. Моросило мелко и холодно.
Потом заставил себя сесть, а там и встать. Узкий переулок между глухими кирпичными стенами, мусорные баки, пожарная лестница, в конце — улица. Его шатало: кровопотеря брала своё. Пальцы по привычке полезли в нагрудный карман за телефоном — карта, время, хоть что-нибудь — и нашли мокрую подкладку. Телефон остался где-то между Нью-Йорком и коллектором. Нужны были крыша, бинты и понимание, где он.
До угла он добрался, держась тени и пережидая за баками, когда ноги переставали слушаться. Улица спала. Редкие фонари, тёмные окна контор, у тротуара машины: квадратная «Сьерра», крохотный «Мини», чёрный кэб старой модели — такие Джон в последний раз видел на дорогах лет двадцать назад. Ни одной обтекаемой линии, ни одной светодиодной фары. И телефонная будка — красная, облезлая, без пары стёкол.
Дверь будки скрипнула. Внутри пахло холодным табаком. На полке под аппаратом лежала газета — края размокли, но шапка читалась: THE DAILY TELEGRAPH. Под ней стояла дата.
1 июля 1991 года.
Джон смотрел на цифры и ждал, что они поплывут: от такой кровопотери плывёт всё. Цифры стояли.
Под растрёпанным телефонным справочником лежал карандаш — короткий, остро заточенный, забытый кем-то у аппарата. Джон сунул его во внутренний карман.
Через пустую раму было слышно радио. Таксист в кэбе у обочины спал, запрокинув голову, а приёмник работал. Пропищал сигнал точного времени, и диктор начал:
— Говорит Лондон. Новости Би-би-си. Сегодня, в понедельник, первого июля, руководители стран Варшавского договора соберутся в Праге, чтобы подписать протокол о его роспуске…
Джон выдохнул, и рёбра отозвались болью: он не дышал с первого писка. Девяносто первый. Двадцать восемь лет назад. Он сложил газету и вернул на полку. Руки, к его удивлению, не дрожали.
Где-то сейчас жил двадцатишестилетний Джардани Йованович — так Джона звали в детстве, — и его знала Директор, растившая его у Руска Рома. К старым знакомым идти было нельзя: любой из них мог знать и того, молодого. Монета из будущего здесь могла стать уликой — показывать её стоило только в крайнем случае.
Сначала — дожить до утра, а для этого нужен врач. В больнице задают вопросы; нужен кто-то, кто умеет шить и молчать.
Джон знал Лондон. Он работал здесь… будет работать. Память подбрасывала адреса и имена, и почти все они сейчас были бесполезны или опасны. Кроме «Синей лагуны» — старого джаз-клуба в Сохо. Через пятнадцать лет его самого будут шить в подвале этого клуба, и новый хозяин подвала, затягивая узел, похвастает, что тех, кого нельзя везти в больницу, тут шьют с конца восьмидесятых, а ночной стук не меняли ни разу.
Дорога заняла около часа. Дважды Джон пережидал в тёмных подъездах, прижимая ладонь к боку, пока звон в ушах не сменялся шумом дождя. В третий раз обнаружил себя на одном колене и не смог вспомнить, как опустился.
К четырём он добрался до Сохо. Небо над крышами начинало сереть, но район ещё не лёг: женщины в дверных проёмах, дилер, подпиравший стену, пьяные из закрывающихся клубов. На человека в изодранном костюме, мокром от воды и крови, никто не посмотрел дважды. Такие неприятности здесь обходили стороной.
Нужная дверь нашлась в тупиковом переулке — чёрная, служебная, без вывески. Из-за стены глухо бил бас. Джон постучал: два быстрых, пауза, один тяжёлый.
С лязгом отъехала заслонка. В щели показались красные от недосыпа глаза, пахнуло дешёвым пивом.
— Чего тебе? — Голос был хриплый, с сильным выговором кокни.
— Мне нужен Док, — ровно сказал Джон, хотя каждое слово отдавалось в груди.
— Нет здесь никакого Дока. Проваливай, пока ноги целы.
Заслонка поехала обратно, но Джон уже выхватил карандаш и вогнал остриё в щель между рамой и заслонкой. Бок отозвался резкой болью. Тут же, не давая вышибале опомниться, он ударил основанием правой ладони в дверь напротив замка. Трухлявый косяк хрустнул.
Дверь подалась внутрь. Вышибала, здоровенный детина с татуировкой на шее, попятился в тускло освещённый коридор и схватился за нож на поясе. Джон выдернул карандаш из щели; теперь тот торчал из кулака остриём вперёд.
— Ты труп, приятель…
Джон шагнул через порог и поднял левую руку. Между пальцами, рядом с повязкой на месте безымянного, блеснула монета. Вышибала замер. Джона он не знал. Знак — знал.
— Кто ты такой? — Нож в его руке развернулся остриём к полу.
— Клиент. Мне нужен врач. Сейчас.
Громила сглотнул, перевёл взгляд с монеты на серое лицо Джона и отступил от прохода.
— В подвале, — буркнул он. — Старик Вонг. Был когда-то хирургом. Теперь латает бойцов — иногда двуногих, иногда четвероногих.
Только тогда Джон убрал карандаш во внутренний карман. Монету прятать не стал.
Крутая деревянная лестница вела в подвал, пропахший антисептиком, псиной и кровью. Под гудящей люминесцентной лампой стоял металлический стол, на нём спал питбуль с разорванным, только что зашитым ухом. Рядом на табурете сидел Вонг — маленький сухой старик в грязном халате — и курил трубку.
Когда Джон вошёл, старик даже не обернулся.
— Закрыто. Приходи завтра.
— У меня нет завтра.
Джон положил монету на стол. В тесном подвале звон золота о металл вышел неожиданно громким.
Вонг развернулся на табурете. Посмотрел на монету, потом на Джона. Взял золотой диск, повертел под лампой — свет лёг на глубокий рельеф, на мелкие буквы девиза, Ex Unitate Vires, — и, щурясь сквозь дым, попробовал на зуб.
— Знак знакомый, а чеканка — нет, — проскрипел он. — И год — MMI. Две тысячи первый. Это что, шутка?
— Это золото.
Вонг взвесил монету на ладони и перевёл взгляд на левую руку Джона — на мокрую повязку там, где не хватало пальца.
— Такие не теряют, — сказал он. — Такие отдают в залог. — Он вытряхнул пепел из трубки в жестяную чашку. — Что тебе нужно?
— Залатать. Без вопросов и без записей. Монета — залог: оценишь, назовёшь цену лечения. Заработаю, расплачусь наличными — вернёшь.
Вонг задумчиво потёр подбородок ребром монеты.
— Смотреть её будет оценщик с Хаттон-Гарден. До расчёта оригинал полежит у него.
Джон смотрел на золото в чужих пальцах. Отдавать улику из будущего было плохо. Истечь кровью в чужом времени — хуже. Другого у него не было.
— Согласен.
— Садись. — Старик кивнул на стул с потрескавшейся виниловой обивкой и сдвинул подстилку со спящим питбулем на дальний край стола.
Он срезал мокрую рубашку, долго слушал лёгкие спереди и со спины, простучал рёбра, промял живот.
— Пневмоторакса не слышу, — сказал Вонг. — Ничего это не значит. Задышишь хуже или живот затвердеет — повезу в больницу, и плевать на вопросы.
Капельница, укол от столбняка, лидокаин — его Вонг не жалел, но глушит он только края боли. Старик работал быстро и молча: зашил бок, вычистил разодранную спину, перевязал культю заново, вколол антибиотик и выложил на стол таблетки на пять дней.
Два часа Джон просидел, вцепившись правой рукой в край стула и глядя в одну точку на стене. Пот прочерчивал светлые дорожки в грязи на висках. Он не издал ни звука.
— Ты крепкий, — заметил Вонг, обрезая нитку последнего шва. — С такой кровопотерей многие отключаются. Американец. Военный? Наёмник?
— Никто, — ответил Джон.
Он попробовал встать. Подвал качнулся и на место не вернулся; колени подогнулись, и Вонг успел перехватить его за здоровое плечо и усадить обратно.
— Мне нужна одежда, — сказал Джон, когда пол перестал плыть. — И место, где переждать несколько дней.
— В подсобке раскладушка, — буркнул старик. — Одежду найду. От сына осталась… он был твоего роста.
Джон не спросил о сыне. Вонг уже отвернулся к инструментам.
До каморки, заваленной коробками с бинтами и просроченными лекарствами, Джон добрался, держась за стену. Раскладушка скрипнула и прогнулась под ним. Колючее одеяло пахло пылью и антисептиком.
За фанерной перегородкой сопел питбуль — шумно, с присвистом и короткими всхрапами, будто и во сне кого-то догонял. Джон лежал с закрытыми глазами и слушал. Его собственный пёс сопел точно так же. Он ждал Джона у Харона, за стойкой нью-йоркского «Континенталя», в двадцати восьми годах отсюда.
Потом за той же перегородкой заскрипел телефонный диск — цифра за цифрой, с долгим треском на возврате. Вонг заговорил вполголоса:
— Хаттон-Гарден? Есть вещь. Нет, не по телефону.
Джон открыл глаза. Монета уходила дальше, в чужие руки, а у него не было сил даже приподняться на локте. Веки опустились сами, и Джон провалился в сон без сновидений.