Суррей, Литтл-Уингинг. 14 июля 1991 года.
В Литтл-Уингинге даже газоны стригли по одной линейке. Было воскресенье: на подъездных дорожках мыли машины, где-то за крышами стрекотала газонокосилка, и жёлтый кирпич одинаковых домов грелся на полуденном солнце.
Джон сидел за рулём чёрного «Ягуара» на углу Магнолиевой аллеи и Тисовой улицы. Машину Эванс выдал на один выезд, костюм — из клубного запаса, в долг. Кожаная куртка сына Вонга лежала в багажнике.
Должник, мелкий аферист, решивший, что Сохо можно обмануть на пару тысяч фунтов, оказался предсказуемым. Такие далеко не бегают — до первого городка с электричкой на Ватерлоо. Джон час смотрел на его дом, увидел, как тот перекладывает конверт из кабинета под запасное колесо в гараже, и встретил его у задней калитки. Назвал сумму и место тайника.
— Под колесом? — Должник облизнул губы. — Вы что, следили?
— Час.
Деньги нашлись без единого удара. Обошлось и без страшных историй — в девяносто первом году их о Джоне ещё не рассказывали. Конверт лежал в бардачке.
Джон уже повернул ключ зажигания, когда из-за гаражей через дорогу донёсся короткий вскрик, а следом — смех.
Он заглушил мотор и вышел. Асфальт прогрелся так, что жар шёл сквозь тонкие подошвы туфель. Джон прислонился к капоту и закурил, чиркнув спичкой из клубного коробка — чёрного, с золотыми тузом и валетом. Шофёр ждёт хозяина и скучает: на такого в пригороде второй раз не смотрят.
За гаражами начинался парк. Из окон площадку загораживала живая изгородь, а с угла, сквозь широкий служебный въезд, она была видна вся. Пятеро мальчишек гоняли кого-то вдоль бетонной стены. Двое держались по краям и отрезали путь к парковой дорожке, остальные теснили загнанного в угол между стеной и забором.
Джон остался у капота. Вчера в Сохо выли сирены, а здесь, по словам Эванса, полицию вызывали из-за нестриженого газона.
Между чужими плечами он наконец разглядел мальчика: худой, в футболке, рукава которой доходили ему до локтей, чёрные волосы торчком, круглые очки перемотаны скотчем на переносице.
— Что, Гарри Поттер, некуда бежать? — крикнул самый крупный, коротко стриженный блондин и оглянулся на приятелей: смеются ли.
Мальчик не ответил и на помощь не позвал. Стоял, прижавшись лопатками к бетону, и следил за руками блондина, почти не моргая. Потом сжал кулаки и тут же разжал, будто одёрнул себя.
Блондин шагнул вперёд и ударил его в живот. Гарри согнулся, хватая ртом воздух, но устоял.
— Бей его, Большой Ди! — заорал кто-то из свиты.
Тощий мальчишка с другого края пнул Гарри в бок. После второго удара тот всё-таки рухнул. Локти он прижал к вискам ещё до того, как коснулся земли. Джон не поверил бы, что мальчик закрывается так впервые.
Крышка металлического бака за спиной блондина вдруг сорвалась с крепления и грохнула о стену. Ветра не было. Мальчишки шарахнулись. Гарри уставился на бак так же растерянно, как они.
Джон бросил сигарету и придавил её каблуком.
Улицу он перешёл не торопясь: свежий шов на боку спешки не любил, а из сорока восьми часов без драк, которые вчера назначил Вонг, не прошло и половины. Перед ним были дети. Всё, что Джон умел, здесь не годилось.
Блондин уже заносил ногу.
— Хватит.
Сказано было негромко. Мальчишки всё равно обернулись разом.
Блондин задрал голову. Взгляд его прошёлся по незнакомцу снизу вверх — чёрный костюм, волосы до плеч, борода, белый рубец над правой бровью — и метнулся к приятелям.
— Ты кто такой? — Голос вышел громче, чем требовалось. — Вали отсюда, дядя. Это не твоё дело.
Джон шагнул вперёд, и блондин попятился. Теперь между ним и Гарри стоял чужой взрослый, а проход к служебному въезду оставался свободным.
— Уходи, — сказал Джон.
Тощий выдернул из кармана перочинный нож и выставил перед собой.
— Эй, мистер, вы чего? Мы тут играем.
Джон посмотрел на нож, потом на руку, которая его держала. Рука дрожала.
— Это не игрушка.
Тощий ткнул ножом вперёд — больше для острастки, чем всерьёз. Джон перехватил его запястье правой рукой и увёл лезвие в сторону. Короткий нажим — пальцы разжались. Нож он поймал левой, оберегая перевязанную кисть, и сразу отпустил мальчишку. Тот отскочил, бледный и целый, и затряс пальцами.
Джон отступил на шаг.
— Пошли, — сипло сказал блондин. — Он псих.
Мальчишки попятились, потом развернулись и побежали. Топот кроссовок стих за поворотом.
Гарри поднимался с земли — сначала на колени, потом, упираясь ладонью в стену, на ноги. Поправил очки, отряхнул джинсы. На скуле у него наливался синяк, губа была разбита. Ближе он не подошёл. Смотрел то на лицо Джона, то на его руки — на нож.
Так когда-то проверял взрослых сам Джон: в приюте, потом в таборе Руска Рома, куда его забрали мальчишкой.
Он сложил лезвие. В асфальт служебного въезда была вделана решётка водостока, и Джон уронил нож между прутьями. Где-то внизу звякнуло.
— Это Пирса, — сказал Гарри.
— Был.
У Гарри дёрнулся уголок рта — и он тут же сморщился: смеяться разбитой губой было больно.
— Он им всему классу хвастался.
— Ты цел? — спросил Джон.
Гарри потрогал губу.
— Да.
— Тебе больно.
— Мне всё равно, — огрызнулся он.
— Не похоже.
Джон показал взглядом на руку, которой Гарри держался за бок. Гарри вскинул голову, солнце блеснуло в стёклах очков.
— А что мне делать? Плакать? Звать мамочку? У меня её нет.
Он осёкся и уставился на свои кроссовки.
Джон помолчал. Потом достал из нагрудного кармана платок — белый, сложенный уголком ещё в клубе — и протянул, не подходя ближе.
— Держи.
Гарри посмотрел на платок, потом на сбитые костяшки руки, которая его держала. Взял и прижал к губе. Ткань тут же пошла красными пятнами.
— Тошнит? В глазах двоится?
— Нет.
— Врач нужен?
Гарри отступил ещё на полшага, стоптанные кроссовки шаркнули по бетону.
— Нет. Тогда Дурсли узнают.
— Если голова заболит сильнее или стошнит — иди в любой магазин и проси вызвать скорую.
— Вы кто? — спросил Гарри. — Вы не из полиции. И не из школы.
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что пятеро на одного — это плохая математика.
Гарри фыркнул.
— Для Дурслей это нормальная математика. Я — один. Их — всегда больше.
— Дурсли?
— Дадли Дурсль, тот, большой. Двоюродный. Я у них живу. — Гарри скривился, и губа снова закровила. — А Пирс — его лучший друг.
Джон промолчал. Гарри вздёрнул подбородок.
— Хотите нажаловаться? Тисовая, дом четыре. Идите. Тётя всё равно поверит Дадли. — Он помолчал и добавил тише: — Только не ходите, ладно?
— Не пойду.
Гарри смотрел туда, куда убежали мальчишки, и комкал в кулаке платок. На пустой дорожке ещё висела пыль.
— Ты хочешь их ударить? — спросил Джон.
Гарри замер, как пойманный с поличным.
— Мне нельзя.
— Накажут?
— Не в этом дело. — Он покосился на окна ближайших домов и понизил голос. — Когда я злюсь, бывают… странные вещи.
Джон посмотрел на бак. Крышка так и валялась у стены, помятая с одного края.
— Это не я! — выпалил Гарри. — Я её не трогал!
— Знаю. Ты лежал на земле.
Гарри открыл рот и закрыл. К такому ответу он, похоже, не готовился.
Джон видел, как сорвалась крышка. Помнил он и ледяную жижу коллектора, куда две недели назад упал с нью-йоркской крыши. После такого падения не ему было спорить о том, чего не бывает.
— Значит, уходи раньше, чем разозлишься, — сказал он. — Проверять не надо.
— А вы кто такой? — снова спросил Гарри. На этот раз он подался вперёд.
Джон вытянул из правого рукава карандаш. Гарри уставился на его руку.
— У вас карандаш в рукаве?
— Привычка.
Потом выдвинул из клубного коробка лоток, ссыпал спички в карман пиджака и на чистой стороне картона вывел код Лондона, а под ним — номер будки напротив проезда к «Блэк Джеку». Цифры с таблички над её диском он выучил вчера, пока стоял там с трубкой у уха. Писал крупно, с нажимом. Номер вёл к клубу Эванса, но другого телефона мальчику никто бы не дал. Гарри следил за грифелем и беззвучно шевелил губами.
— Правильно, — сказал он и показал на карман со спичками. — А то скажут, что я дом поджечь хотел.
Джон протянул ему коробок.
— Это номер телефонной будки в Лондоне. С восьми до десяти вечера я рядом с ней.
— Вы что, живёте в будке?
— Нет. Но буду там каждый вечер.
— Каждый вечер? — переспросил Гарри.
— Каждый.
В приюте один взрослый сказал маленькому Джардани: «Я приду». Два месяца Джардани каждый вечер стоял у окна. Взрослый так и не пришёл.
— А если я не позвоню?
— Значит, не позвонишь.
Гарри сунул коробок в карман и прижал сверху ладонью.
— Меня зовут Джонатан.
— Я… я Гарри. Гарри Поттер.
— Я знаю.
Он показал на широкую парковую дорожку. У качелей разговаривали двое взрослых, вокруг них кружил на трёхколёсном велосипеде малыш.
— Иди туда. Домой я за тобой не пойду. Уеду, когда увижу, что ты не один.
Гарри посмотрел на дорожку, потом на Джона — и пошёл. У качелей он остановился в двух шагах от взрослых и обернулся. Только тогда Джон повернул к машине.
Гарри смотрел, как человек в чёрном садится в «Ягуар» — настоящий, Дадли лопнул бы от зависти. Машина тронулась мягко, без рывка, и скрылась за поворотом на Тисовую. Уехал, как обещал.
Губа ещё кровоточила, бок ныл. Гарри потрогал коробок сквозь ткань кармана. Перед домом надо будет переложить его в носок, под резинку: туда тётя Петунья не заглядывала. Цифры он и так уже знал наизусть.
Человек даже не спросил, чем он разозлил Дадли. Все всегда спрашивали: и учительница, и тётя Петунья — та ещё и сама отвечала.
И имя знал. Гарри не сразу сообразил откуда, а потом вспомнил: Дадли же орал на весь парк.
Взрослые просто так ничего не делают. Даже миссис Фигг за сухой кекс потом час показывала альбом с кошками.
С платком было сложнее. Гарри развернул его чистой стороной и снова прижал к губе. Спасибо он так и не сказал.
Звонить он пока не собирался.
На повороте к Тисовой улице, в густой тени под табличкой с её названием, сидела полосатая кошка. Тёмные отметины вокруг глаз складывались в ровные квадраты, точь-в-точь оправа очков. Мимо пробежали дети с мячом — она даже ухом не повела, а «Ягуар» проводила, повернув голову.
Дом номер четыре Джон нашёл сразу: ровный газон, вымытая машина у гаража, белый тюль на окнах. В окне первого этажа дёрнулась занавеска. Джон не сбавил хода, объехал квартал и вернулся к перекрёстку.
Кошка сидела на прежнем месте. Теперь она смотрела прямо в лобовое стекло, не мигая, — так смотрят, когда запоминают номер машины.
Джон остановился у бордюра, достал блокнот и записал: «Полосатая кошка. Повторное наблюдение».
Кошка подождала, пока он закончит.
До восьми нужно было сдать Эвансу деньги и машину и встать у будки. Джон включил радио. Играли «Queen», «The Show Must Go On». Он узнал песню с первых тактов и прибавил громкость.
В зеркале заднего вида кошка сидела у таблички, пока «Ягуар» не свернул за угол.