В первых числах февраля, когда мороз ослаб, отпустил и над деревней повисли те особенные предобеденные часы, в которые зима словно делает короткую передышку, прежде чем снова взяться за дело, у въезда в Глухие Буераки опять появилась та самая невзрачная, некогда синяя машина с надписью «Народный целитель А. Жук».
Только на этот раз — не одна.
Следом за ней, мелко подпрыгивая на ухабах, ехал второй автомобиль — «уазик», служивший когда-то то ли в милиции, то ли в райздравотделе. Теперь это был явный пенсионер: с оторванным боковым зеркалом и слабым голосом мотора. На дверце «уазика» от руки, краской такой же не первой свежести, было выведено: «Соколов В. И. Услуги населению». О каких именно услугах шла речь, стыдливо умалчивалось.
Машины остановились посреди деревенской улицы — там, где ровно две недели назад впервые застопорилась беспокойная карьера Аркадия Прохоровича Жука.
Дед Митрич, как и в прошлый раз, сидел на завалинке. На этот раз с двумя трубками: одной набитой, другой готовой к набивке. Старик, увидев первую же из приближающихся машин, сразу понял, что разговор предстоит долгий.
— Шакалы, — спокойно констатировал дед, имея в виду уже не одного Жука, а всю прибывшую делегацию.
Из первой машины вылез сам Жук. На голове у Аркадия Прохоровича в этот раз была не кепка, а — видимо, после памятного происшествия — прочно надвинутая на брови ушанка из искусственной норки, плотно завязанная под подбородком на два узла. Жук поправил шапку, оглядел улицу, перехватил поудобнее свой старый чёрный портфель под мышкой и приосанился. На лице у народного целителя было выражение человека, который пришёл не спрашивать, а инспектировать.
Из «уазика» выбрались двое.
Первый — высокий, костлявый, с длинным носом и светлым, почти белым галстуком, торчавшим из-под полы тулупа. Звали его Соколов В. И. На щеке у Соколова белел шрам: кто-то в далёком детстве нарисовал его шилом. Сейчас на морозе этот шрам был особенно хорошо виден.
Второй — низкий, толстенький, в круглых очках, сидевших на его носу с такой тоскливой неуверенностью, словно они давно мечтали съехать и поселиться у кого-нибудь поприличнее. Этого звали Кречетов И. С. По специальности, как сообщат им потом в облздраве, оба числились «специалистами по проверке частной немедицинской практики». То есть людьми, которые приезжают к человеку, никогда никаких лицензий не просившему, и спрашивают: «А почему у вас лицензии нет?». Профессия эта в Калужской области в те годы переживала свой осенний расцвет.
Жук повёл рукой в сторону третьей от въезда избы.
— Вон та, господа, — деловито пояснил Аркадий Прохорович. — Где петух у плетня. Северус Северыч, или как там его по бумажке, а если по делу — то ровно вот в этой избе и находится искомый объект. Я от него тут в прошлый раз лично приватно слышал прямое признание в безлицензированной деятельности. Прямое. Слово в слово.
— Ну так и пойдёмте, — лениво произнёс Соколов. — Чего время-то теряем.
Делегация двинулась.
Снейп в этот час, разумеется, был в избе. И, разумеется, услышал во дворе шаги ещё за полминуты до того, как кто-то успел постучать. Бывший зельевар отложил пестик, аккуратно вытер руки о висевшее у печи полотенце и не торопясь вышел на крыльцо.
На крыльце Снейп предстал перед делегацией в своём совершенно обыденном виде: чёрная мантия, под ней свитер, на ногах — высокие зимние сапоги, в руках — ничего. Лицо у целителя было абсолютно спокойным, без всякого следа удивления или беспокойства. Настолько спокойным, что у шедшего сзади толстенького Кречетова на середине двора ослабли колени, и он, сам не поняв почему, замедлил шаг.
— Северус Северыч, — деловито начал Жук, остановившись у подножия крыльца. — Здравствуйте. Вот, привёз вам, как обещал… ну, в порядке, так сказать, дружеской настойчивости. Соколов Виктор Иванович, инспекция. Кречетов Игорь Семёнович, инспекция. Прибыли по сигналу с мест осмотреть ваш деревенский медпункт. Покажите, пожалуйста, помещение.
Снейп посмотрел на Жука. Потом на Соколова. Потом на Кречетова. Очень спокойно. Очень ровно.
— У меня нет медпункта, — сообщил Снейп.
Жук осклабился.
— Ну вот, — деловито произнёс он, повернувшись к Соколову. — Что я вам говорил? Даже признаваться не желает. То есть медпункт есть, а на бумаге нет. Незаконная практика, господа. Чистейшая. Ни одной справки, ни одной отметки.
— Я не сказал, что медпункт есть, — ровно отозвался Снейп. — Я сказал, что его нет.
— А лечите, — настаивал Жук, — людей. Травите.
— Лечу, — спокойно подтвердил Снейп. — Я лечу у себя дома. Бесплатно. По дружбе.
Снейп выдержал паузу — не пафосную, а просто такую, какая бывает у человека, ждущего, пока собеседник усвоит сказанное.
— А деньги вам кто платит? — попробовал Жук зайти с другого конца.
— Никто, — отозвался Снейп.
— Никто? — Жук недоверчиво поднял бровь.
— Никто, — подтвердил Снейп.
— А почему вас тогда все знают? — Аркадий Прохорович уловил, что разговор пошёл не туда, куда хотелось, и начал повышать голос.
Снейп посмотрел на него поверх своего длинного носа.
— А вас, простите, никто, — без малейшего нажима сообщил Северус.
Соколов за спиной у Жука едва уловимо хмыкнул — хмыкнул так, что Жук этого вроде бы и не услышал, но Соколов всё-таки хмыкнул. Кречетов при этих словах ещё поглубже запахнулся в тулуп. У толстенького с ушами, видимо, были проблемы с холодом.
— Северус Северыч, — Жук попытался придать голосу прежнюю вкрадчивость. — Это не разговор. Я вам как коллега…
— Вы мне не коллега, — отрезал Снейп. — Я вам это уже один раз сообщал. Видимо, недостаточно отчётливо. Сообщаю ещё раз, для протокола, который вы, по-видимому, ведёте: я вам не коллега и никогда им не буду. У меня нет медпункта. У меня нет вывески. У меня нет лицензии. У меня нет клиентской базы. У меня есть деревня, у которой иногда бывают простуды и ушибы, и есть я, у которого для этой деревни иногда находятся травы. Вот и весь юридический состав.
Жук открыл было рот, но Соколов поднял руку.
— Северус Северыч, — деловито произнёс инспектор. — А как вас по паспорту-то?
— Северус Северович Снегирёв, — без малейшей запинки ответил Снейп. — Регистрация, как и положено, в районной администрации. По месту жительства — в этой избе. Проверяйте. Документы в районе. У меня тут — травы.
— А справки на травы? — встрепенулся Жук.
— На траву справок не выдают, — сказал Снейп. — Трава не имеет учётного номера.
— Имеет, — упрямо сообщил Жук. — Если её собирают для продажи.
— Я её, — терпеливо повторил Снейп, — не продаю. Я собираю её для себя. Чтобы заваривать чай. Это, насколько я могу судить, в пределах суверенных прав гражданина Российской Федерации.
Соколов вздохнул. Он ездил с проверками по сельской местности уже лет двадцать и понимал: разговор перешёл в ту фазу, в которой удобнее всего повернуться и уехать. Никаких видимых нарушений у этого высокого худого хозяина не наблюдалось. Никаких вывесок. Никаких прейскурантов. Никаких подсунутых ассистентов в ожидании посетителей.
— Игорь Семёныч, — повернулся Соколов к Кречетову. — Чем тут пахнет, кстати? Не наркотиками?
Кречетов, выполняя профессиональный долг, втянул носом воздух в сторону крыльца. Воздух был совершенно обыкновенный: морозный, дровяной, с лёгким душистым оттенком зверобоя, тянувшимся из приоткрытой двери.
— Не похоже, — буркнул Кречетов.
И вот тут случилось то самое, что Глухие Буераки потом ещё долго пересказывали друг другу, всякий раз сдерживая хохот на полпути.
Кречетов, выполняя профессиональный долг с особой тщательностью, не ограничился носом. Толстенький наклонился к крыльцу и провёл маленькой казённой ложечкой, которую носил во внутреннем кармане специально для подобных случаев, по самому краю ступеньки — там, где сапог Снейпа оставил небольшую полоску прилипшего и затем замёрзшего на дереве снега.
Подцепил эту крошечку.
Поднёс к носу. Понюхал.
Потом для надёжности лизнул.
Замер.
Ещё раз понюхал.
И наконец отвернулся к плетню и принялся плеваться.
Плевался Кречетов долго, аппетитно, по-настоящему. Минуты две. Соколов в это время невозмутимо изучал что-то у себя в блокноте. Жук, не зная, что и делать, переминался с ноги на ногу. Снейп стоял на крыльце с тем же ровным и спокойным выражением лица, с каким начал этот разговор.
— Игорь Семёныч, — нетерпеливо окликнул наконец Соколов. — Ну? Что там?
Кречетов выпрямился. На его лице было выражение, какое бывает у людей, которым только что попало в чай нечто такое, отвкусие чего не перебьёшь даже компотом.
— Виктор Иваныч, — сипло, но серьёзно произнёс Кречетов. — Я вам так скажу. У этого человека, — он кивнул в сторону Снейпа, — нога пахнет ладаном и гадюкой. Я в жизни такого не пробовал. И больше я за ним ничего лизать не буду. Я в район поеду.
— Кто тебя просил лизать? — холодно осведомился Соколов.
— Я по протоколу, — обиделся Кречетов. — В случае подозрения на токсичные вещества — лично проверить. В рамках должностной инструкции.
— Дурак, — ровно резюмировал Соколов.
Жук в это время делал вид, что не имеет к Кречетову никакого отношения.
— Северус Северыч, — деловито вернулся к разговору Соколов, перевернув страничку в блокноте. — На сегодня мы вас, пожалуй, оставим. Замечаний не имею. Лицензии вам не требуются по тем формальным признакам, которые я вижу. Но я вас по-отцовски предупреждаю: к нам в район по вашему адресу поступают сигналы. Уже не один. И если в дальнейшем поступит сигнал в облздрав, а там сидят люди не из района, а из Калуги — там разговор будет другой. Так что вы… подумайте о вывеске. Хотя бы о вывеске. Чтобы у людей в голове сложилось.
— У людей в моей деревне всё в голове сложилось, — спокойно ответил Снейп.
— Я не про вашу деревню, — терпеливо пояснил Соколов. — Я про область. До свидания.
Развернулся. Кречетов, всё ещё периодически отплёвываясь, потянулся за ним. Жук, увидев, что инспекция уходит без надлежащего ему результата, попытался задержаться.
— Северус Северыч, — почти жалобно произнёс Аркадий Прохорович. — Может, ещё раз обмозгуем? У нас же с вами…
— Уходите, — не повышая голоса, велел Снейп.
Жук тоже развернулся. Делегация направилась обратно к машинам.
И именно в этот самый момент, на самом выходе со двора, проходя мимо плетня соседней избы, Жук вдруг замер.
На крыльце большой избы — прямо напротив, через улицу — стояла Беллатриса.
Молодая мать вышла в этот час подышать. Сын Славик у неё на руках, в холщовом коконе с серебряной змейкой по краю, спал, припав маленькой щекой к плечу. Беллатриса, не зная о приехавших и не глядя в сторону Снейпова двора, просто стояла у себя на крыльце, придерживая ребёнка одной рукой и поправляя шаль другой. Зимний свет падал на её бледное лицо, на тёмную косу, на плотный кокон со змейкой, и от всего этого силуэта на снегу лежала отчётливая, ни с чем не спутаешь, недеревенская тень.
Жук остановился. Жадно, цепко, в одно мгновение окинул взглядом эту картинку. И, не выдержав, тихонько, чтобы не услышал Соколов, наклонился к Кречетову и прошептал ему в самое ухо:
— А ребёнок-то у этой тётки… без бирки роддома, ты заметил?
— Чего? — сипло переспросил толстенький.
— Бирки нет, — настойчиво повторил Жук. — Запястьице у малыша я вижу — пелёнка чуть отогнулась. Бирки роддомовской нет. Ни одной. А каждый младенец из роддома выписывается с биркой. У меня сестра в Калуге акушерка, я знаю. А у этого — нет. Это, Игорь Семёныч, уже не наша с тобой компетенция. Это дело опеки. Областной службы по охране несовершеннолетних. Это уже совсем другой коленкор. Это, Игорь Семёныч, я тебе говорю, даже интереснее, чем твой Северус.
— Чего ты мне это говоришь? — буркнул Кречетов.
— А того, — Жук выпрямился, — что мы с тобой об этом, Игорь Семёныч, в район пока ничего не пишем. Пишет об этом другой человек. Анонимно. Через обычную почту. Прямо в Калугу. И, я тебя уверяю, на этот сигнал реакция будет другая.
Кречетов на это ничего не ответил. Толстенький уже отплевался и теперь думал только об одном: как бы поскорее сесть в «уазик».
Жук, выйдя со двора, тоже направился к своей машине.
Беллатриса с крыльца, увидев чужие машины во дворе у Снейпа, проводила их взглядом. Только взглядом, без всякого внимания. И, поправив на сыне холщовый кокон, ушла обратно в избу.
Делегация уехала.
Снейп ещё постоял на крыльце. Потом не спеша вернулся в избу, налил себе кружку остывшего чая и медленно, мелкими глотками выпил. На его лице не отразилось ни единой эмоции.
Только в самом конце дня, при свете лампы, бывший зельевар достал из ящика ту самую тетрадь в чёрной потёртой коже. Раскрыл на странице, начатой две недели назад. Под первой записью — той, что про возвращённую в обиход земли кепку, — обмакнул перо и добавил: «День второй. Делегация из района. Без последствий».
Подумал. Подержал перо над строчкой. И ниже, мелко, дописал: «Ожидать донос».
Снейп долго смотрел на эту третью запись.
Потом закрыл тетрадь. Убрал в ящик. Лампу не задул — наоборот, прибавил огня. И, взяв пестик, спокойно вернулся к своей утренней работе с ивовой корой и зверобоем.
В деревне Глухие Буераки в этот вечер никто, кроме самого Снейпа, не подозревал, что через несколько дней в районной почте будет тихонько опущен в ящик плотный конверт без обратного адреса. Куда именно пойдёт этот конверт, как долго будет лежать в чьей-то канцелярской стопке и в чьи руки попадёт в итоге — деревня узнает много позже. И что эта рука, перевернув последнюю страницу, не торопясь, без раздражения и без интереса, просто отложит конверт в одну из своих рабочих папок. Не сегодня. Не на этой неделе. Но отложит.
Дед Митрич, проводив глазами обе уехавшие машины, аккуратно дошёл со своей завалинки до крыльца Снейпа. Поднялся. Постоял. Вытащил трубку.
— Северус, — тихо сказал старик, глядя в окно. — Этот теперь напишет. Не сам, так через кого-нибудь. Но напишет. Помяни моё слово.
— Я знаю, — ровно отозвался Снейп.
— Готов? — спросил дед Митрич.
— Готов, — спокойно сказал Снейп.
— Ну и хорошо, — кивнул старик. — Я тогда пошёл. Ты меня, Северус, — дед Митрич помолчал, — ты меня, если что, спросишь. Я уже в семьдесят втором с такими имел дело. Знаю, как с ними разговаривать.
— Спрошу, — пообещал Снейп.
Дед Митрич спустился с крыльца. Ушёл к своей завалинке. Сел, набил трубку, раскурил и ещё долго сидел один в наступающих ранних сумерках, глядя в сторону уехавших машин — туда, где между двумя крайними избами темнело пустое, ничем не заполненное пространство.
Глухие Буераки в этот день ещё не знали, что письмо уже почти написано. Но завалинка деда Митрича — знала.
Завалинка эта в Глухих Буераках была, по сути, тем единственным местом, через которое в деревню всегда раньше всего входило ближайшее будущее.
