В первых числах февраля, когда мороз отпустил и над деревней повисли те особенные предобеденные часы, в которые зима словно делает короткую передышку, прежде чем снова взяться за дело, у въезда в Глухие Буераки опять появилась та самая невзрачная, некогда синяя машина с надписью «Народный целитель А. Жук».
Только на этот раз — не одна.
Следом за ней, мелко подпрыгивая на ухабах, ехал второй автомобиль — «уазик», служивший когда-то то ли в милиции, то ли в райздравотделе. Пенсионер он был явный: с оторванным боковым зеркалом и слабым голосом мотора. На дверце от руки, давно выгоревшей краской, было выведено: «Соколов В. И. Услуги населению». Машина была Соколова собственная: в будни она сдавалась району под проверки, в выходные возила дрова и рассаду. О каких именно услугах шла речь, стыдливо умалчивалось.
Машины остановились посреди деревенской улицы — там, где ещё по осени впервые застопорилась беспокойная карьера Аркадия Прохоровича Жука.
За три с лишним месяца, прошедшие с того осеннего утра, Аркадий Прохорович времени не терял. Он дважды ночевал в Кривых Коленях, поил чаем Кудрявцева, поил чем покрепче кудрявцевскую родню и к Рождеству знал уже много больше, чем в октябре. Знал, что в третьей от въезда избе живёт не просто травник. Знал, что в большой избе с резным крыльцом сидит приезжий председатель кооператива. Знал, что через двор от него живут молодые — Гоша да Груша, — у которых дочка родилась прошлой весной и на учёт в район поставлена не была. Фамилии их в Кривых Коленях выговаривали всякий раз по-новому, но Жук записал все варианты, какие услышал: он был человек аккуратный и лишнего не выбрасывал.
Дед Митрич, как и в прошлый раз, был на завалинке — только в феврале это означало полушубок, валенки и охапку соломы под себя. Трубок у него было две: одна набитая, другая готовая к набивке.
— Шакалы, — констатировал дед, имея в виду уже не одного Жука, а всю прибывшую делегацию.
Из первой машины вылез сам Жук. На голове у Аркадия Прохоровича была теперь не кепка, а прочно надвинутая на брови ушанка из искусственной норки, завязанная под подбородком на два узла. Жук поправил шапку, оглядел улицу, перехватил поудобнее свой старый чёрный портфель под мышкой и приосанился. Вид у народного целителя был такой, будто он приехал не спрашивать, а инспектировать.
Из «уазика» выбрались двое.
Первый — высокий, костлявый, с длинным носом и светлым, почти белым галстуком, торчавшим из-под полы тулупа. Звали его Соколов В. И. На щеке у Соколова белел шрам: кто-то в далёком детстве нарисовал его шилом. Сейчас на морозе этот шрам был особенно хорошо виден.
Второй — низкий, толстенький, в круглых очках, сидевших на его носу с такой тоскливой неуверенностью, словно они давно мечтали съехать и поселиться у кого-нибудь поприличнее. Этого звали Кречетов И. С. По специальности оба числились при районе «специалистами по проверке частной немедицинской практики»: ездят и спрашивают, почему нет лицензии, у тех, кто её сроду не просил. Работы в те годы хватало.
Жук повёл рукой в сторону третьей от въезда избы.
— Вон та, господа, — пояснил Аркадий Прохорович. — Где калитка зелёная и пёс за ней. Северус Северыч, или как там его по бумажке, а если по делу — то ровно вот в этой избе и находится искомый объект. Я от него тут в прошлый раз лично приватно слышал прямое признание в безлицензионной деятельности. Прямое. Слово в слово.
— Ну так и пойдёмте, — лениво произнёс Соколов. — Чего время-то теряем.
Делегация двинулась.
Снейп в этот час был в избе и шаги во дворе услышал ещё за полминуты до того, как кто-то успел постучать. Он отложил пестик, вытер руки о висевшее у печи полотенце и вышел на крыльцо.
На крыльце Снейп предстал перед делегацией в своём совершенно обыденном виде: чёрная мантия, под ней свитер, на ногах — высокие зимние сапоги, в руках — ничего. Лицо у него было без всякого следа удивления или беспокойства. Настолько без всякого следа, что у шедшего сзади толстенького Кречетова на середине двора ослабли колени, и он, сам не поняв почему, замедлил шаг.
— Северус Северыч, — начал Жук, остановившись у подножия крыльца. — Здравствуйте. Вот, привёз вам, как обещал… ну, в порядке, так сказать, дружеской настойчивости. Соколов Виктор Иванович, инспекция. Кречетов Игорь Семёнович, инспекция. Прибыли по сигналу с мест осмотреть ваш деревенский медпункт. Покажите, пожалуйста, помещение.
Снейп оглядел всех троих — так, будто пересчитывал.
— У меня нет медпункта, — сообщил Снейп.
Жук осклабился.
— Ну вот, — произнёс он, повернувшись к Соколову. — Что я вам говорил? Даже признаваться не желает. То есть медпункт есть, а на бумаге нет. Незаконная практика, господа. Чистейшая. Ни одной справки, ни одной отметки.
— Я не сказал, что медпункт есть, — ровно отозвался Снейп. — Я сказал, что его нет.
— А лечите, — настаивал Жук, — людей. Травите.
— Лечу, — подтвердил Снейп. — У себя дома. Бесплатно. По дружбе.
— А деньги вам кто платит? — попробовал Жук зайти с другого конца.
— Никто, — отозвался Снейп.
— Никто? — Жук недоверчиво поднял бровь.
— Никто, — подтвердил Снейп.
— А почему вас тогда все знают? — Аркадий Прохорович уловил, что разговор пошёл не туда, куда хотелось, и начал повышать голос.
Снейп посмотрел на него поверх своего длинного носа.
— А вас, простите, никто, — без малейшего нажима сообщил Снейп.
Соколов за спиной у Жука хмыкнул — так, что Жук вроде бы и не услышал. Кречетов при этих словах ещё поглубже запахнулся в тулуп.
— Северус Северыч. — Жук зашёл сызнова, помягче. — Это не разговор. Я вам как коллега…
— Вы мне не коллега, — отрезал Снейп. — Я вам это уже сообщал. Видимо, недостаточно отчётливо. У меня нет медпункта, вывески и клиентской базы. У меня есть деревня, у которой иногда бывают простуды и ушибы, и есть я, у которого для этой деревни иногда находятся травы. Вот и весь юридический состав.
Жук открыл было рот, но Соколов поднял руку.
— Северус Северыч, — произнёс Соколов. — А по бумаге вы кто?
— Северус Северович Снегирёв, — без малейшей запинки ответил Снейп и, не сходя с крыльца, достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.
Соколов развернул. На листе значилось, что Снейпу Северусу Игнатьевичу присвоена квалификация травника-заготовителя третьего разряда, и стояла печать Ассоциации народных целителей Залесья.
— Тут «Снейп», — заметил Соколов.
— Там «Снейп», — согласился хозяин. — Здесь — «Снегирёв». Бумагу выписывали в одном месте, живу я в другом. Сбор, сушка, заготовка. В рамках возрождения народных промыслов.
Соколов подумал. И записал в блокнот обе фамилии.
— А справки на травы? — встрепенулся Жук.
— На траву справок не выдают, — сказал Снейп. — Трава не имеет учётного номера.
— Имеет, — упрямо сообщил Жук. — Если её собирают для продажи.
— Я её, — терпеливо повторил Снейп, — не продаю. Я собираю её для себя. Чтобы заваривать чай. Это, насколько я могу судить, в пределах суверенных прав гражданина Российской Федерации.
Соколов вздохнул. Он ездил с проверками по сельской местности уже лет двадцать и понимал: разговор перешёл в ту фазу, в которой удобнее всего повернуться и уехать. Нарушений у хозяина не наблюдалось: ни вывески, ни прейскуранта, ни очереди в сенях.
— Игорь Семёныч, — повернулся Соколов к Кречетову. — Чем тут пахнет, кстати? Не наркотиками?
Кречетов втянул носом воздух в сторону крыльца. Воздух был совершенно обыкновенный: морозный, дровяной, с лёгким душистым оттенком зверобоя, тянувшимся из приоткрытой двери.
— Не похоже, — буркнул Кречетов.
Носом Кречетов не ограничился. Он наклонился к крыльцу и провёл маленькой казённой ложечкой, которую носил во внутреннем кармане специально для подобных случаев, по самому краю ступеньки — там, где сапог Снейпа оставил небольшую полоску прилипшего и затем замёрзшего на дереве снега.
Подцепил эту крошечку.
Поднёс к носу. Понюхал.
Потом для надёжности лизнул.
Замер.
Ещё раз понюхал.
И наконец отвернулся к плетню и принялся плеваться.
Плевался Кречетов долго и от души. Минуты две. Соколов в это время невозмутимо изучал что-то у себя в блокноте. Жук, не зная, что и делать, переминался с ноги на ногу. Снейп стоял на крыльце и ждал, когда это кончится.
— Игорь Семёныч, — нетерпеливо окликнул наконец Соколов. — Ну? Что там?
Кречетов выпрямился. Лицо у него было такое, будто в чай ему попало нечто, чего не перебьёшь и компотом.
— Виктор Иваныч, — сипло, но серьёзно произнёс Кречетов. — Я вам так скажу. У этого человека, — он кивнул в сторону Снейпа, — нога пахнет ладаном и гадюкой. Я в жизни такого не пробовал. И больше я за ним ничего лизать не буду. Я в район поеду.
— Кто тебя просил лизать? — холодно осведомился Соколов.
— Я по протоколу, — обиделся Кречетов. — В случае подозрения на токсичные вещества — лично проверить. В рамках должностной инструкции.
— Дурак, — ровно резюмировал Соколов.
Жук в это время делал вид, что не имеет к Кречетову никакого отношения.
— Северус Северыч, — вернулся к разговору Соколов, перевернув страничку в блокноте. — На сегодня мы вас, пожалуй, оставим. Замечаний не имею. Лицензии вам не требуются по тем формальным признакам, которые я вижу. Но я вас по-отцовски предупреждаю: к нам в район по вашему адресу поступают сигналы. Уже не один. И если в дальнейшем поступит сигнал в облздрав, а там сидят люди не из района, а из Калуги — там разговор будет другой. Так что вы… съездите в Калугу за дипломом целителя. Их с позапрошлого года облздрав выдаёт. Бумажка дурацкая, но с ней вы человек, а без неё вы — сигнал.
— У людей в моей деревне я и без бумажки человек, — ответил Снейп.
— Я не про вашу деревню, — терпеливо пояснил Соколов. — Я про область. До свидания.
Развернулся. Кречетов, всё ещё периодически отплёвываясь, потянулся за ним.
Жук остался стоять посреди двора один.
Он не побагровел, как в октябре, и ничего не крикнул. Наоборот — лицо у Аркадия Прохоровича сделалось ровным и почти скучным, каким оно бывало у него только при подсчёте чужих денег. Он поправил ушанку, перехватил портфель и посмотрел на крыльцо снизу вверх — так смотрят не на человека, а на строчку, которую предстоит вписать.
— Северус Северыч, — произнёс он ласково. — Может, ещё раз обмозгуем? У нас же с вами…
— Уходите, — не повышая голоса, велел Снейп.
Жук тоже развернулся. Делегация направилась обратно к машинам.
И именно в этот самый момент, на самом выходе со двора, проходя мимо плетня соседней избы, Жук вдруг замер.
На крыльце большой избы — прямо напротив, через улицу — стояла Беллатриса.
Сорок дней, взятые бабой Клавой на себя, ещё не вышли — до конца февраля было далеко. Но баба Клава с утра ушла к Степану за молоком, а Беллатриса рассудила, что крыльцо собственного дома — это ещё не улица, а продолжение сеней, только с воздухом, и что бабе Клаве об этом знать незачем.
Славик у неё на руках был поверх холщового кокона с серебряной змейкой закатан в ту же овчину, в какой его носили в январе, и наружу выходило одно спящее лицо; голову ему Беллатриса держала ладонью — сам он её пока не держал. Она стояла у себя на крыльце, не глядя в сторону Снейпова двора. Зимний свет падал на неё сбоку, и тень на снегу лежала длинная и прямая, как на старой гравюре.
Жук остановился. Жадно, цепко, в одно мгновение окинул взглядом эту картинку. И, не выдержав, тихонько, чтобы не услышал Соколов, наклонился к Кречетову и прошептал ему в самое ухо:
— А ребёнок-то у этой тётки… без бирки роддома, ты заметил?
— Чего? — сипло переспросил толстенький.
— Бирки нет, — настойчиво повторил Жук. — И не было. У меня, Игорь Семёныч, эта тётка ещё с осени в блокноте записана: живот седьмой месяц, а на учёте в районе — ни строчки. Ни консультации, ни обменной карты. Стало быть, рожала дома. А кто рожал дома, тот из роддома и не выписывался. А кто не выписывался, у того ни бирки, ни карты, ни патронажной сестры — и вообще ребёнка этого для государства нету. У меня сестра в Калуге акушерка, она мне по областным родильным за январь эту тётку за один вечер проверит. Не найдётся — а не найдётся, я тебе говорю. Это, Игорь Семёныч, уже не наша с тобой компетенция. Это по детской линии, это в область, в прокуратуру, там по несовершеннолетним отдельные люди сидят. Это, я тебе говорю, даже интереснее, чем твой Северус.
— Чего ты мне это говоришь? — буркнул Кречетов.
— А того. — Жук выпрямился. — Что мы с тобой, Игорь Семёныч, в район про это ничего не пишем. И разговора этого у нас с тобой не было. Пусть напишет кто-нибудь другой.
— Не было так не было, — равнодушно согласился Кречетов. Он в эту минуту думал только о том, как бы поскорее сесть в «уазик», и запомнил из всего сказанного одно слово: «Калуга».
Жук, выйдя со двора, тоже направился к своей машине.
Беллатриса, только теперь заметив посреди улицы две чужие машины, проводила их глазами, не задержавшись, поправила на сыне овчину и ушла обратно в избу.
Делегация уехала.
Снейп ещё постоял на крыльце. Потом вернулся в избу, налил себе кружку остывшего чая и выпил мелкими глотками.
Только в самом конце дня, при свете лампы, он достал из ящика ту самую тетрадь в чёрной потёртой коже. Раскрыл на странице, начатой ещё по осени. Под жуковской записью — той, что про возвращённую в обиход земли кепку, — обмакнул перо и добавил: «День второй. Делегация из района. Без последствий».
И, не откладывая пера, приписал ниже: «Ожидать донос».
Потом закрыл тетрадь. Убрал в ящик. Лампу не задул — наоборот, прибавил огня. И, взяв пестик, спокойно вернулся к своей утренней работе с ивовой корой и зверобоем.
Дед Митрич, проводив глазами обе уехавшие машины, аккуратно дошёл со своей завалинки до крыльца Снейпа. Поднялся. Постоял. Вытащил трубку.
— Северус, — тихо сказал старик, глядя в окно. — Этот теперь напишет. Не сам, так через кого-нибудь. Но напишет. Помяни моё слово.
— Я знаю, — ровно отозвался Снейп.
— Готов? — спросил дед Митрич.
— Готов, — спокойно сказал Снейп.
— Ну и хорошо, — кивнул старик. — Я тогда пошёл. Ты меня, Северус, — дед Митрич помолчал, — ты меня, если что, спросишь. Я уже в семьдесят втором с такими имел дело. Знаю, как с ними разговаривать.
— Спрошу, — пообещал Снейп.
Дед Митрич спустился с крыльца и ушёл к своей завалинке — досиживать те полчаса, которые февраль ещё позволял.
Снейп вернулся в избу. Постоял. Потом подошёл к дальней полке, где под белой берестинкой без названия лежал сырой витой корень, и посмотрел на него дольше, чем смотрят на полку.
В тот вечер он в первый раз за зиму подумал о том, что до Кудыкиной горы, если по зимнику и не торопясь, ехать часов пять.
