На третий день после рождения сына Володя вышел из избы при полном параде.
Под «полным парадом» в Глухих Буераках понимали, разумеется, не то, что в Министерстве магии, и не то, что в поместьях Малфоев. Под этим понимали особый, неподделываемый для деревенского глаза вид, в котором человек, обыкновенно ходивший в ватнике или старом свитере, появляется на людях в сюртуке. Ни больше ни меньше. А если у него ещё и брюки выглажены, и пуговицы все на местах, и ботинки начищены не для виду, а до настоящего блеска, в котором отражается соседская корова, — значит, дело, как говорится, серьёзное.
Володя был в чёрном сюртуке. Том самом, в котором женился прошлой весной, — одолженном на свадьбу у Снейпа и с тех пор Снейпу не возвращённом по причине, которую Володя однажды сформулировал как «нецелесообразность обратной логистики», а Снейп — никак. Сюртук, надо сказать, за неполный год на нём слегка просел: не потому, что Володя похудел, а потому, что вещь, видавшая с той весны три деревенских торжества, основательно ужилась с новым хозяином и приняла его форму. Брюки были выглажены лично Беллатрисой. Ботинки натёрты. Пуговицы пересчитаны. В правой руке — чёрная кожаная папка средней толщины. В папке — то, ради чего сегодня собиралась деревня.
Беллатриса в этот день впервые после родов вышла из избы. По-хорошему ей полагалось сидеть взаперти до сорокового дня — родильницу в деревне на люди не выпускают и за общий стол не сажают, — но баба Клава накануне постановила своей властью: «Один раз выйдешь. На крыльцо, при мне. Отец без матери имени не даёт. А сорок дней твоих я на себя возьму». Она была одета в просторное, до самых пят, тёмно-сливовое платье — единственное не чёрное в её гардеробе, но такое тёмное, что отличить его от чёрного при беглом взгляде мог только Снейп. На груди у молодой матери, в плотном холщовом коконе, тихо посапывал сын — с серебряной змейкой на краю пелёнки. Беллатриса, ещё бледная, ещё с тенями под глазами, ещё медленная в движениях, но прямая, как и положено хозяйке этого утра, вышла на крыльцо и остановилась у самых перил, опираясь на них одной рукой, а другой бережно прикрывая ребёнка от лёгкого сухого крещенского ветра.
Деревня собралась на площади перед большой избой.
Пришли все: Гоша с Грушей и с Дашенькой, которую Гоша держал на руках в овчинном кокон-комбинезоне, специально сшитом Грушей к этому морозному утру. Дашенька, успевшая за три дня привыкнуть к тому, что в соседнем доме появилось маленькое существо, забирающее у тёти Беллы всё внимание, и потому за утро дважды пытавшаяся сползти с отцовских рук на снег, разглядывала собравшихся с серьёзным видом. Снейп — в чёрном, но поверх чёрного в том же овчинном тулупе, полы которого уже слегка припорошило снегом, — остановился у самого крыльца. Долохов в Любином шарфе, который не снимал даже в избе, стоял слева. Степан в валенках занял место с краю и за всё утро не сказал ни слова. Петрович явился в свежеотглаженной красной рубахе и с гармонью под мышкой — без гармони он на торжества не выходил из принципа — и встал справа от деда Митрича. Дед Митрич сидел на принесённой кем-то заранее табуретке, в шапке-ушанке, в ватнике, с трубкой в руках, и вид у него был такой, будто он сам по себе и есть деревенское старшинство. Из Кривых Коленей приехал Фома с маленьким внуком Митей, лет шести от роду, который никак не мог взять в толк, почему нужно стоять смирно, когда тётка с младенцем выходит на крыльцо. Митя дёргал деда за рукав и шёпотом выяснял подробности. С ними приехала и Люба — поздоровалась со всеми и встала рядом с Долоховым, ничего по этому поводу не сказав. Ядвиги не было: она ушла к себе на другое утро после родов, как всегда — не прощаясь.
Баба Клава заняла главное место — у самых ступеней, в новом белом платке, повязанном так ровно, что было ясно: повязывала его старуха не наспех, а простояв как минимум час перед зеркалом. Лицо у бабы Клавы было торжественным, серьёзным, и в то же время в уголках её рта дрожала та самая, предназначенная специально для младенцев, мягкая сдержанная улыбка.
Впрочем, едва увидев на крыльце мать с ребёнком, старуха поджала губы.
— Пять минут, Володенька, — сказала она, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Родильнице на морозе не место, а младенцу и подавно.
— Регламент составлен на двадцать, — сообщил Володя.
— Значит, читай быстрее, — сказала баба Клава.
Володя поднялся на верхнюю ступеньку крыльца. Беллатриса встала рядом, по правую руку. Сын в коконе, потревоженный движением, прокряхтел что-то протестующее и тут же снова утих.
Володя раскрыл папку. Внутри лежали четыре плотных листа. На верхнем, отдельно от всего прочего, посреди чистого поля, было выведено крупно, в один приём, без единой помарки одно имя: «Салазар». Три следующих, исписанных от руки самым старательным почерком, шли под общим заголовком: «Историческое и магико-генеалогическое обоснование наречения наследника. Версия первая, окончательная».
Володя откашлялся.
— Уважаемая община, — произнёс он лекторским голосом — тем, что раньше открывал собрания Пожирателей Смерти, а теперь открывает заседания кооператива «Тихая Заводь». — Сегодня нам предстоит торжественный акт. Акт, в котором деревня формально засвидетельствует имя ребёнка, рождённого на её земле.
Деревня внимательно слушала. Дед Митрич вынул трубку изо рта. Петрович пониже опустил гармонь. Даже Дашенька на руках у отца замолчала и уставилась на Володю так, как дети слушают взрослого, чей голос знают с рождения и всё ещё не понимают ни слова.
— Прежде чем озвучить выбранное имя, — продолжил Володя, — я считаю необходимым ознакомить вас с генеалогическими обоснованиями. Прошу проявить терпение. Я буду излагать кратко.
Это «кратко» в устах Володи означало, как все уже знали, около двадцати минут.
— Род моего сына, — вещал Володя, — по отцовской линии восходит к Салазару Слизерину, одному из четырёх основателей школы магии Хогвартс, созданной в Британии в десятом веке нашей эры. Слизерин — личность выдающаяся, обладавшая не только глубокими знаниями в области магии, но и редчайшим даром змееустия, который передавался в его потомстве…
Он принялся читать. Читал ровно, без запинок, без интонационных излишеств. Деревня слушала уважительно и сосредоточенно — как слушала всегда, когда понимала ровно треть, но старалась не подавать виду.
Володя дошёл до пятого колена. До седьмого. Произнёс: «Кадм Певерелл, средний из трёх братьев, женившийся в тринадцатом веке на девице из младшей слизеринской ветви, — от этого брака и пошли Мраксы». Перешёл к Мраксам. Произнёс: «Марволо Мракс, мой дед, хранитель кольца». Произнёс: «Морфин Мракс, последний, у кого это кольцо было на руке». Произнёс: «Меропа Мракс, моя мать». Произнёс: «Том Реддл-старший, мой отец по маггловской линии».
Дед Митрич за это время дважды успел набить, раскурить и снова притоптать трубку. Петрович два раза переступил с ноги на ногу. Гоша, державший Дашеньку, сменил руку. Снейп стоял неподвижно, и только в уголке его рта обозначилась та едва заметная складка, что появлялась у него, когда он слышал глупость не в первый раз.
Беллатриса сияла. Каждое имя — Слизерин, Певерелл, Мракс, Марволо — она слышала как удар колокола. Каждое из этих имён ложилось ей в грудь в такт дыханию сына.
Володя в самом конце выступления, на последнем листе, дошёл до главного:
— Учитывая всё вышеизложенное, а именно: происхождение по прямой линии от основателя одного из величайших магических родов, генетическую совместимость с супругой, носящей в роду древнюю кровь Блэков и Розье, а также рождение в полнолуние, что традиционно расценивается как благоприятный знак, — мной и моей супругой принято решение наречь сына именем, в котором будут одновременно отражены и происхождение, и предназначение.
Деревня замерла.
— Имя моего сына, — торжественно произнёс Володя, — Салазар Томович Реддл.
Несколько секунд стояла тишина.
Снежинки неторопливо падали с серого, низкого зимнего неба. Где-то на дальнем дворе у Степана глухо мыкнула корова. На избе бабы Клавы тонко звякнула сосулька, отлетевшая от карниза.
Володя ждал.
Дед Митрич сделал глубокую затяжку. Снейп поднял брови и не стал их опускать. Долохов остался неподвижен, как памятник самому себе. Гоша посмотрел на Грушу. Груша посмотрела на Гошу.
И тогда баба Клава шагнула вперёд.
Старуха не стала ни кричать, ни возмущаться, ни всплёскивать руками. Она сделала ровно один шаг от своего места к подножию ступеней. Поправила платок. Руки сложила перед собой, как кладут их перед иконой. И, не повышая голоса, по-домашнему — будто спрашивала, что подавать на ужин, кашу или картошку, — произнесла:
— Будет Славик.
Володя не расслышал.
— Простите, — переспросил Володя. — Что вы сказали?
— Будет Славик, — повторила баба Клава, и голос её на этот раз стал на тон твёрже, ничуть, впрочем, не делаясь чужим. — Имя длинное у тебя, Володенька. Ребёнок маленький. Имя такое в годик не освоишь. Ну какой у нас тут «Салазар»? Это, миленький, не на нашу деревню. Это где-нибудь в столице. Или, может, в Англии у тебя. А у нас, в Глухих Буераках, будет Славик.
И тут произошло то, чего не было ни в одном из вариантов.
Слово пошло по площади. Петрович из-за угла негромко пробасил соседу: «Славик, стало быть». Фома наклонился к Мите и повторил: «Славик». Митя, обрадовавшись, что понял наконец хоть что-то, объявил это на всю деревню. Дед Митрич кивнул в трубку. Степан не сказал ничего, но посмотрел на ребёнка так, будто знал, как его зовут, ещё с осени. К той секунде, когда Володя открыл рот, имя в Глухих Буераках уже было.
Володя несколько секунд молчал. Потом раскрыл папку. Покрутил в пальцах последний лист. Поднял глаза.
— Уважаемая Клавдия Никитична, — произнёс Володя тоном, который приберегал для самых серьёзных дискуссий, — я только что огласил перед вами генеалогию, охватывающую семь поколений. Имя Салазар имеет глубокий магико-исторический смысл и закреплено за моим родом тысячелетним употреблением.
— Володенька, — перебила его баба Клава, — семь поколений твоих предков за стол не сядут. А Славик к каше выйдет.
Володя не нашёлся, что ответить.
Дед Митрич коротко гыкнул в трубку. Гоша, услышав про кашу, тихо хмыкнул и поспешно прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться. Снейп слегка наклонил голову набок. Так он признавал удачно сформулированную мысль. Петрович за спиной деда Митрича шёпотом, не сводя взгляда со ступеней, спросил у соседа:
— А Салазар — это, мужики, кто? Это у нас в Кривых Коленях, что ли? Кузнец который?
Володя бросил на Петровича такой взгляд, от которого Петрович, не дослушав ответа, поспешно сделал шаг назад, потом ещё один и, окончательно растеряв интерес к генеалогии, ушёл за угол избы. Через минуту оттуда донёсся первый, пробный, очень тихий аккорд: Петрович, не дожидаясь общего сигнала, принялся проверять басы гармони.
— Не кузнец, — ответил Снейп в пустоту, где только что стоял Петрович, не поворачивая головы. — Основатель факультета.
— Какого факультета? — не понял дед Митрич.
— Школьного, — сказал Снейп. — Не отвлекайтесь.
Володя постоял ещё несколько секунд. Последний лист обоснования он, не говоря ни слова и не сминая, опустил обратно в папку.
— Уважаемая Клавдия Никитична, — повторил он на этот раз без лекторского тона, но с прежней холодной выверкой каждого слова. — Имя «Славик» представляет собой уменьшительное от целого ряда полных русских имён: Святослав, Вячеслав, Мстислав, Ярослав, Станислав, Ростислав, Изяслав. Если община настаивает на краткой форме, мне необходимо знать полную, на которую краткая опирается. Бумаг у моего сына сегодня нет — как нет их пока и у меня. Но они будут. И в тот день, когда они будут, в них встанет полное имя, а не домашнее прозвище.
— А никто и не просит, Володенька, — ответила баба Клава. — Впишешь полным, когда будет куда вписывать. Только пусть полное тоже будет наше. А на язык — Славик.
— Какое полное вы предлагаете? — нахмурился Володя.
Баба Клава не торопясь перебрала в уме семь предложенных Володей вариантов. Помолчала. Прищурилась на гладкое личико ребёнка, выглядывающее из холщового кокона. Потом, едва заметно кивнув собственной мысли, объявила:
— Святослав. Будет Святослав Владимирович Реддл. Имя древнее, князь был такой. Воевал, говорят, славно. В святцах его, правда, нету, — так ведь и церкви у нас нету, и креста на тебе, Володенька, тоже. Зато и славно звучит, и Славиком зовётся. Всё в одном.
Груша открыла было рот, чтобы уточнить кое-что про князя Святослава и его отношения со святостью, посмотрела на бабу Клаву и рот закрыла.
Володя оглянулся на Беллатрису.
Беллатриса, всю эту перепалку слушавшая молча, прижимая сына к груди, тихонько наклонилась к самому его уху и шепнула что-то — то ли сыну, то ли Володе, то ли вечности вообще. Затем, не поднимая глаз, выдохнула негромко — так, как за всю жизнь произносила три-четыре слова:
— Славик. Славик звучит победоносно, мой Лорд.
Володя замолчал. Поправил свободной рукой ворот сюртука. Перевёл взгляд с бабы Клавы на Беллатрису — и остановил его на крошечном, спящем под пелёнкой со змейкой лице.
— Хорошо, — произнёс наконец Володя. — Принято. К занесению в бумаги, когда до бумаг дойдёт, — Святослав Владимирович Реддл. К обиходному употреблению… — Володя запнулся ровно на полсекунды, и в эту половину секунды было заметно, как ему пришлось переломить через колено что-то очень глубокое, тысячелетнее, не желавшее поддаваться. — …Славик.
Он раскрыл папку. Вынул верхний лист — тот, на котором крупно, в один приём, без единой помарки стояло «Салазар». Лист был чистовой, переписыванию он не подлежал. Володя аккуратно, не сминая, переложил его в самый низ, под все прочие, и застегнул папку.
— Ну вот и умница, — мягко сказала баба Клава.
Дед Митрич гыкнул в трубку.
— Во, — сказал он в трубку. — Имя не дают. Имя прилипает.
Снейп усмехнулся — коротко, почти незаметно. Гоша заметил и весь пир потом косился на Снейпа, проверяя, не повторится ли. Не повторилась.
Пир, как и полагалось, состоялся.
В большой избе сдвинули столы. На столах появилось то, чем деревня умела встречать ребёнка: отварная картошка с укропом, солёные огурцы, квашеная капуста с клюквой, холодец, краюхи хлеба, миска варенья, банка топлёного молока. Из Кривых Коленей привезли пирог. Пирог был с курицей, и вёз его сам Фома, бережно держа двумя руками, как драгоценность.
Беллатриса вышла к столу с сыном, и тот в этот вечер впервые оказался в окружении сразу дюжины взрослых людей — тех же, что утром стояли у крыльца, но теперь подошедших вплотную, каждый — поближе. Беллатриса с непривычной для себя кротостью разрешала. Только когда Петрович, набравшись смелости и квасу одновременно, попытался погладить мальчика по щеке толстым шершавым пальцем, Беллатриса коротко сверкнула на Петровича глазами. Петрович отдёрнул руку так быстро, словно её прижгли утюгом.
Володя за столом сидел во главе, ел мало, говорил мало. Но один раз — в середине ужина, когда уже подняли третью стопку «Слезы Василиска» и в избе стало тепло и шумно, — он посмотрел на бабу Клаву и негромко сказал, обращаясь как бы ко всему столу, но на самом деле именно к ней:
— Святослав Владимирович. Действительно, в рамках текущих обстоятельств — оптимально.
Баба Клава не стала отвечать. Только тихо, чуть заметно кивнула.
Гоша, наблюдавший за этой сценой, шепнул Груше:
— Я до сих пор помню тот вечер, когда меня назвали Гошей. Я тогда чуть было не поправил.
— И не поправил, — сказала Груша.
— И не поправил, — согласился Гоша. — Вот и он не поправил.
Поздно вечером, когда уехали гости из Кривых Коленей, разошлись соседи, ушёл со своей гармонью размякший от радости Петрович и в избе остались только Беллатриса с Володей да спящий в колыбели сын, наступила третья Славикова ночь.
И ночь эта, надо сказать, не задалась.
Сын, весь день ведший себя как образцовый младенец — спал, ел, снова спал, тихонько кряхтел, иногда кряхтел во сне, — ровно к полуночи перестал спать совсем. Перестал без плача: не кричал, не бился — просто открыл глаза, насупился и начал смотреть в потолок тяжело и не по-младенчески сосредоточенно — так смотрят люди, у которых что-то очень глубоко не сходится.
Беллатриса попробовала укачать. Не помогло.
Беллатриса попробовала покормить. Не помогло.
Беллатриса попробовала спеть колыбельную. На латыни. Сын посмотрел на неё с лёгким, но отчётливым укором. Беллатриса перешла на русский — на ту единственную песню, которую за это время успела запомнить от бабы Клавы. Сын не отреагировал.
К двум часам ночи Беллатриса, измученная, с вновь проступающими тёмными кругами под глазами, уже почти плакала.
Володя, к этому моменту трижды подходивший к колыбели, четырежды проверивший температуру, дважды — пеленание и единожды — атмосферное давление в комнате, но ни разу за всю ночь не взявший сына на руки, наконец открыл журнал.
— Мой Лорд, — сказала Беллатриса. — Возьмите его вы.
— Нет, — ответил Володя, не поднимая глаз. — Данные по этому варианту собраны вчера. На свежей странице, которую он завёл для нового объекта — для маленького «объекта С», как Володя его временно обозначил (полное «объект Святослав В.» он счёл в рабочих записях избыточным), — он медленно, аккуратнейшим почерком записал:
«Сутки третьи. Нарушение режима сна. Причина: не определена. Гипотезы: 1) дискомфорт в области пелёнок (отвергнуто, проверено); 2) недокорм (отвергнуто, проверено); 3) сенсорная перегрузка дневного церемониала (требует проверки); 4) специфическая магическая чувствительность (требует проверки)».
И тут, в третьем часу ночи, в дверь большой избы тихо постучала Груша — в накинутой на плечи шали, в валенках на босу ногу.
— Бел, — позвала она из-за двери. — Открой.
Беллатриса, удивлённая, отворила. На пороге стояла Груша, держа на руках сонную, недовольную, закутанную в одеяло Дашеньку.
— Я слышала, как вам не спится, — тихо объяснила Груша, проходя в комнату. — У вас с полуночи окно горит, а Славика через двор слыхать. Бел, можно я кое-что попробую?
— Что ты попробуешь? — устало спросила Беллатриса.
— Да я не уверена… — Груша осторожно подошла к колыбели Славика, где ребёнок продолжал лежать с открытыми глазами и недовольным выражением лица. — Но дети, особенно близкие по времени рождения, иногда чувствуют друг друга. Дашенька с вечера тоже не ложится. Я подумала: может, они… вместе?
И, не дожидаясь разрешения, она положила Дашеньку рядом со Славиком — в его же колыбель, на тот же набитый ароматной полынью матрасик, под то самое изголовье, по которому шли, сплетясь хвостом и лапой, лев и змея. Колыбель была сделана для одного, и двое — десятимесячная и трёхдневный — уместились в ней только потому, что Дашенька, выросшая из этой колыбели ещё по осени, свернулась у бортика калачиком.
Дашенька, оказавшись рядом с соседом, на секунду насупилась, а потом, протянув пухлую ручку, аккуратно положила её прямо на крошечный Славиков кулачок. И, удовлетворённо вздохнув, закрыла глаза.
Славик, почувствовав на своём кулачке тёплую, тоже маленькую, но всё-таки чуть побольше собственной ладошку, пару раз моргнул в потолок. Потом перевёл глаза на Дашеньку. Затем вздохнул — длинно, по-взрослому, с явным облегчением.
И уснул.
В большой избе наступила тишина.
Беллатриса, замерев у колыбели, медленно повернула голову к Груше.
— Как это? — шёпотом спросила Беллатриса. — Я… я не понимаю.
— Они близкие, — тихо ответила Груша. — Они почти ровесники. Они растут в этой деревне в одной магии. Им страшно друг без друга. Вот и всё.
Володя, всё это время стоявший поодаль, опустил журнал. Потом, стараясь не скрипнуть половицей, подошёл к колыбели. Постоял над ней. Посмотрел на двух спящих детей: на маленькую круглолицую Дашеньку, ладонь которой так и осталась лежать на кулачке Славика, и на самого Славика, губы которого во сне сложились в подобие улыбки.
Володя молча развернулся. Подошёл к столу. Раскрыл журнал. На свежей странице в графе «Гипотезы» аккуратно зачеркнул все четыре пункта. Под ними, ровно посередине строчки, мелко, без всяких заголовков, написал одну фразу:
«Объект С предпочитает спать в присутствии объекта Д».
Подумал. Перечитал.
Потом в шапке страницы, там, где стояло «Объект С», аккуратно, одной чертой, зачеркнул слово «объект». Надписывать сверху ничего не стал.
Закрыл журнал. Положил его на стол. Аккуратно задул лампу.
В соседней избе почти в это же самое время Гоша, проснувшийся оттого, что в доме вдруг стало непривычно тихо, встал, прошёл в сени и выглянул в окно.
В большой избе через двор горела ещё одна, последняя на этот вечер лампа. Через минуту она погасла.
Гоша вернулся в постель. Повернулся к Груше, уже успевшей улечься обратно. Спросил шёпотом:
— Как там?
— Спят, — так же шёпотом ответила Груша. — Оба. Вместе.
Гоша подумал.
— Так это что же получается, — произнёс он наконец. — У нас теперь, выходит, вроде как братик и сестричка, что ли?
— Получается так, — улыбнулась Груша. — Только наш будущий зять об этом ещё не знает.
— Ну… — Гоша хмыкнул в подушку. — Наш зять много чего ещё не знает. Например, как из «Салазара» получается «Славик».
— Через бабу Клаву, — уверенно сказала Груша. — Только так. У неё это, видимо, целое профессиональное умение.
— Через бабу Клаву, — согласился Гоша.
Они замолчали. За окном на безмолвной январской улице стоял тонкий, морозный лунный воздух. Над крышами Глухих Буераков висела всё та же луна, что три ночи назад провожала рассвет, в который родился Славик. Уже чуть сточенная с одного бока — но всё ещё яркая, спокойная и внимательная.
Деревня спала.
В большой избе спали два младенца в одной колыбели, и над ними ровно дышала мать. В соседней избе спали Гоша с Грушей. В избе у Снейпа над печью догорал уголёк, а сам Северус, как всегда не нуждавшийся в долгом сне, сидел с открытой книгой, в которой не прочёл ни строчки, глядя в одну точку. У бабы Клавы в кухонном окне ещё горел жёлтый свет — старуха, как всегда после большого деревенского дня, не торопилась ложиться и пила одна в полной тишине заваренный на травах чай.
Под этой луной, в этой тишине, в этих избах — у деревни Глухие Буераки появился новый житель.
По бумагам, которых у него пока нет, он будет — Святослав Владимирович Реддл.
По жизни он будет — Славик.
И первым, что уже было ему дано в этой жизни помимо имени, стала сестра, засыпавшая, держа его за кулачок.
