Первая неделя Святослава Владимировича Реддла, которого деревня уже на третий день жизни решительно и окончательно перекрестила в Славика, прошла внешне на удивление спокойно.
Если оценивать новорождённого с точки зрения тех показателей, которые Володя педантично фиксировал в своём журнале (частота кормлений, продолжительность сна, реакция на тёплое и холодное, температура), Славик представлял собой образец исполнительности. Ел регулярно, спал крепко, на свет лампы реагировал без испуга, на скрип половицы — без вздрагивания. Маленький кулачок сжимал и разжимал в правильной для своего возраста ритмике. Цвет кожи — здоровый, тёплый, без той пугающей бледности, которая в первые дни иногда так тревожит родителей. Грудь брал хорошо. Беллатриса, у которой в эти дни пришло в избытке молоко и которая впервые за всю свою сложную, изломанную жизнь обнаружила в себе физическое свойство, никак не зависевшее ни от заклинаний, ни от приказов, ни от чьей-либо воли, относилась к этому с таким же благоговением, с каким когда-то — к самым тёмным магическим ритуалам.
В целом — образцовый младенец.
Был, однако, один параметр, который Володя заносил в свой журнал с возрастающим день ото дня недоумением.
Параметр этот назывался «Реакция на отца».
В первый день жизни Славик отца почти не видел: всё утро проспал на материнской груди, а к вечеру был окружён бабой Клавой и Ядвигой, которые вместе пеленали, обмывали, осматривали и негромко, как над тёплым пирогом, ворчали друг на друга по поводу количества пелёнок и температуры воды.
На второй день, когда баба Клава, оставив новоиспечённую мать отдыхать, отправилась к себе варить роженице традиционный молочный суп с пшеном, Володя впервые остался с сыном один на один.
То есть не совсем один. Беллатриса тут же, в комнате, дремала на лавке, и Володя её, разумеется, не считал «посторонним лицом». Но для целей записи в журнал это всё равно был «первый изолированный контакт между новорождённым и биологическим отцом без посредников».
Володя, заранее изучивший по справочнику «Уход за младенцем первых месяцев жизни» главы «Брать на руки» и «Поддерживать головку», подошёл к колыбели. Аккуратно подложил одну руку под крошечную затылочную часть. Другую — под крошечную спинку. Так же аккуратно поднял.
Славик, которого ещё во сне куда-то перенесли, проснулся.
Пару секунд лежал тихо. Открыл глаза. Посмотрел в потолок. Посмотрел в сторону. Затем медленно, словно ему сообщили о чём-то крайне неприятном, перевёл взгляд на наклонившееся над ним лицо.
И заплакал.
Заплакал не сразу — сначала сморщился, как сморщилась бы любая старушка, которой подсунули вместо чая горький отвар. Потом открыл рот. Потом, набрав воздуха, выдал длинный, уверенный, полный искренней младенческой обиды крик.
Володя, не теряя самообладания, осторожно перенёс его к окну, к свету. Свет, по всем источникам, действовал на новорождённых успокаивающе. Славик, поднесённый к окну, кричать не перестал — наоборот, обнаружив у себя теперь и вторую, осветительную обиду, увеличил громкость.
Беллатриса проснулась. Села. Протянула руки.
Володя, сохраняя ровное выражение лица, передал сына матери.
Славик, оказавшись на материнской груди, замолчал так быстро, будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем. Через минуту уже снова спал.
Володя постоял у окна. Потом пошёл к столу. Открыл журнал. На свежей странице, в графе «Контакт с отцом», аккуратнейшим почерком написал: «День второй. Контакт продолжительностью около двух минут. Объект С реагирует выраженным неудовольствием. Гипотезы: 1) дискомфорт от смены положения; 2) холодные руки; 3) неосвоенная техника удержания; 4) индивидуальная особенность».
На третий день Володя проверил первые три гипотезы. Подержал руки над свечой, чтобы согрелись (записал: «Температура ладоней доведена до 36,1 °C»). Освоил по справочнику ещё две техники удержания — «Колыбельку» и «Ручку». Подошёл к Славику в момент, когда сын был сыт, переодет, спокоен и явно не нуждался ни в каких изменениях обстановки.
Поднял.
Славик открыл глаза. Посмотрел вверх. Сморщился. Открыл рот.
Володя успел, не произнеся ни слова, аккуратно положить сына обратно в колыбельку — за полсекунды до первого крика.
Крик не последовал. Сын, оказавшись снова на матрасике, моргнул, посмотрел в потолок и через минуту опять заснул.
В журнале появилась новая запись: «День третий. Гипотеза 1 опровергнута: сын реагирует не на смену положения, а на нахождение на руках. Гипотеза 2 опровергнута: температура ладоней нормализована, реакция не изменена. Гипотеза 3 опровергнута: техника удержания не имеет значения. Остаётся гипотеза 4: индивидуальная особенность. Требуются уточнения».
К пятому дню Володя был уже в состоянии тщательно сдерживаемой, никому, кроме страниц журнала, не демонстрируемой раздражённости.
Это была не та раздражённость, которая переходит в крик или в проклятие, — на это у бывшего Тёмного Лорда не было ни сил, ни намерения. Это была раздражённость особого рода, какая бывает у человека, привыкшего, что все приборы, явления и процессы в его жизни рано или поздно поддаются объяснению, — и вдруг столкнувшегося с тем, что не поддаётся.
Сын ему не подчинялся.
Сын его, Святослав Владимирович Реддл, прямой потомок Слизерина в семнадцатом поколении, тихо и обстоятельно отказывался идти к нему на руки. Не один раз отказывался. Не два. Каждый раз. Без исключений.
И, что самое главное, выводившее Володю из себя без всяких криков, — отказывался он не «вообще». На руках у бабы Клавы Славик засыпал за две минуты — старуха держала его так, что у будущего наследника Слизерина личико моментально приобретало выражение спящего херувима. На руках у Беллатрисы — само собой. У Гермионы, заглядывавшей помочь матери в первые дни, — спал. У Гоши, осторожно бравшего Славика, чтобы дать Беллатрисе пять минут передохнуть, — спал. Даже на руках у Степана, который зашёл в избу один раз, постоял молча и по невысказанной просьбе Беллатрисы поднял ребёнка своими сухими, корявыми, всю жизнь рубившими дрова руками, — сын тоже спал, и даже как-то особенно крепко, словно почувствовав в этих больших ладонях надёжность сруба.
Только у Володи — кричал.
— Реддл, — заметил Снейп, появившись в большой избе на исходе пятого дня, когда зашёл осмотреть Беллатрису и заодно, формально, ребёнка, — у тебя что-то с лицом. Что-то не то.
— Что не то? — холодно переспросил Володя.
— Не знаю, — равнодушно ответил Снейп, раскрывая свой саквояж. — Просто не то. У тебя обычно лицо как замёрзшая лужа. А сейчас — как замёрзшая лужа, на которой кто-то поскользнулся. Микроскопическая разница. Но есть.
— Северус, — сказал Володя, — ты мог бы проявить бóльшую корректность в формулировках.
— Мог бы, — согласился Снейп. — Но не хочу.
Он подошёл к колыбели. Посмотрел на Славика. Сын в этот момент не спал — лежал с открытыми глазами, спокойно изучая балку под потолком. Снейп протянул длинный палец. Славик осторожно, с любопытством посмотрел на этот палец, потом — на самого Снейпа. Палец поймал. Сжал. Никаких возражений не выказал.
Снейп едва заметно изогнул левую бровь.
— Реддл, — сказал он, не оборачиваясь. — Возьми его.
Володя подошёл. Взял.
Славик мгновенно сморщился. Открыл рот. Раскричался.
Беллатриса с другой стороны кровати потянулась было к ним, но Снейп жестом её остановил.
— Подожди. Реддл, постой с ним. Просто постой. Без анализа.
Володя стоял с орущим младенцем на руках секунд двадцать. На лице у бывшего Тёмного Лорда не дрогнул ни один мускул, но Снейп, умевший читать это лицо, как иные читают рентгеновские снимки, увидел всё, что нужно. Снейп протянул руки. Принял Славика. Передал Беллатрисе. Сын через несколько секунд успокоился.
— Так-так, — задумчиво сказал Снейп, отходя от кровати. — Любопытно.
— Что любопытно? — холодно осведомился Володя.
— Любопытно, — Снейп посмотрел на бывшего Тёмного Лорда поверх своего носа, — что у тебя с ним проблема не физическая. Это не запах, не температура, не неловкость. Я бы это отметил. Это, Реддл, проблема магического свойства. Точнее — проблема намерения.
— Поясни, — сухо велел Володя.
— Поясняю, — Снейп уселся на лавку с видом человека, которому, кажется, начало становиться даже немного интересно. — Дети до двух-трёх месяцев, особенно магически одарённые, не воспринимают тебя как «папу», «маму» или «соседа». Они воспринимают намерение того, кто над ними склоняется. Беллатриса берёт его — у неё одно намерение: не уронить и накормить. Баба Клава берёт его — у неё одно намерение: успокоить. Степан — у того намерение из самой глубины: «Спи, потомок». Гоша — у того намерение: «Не повредить». А ты, Реддл…
Снейп выдержал паузу.
— А ты, — продолжил он наконец, — берёшь его с намерением выяснить, что у него внутри. С намерением исследовать. С намерением скорректировать. И он это чувствует. У вас с ним, по-моему, идёт первый в его жизни взрослый разговор, а ты ему: «Тебе сколько процентов от Слизерина? А от Гонтов? А давай-ка мы сейчас посмотрим, как у тебя с акустическим восприятием». Он у тебя на руках чувствует себя как пациент в кабинете у дантиста. Ну и реагирует соответственно.
Володя долго молчал.
— Северус, — произнёс наконец бывший Тёмный Лорд. — Твоя гипотеза выглядит теоретически слабой. Магическое восприятие намерения у новорождённого требует уровня осознания, который физиологически не развит до второго месяца жизни.
— У обычного — да, — спокойно согласился Снейп. — У этого — нет. Этот, Реддл, у тебя кричит не потому, что он вундеркинд. Этот у тебя кричит потому, что ты не только его отец, но и хорошо известный исторический персонаж с не самым простым магическим почерком. У тебя магическая сигнатура такая, что в восьмидесятые от неё зеркала трескались. А у твоего сына к этой сигнатуре, видимо, прямой канал. Вот и весь тебе, Реддл, ответ.
Снейп поднялся, защёлкнул свой саквояж.
— Что ты предлагаешь?
— Я ничего не предлагаю, — сухо отозвался зельевар. — Я сообщаю диагноз. Что с ним делать — это уже не моя специальность. Это, Реддл, твоя.
И ушёл.
Беллатриса, всё это время державшая задремавшего сына, тихо, будто боясь нарушить какую-то тонкую преграду, сказала:
— Мой Лорд, если хотите, мы с этим справимся. Я могу принести из погреба козу. Маленькую. И мы гармонизируем. Ритуально. Я знаю один очень аккуратный, ничего не повреждающий…
— Никаких коз, — перебил Володя.
— Совсем никаких? — расстроенно уточнила Беллатриса.
— Совсем никаких.
— Хорошо, — согласилась она. — Тогда, может, петуха?
— Беллатриса. — Володя посмотрел на жену тяжёлым взглядом. — Если в этой избе появится хоть одна жертвенная курица, я всё это просто запрещу указом председателя кооператива. У нас сельхозобъединение. Ритуальное жертвоприношение скота не входит в устав.
— Хорошо, мой Лорд, — кротко сказала Беллатриса. — Но указ когда-нибудь придётся отменить.
Володя в этот вечер всё-таки последовал совету Снейпа. То есть последовал той части совета, в которой Снейп рекомендовал «просто постоять».
В большой избе горела лампа. Беллатриса прилегла отдохнуть. Володя взял на руки спящего Славика. Не посмотрел в журнал. Не сверился с часами. Просто пошёл с ним по комнате ровным, спокойным, медленным шагом.
Прошёл круг. Прошёл второй. Прошёл третий.
К концу второго круга Славик проснулся.
К середине третьего — закричал.
Володя прошёл ещё три круга, потому что в справочнике, который он прочёл в третий раз накануне, было сказано, что плач у новорождённого иногда стихает на пятой-шестой минуте равномерного движения.
Не стих.
Володя прошёл ещё пять кругов. Сорок минут. Потом — час. Потом — ещё час, потеряв счёт. В избе стало темно. Беллатриса просыпалась один раз, спрашивала: «Мой Лорд?» — Володя отвечал: «Спи». Беллатриса засыпала снова.
Сын кричал — то громче, то тише, но не переставал.
Володя ходил.
Под утро Володя положил Славика обратно в колыбельку. Просто потому, что у него начало неметь левое плечо. Сын через две минуты заснул. Володя сел рядом на лавку. Долго смотрел в потолок.
Журнал в это утро он так и не открыл.
Через два дня, после очередной беспросветной попытки — на этот раз четырёхчасовой, — Володя надел свой тулуп, вышел из дома и пошёл к Гоше.
Шёл он пешком, по тропинке меж сугробов. По дороге встретился Петрович: тракторист открыл было рот, чтобы поприветствовать, но, увидев лицо Володи, осёкся и молча приподнял шапку. Володя кивнул в ответ. Дошёл до Гошиного крыльца. Постучал.
Гоша открыл дверь. Володя стоял на крыльце с чем-то завёрнутым в одеяло на руках.
— Поттер, — сухо сказал Володя. — У меня к тебе будет вопрос профессионального характера.
— Заходи, — Гоша посторонился.
Володя вошёл. В Гошиной избе жарко топилась печь, на столе остывал чай. В углу Дашенька, уже стоявшая у скамейки и крепко державшаяся за её край, обернулась посмотреть на гостя. В одеяльце у Володи — это было слышно сразу — лежал орущий Славик.
— Поттер, — Володя опустил свёрток с сыном на широкую лавку у печи, — возьми его, пожалуйста.
— Володь, — Гоша подошёл. — Ты что, всю ночь не спал?
— Я не сплю с ним последние двое суток, — спокойно сообщил Володя. — Я не нуждаюсь в большом количестве сна. Я нуждаюсь в результате.
Гоша осторожно взял свёрток на руки. Откинул верхний край. Славик, увидев перед собой новое лицо, закричал ещё громче. Гоша слегка прижал его к груди, чуть-чуть качнул, поправил одеяльце, улыбнулся в потолок и, совершенно не делая ничего особенного, ничего не приговаривая, ни на чём не сосредоточиваясь, просто пошёл с ним к окну.
Через минуту Славик умолк.
Через две — заснул.
Володя стоял посреди избы.
— Поттер, — произнёс наконец бывший Тёмный Лорд, и голос у него был сухой, как у диктора, — что именно ты только что сделал?
— Ничего, — Гоша пожал плечами, продолжая мерно покачиваться на месте. — Ну, взял на руки. Прижал. Обычное дело.
— Какое было твоё намерение в момент взятия? — настаивал Володя.
Гоша подумал.
— Намерение… — задумчиво повторил он. — Да никакое. Не дать упасть, наверное. И чтобы ему было нормально. Тепло, мягко. Чтобы он не плакал. Это намерение?
— Это, — Володя медленно, на полтона тише обычного, произнёс, — оказывается, единственное правильное намерение в данной ситуации.
— Володя, — Гоша посмотрел на него поверх Славикиной головки. — Я не знаю, какие у тебя намерения, когда ты его берёшь, но… может, проще их пока не иметь? Никаких? Ну, на пару недель? Просто — взял, прижал, ни о чём не думаешь.
Володя посмотрел на него тяжело.
— Поттер, — холодно произнёс Тёмный Лорд. — Я не способен «не иметь намерений». Это противоречит структуре моего сознания.
— Ну, — сочувственно сказал Гоша, — тогда у вас со Славиком пока сложно будет.
Постояли молча.
Гошина Дашенька, отлично понимая, что в избе только что случилось нечто очень важное, отпустила скамейку, постояла секунду на одной ножке, словно раздумывая, и сделала к Володе один неуверенный, ещё не вполне самостоятельный шаг — пухленькая ножка качнулась, ручка пошла за равновесием, и малышка, не дойдя ровно полшага, тут же вцепилась в подол его тулупа, чтобы не сесть прямо на половицу.
— Па, — сказала Даша серьёзно.
И подняла на него глаза — совершенно спокойные, ничуть не испуганные, абсолютно доверчивые. С таким же доверием, с каким подняла бы их корова в Степановом дворе, увидев на пороге хозяина с ведром тёплого пойла.
Володя посмотрел вниз.
Даша смотрела вверх.
И в этой простейшей, ничем не объяснимой ситуации Володя вдруг — впервые за всю эту неделю — понял нечто такое, что не подлежало записи в журнал. Что-то про разницу между тем, как смотрит на тебя ребёнок, который тебя не «изучает», и тем, как смотришь на ребёнка ты, когда его «изучаешь».
Это был совершенно другой канал.
Володя постоял ещё несколько секунд. Потом очень осторожно наклонился. Едва-едва дотронулся пальцем до пухлой Дашиной ручки, которая держала его за тулуп. Даша никак на это не отреагировала — продолжала держать. Володя выпрямился.
— Поттер, — сказал Тёмный Лорд, и голос у него на этот раз прозвучал чуть мягче, — спасибо за демонстрацию. Я понял.
— Что ты понял? — осторожно спросил Гоша.
— Я понял, — повторил Володя. — Что именно я понял — это не предмет для обсуждения. Это предмет для последующей внутренней работы.
Он забрал свёрток со сладко спавшим Славиком из рук Гоши. Сын, перенесённый обратно к Володе, через секунду заворочался, но не закричал. Просто зашевелился во сне, поморщился, будто почувствовал перемену давления в комнате, и снова утих.
Володя не торопясь пошёл к двери. На пороге обернулся. Даша всё ещё стояла на середине избы, держась теперь за стол, и смотрела ему вслед.
— Поттер, — добавил Володя на выходе, — твоя дочь, по-видимому, в первый раз сегодня попыталась шагнуть без опоры. И сделала это в мою сторону. Это статистически не худший вектор.
И ушёл.
Гоша остался стоять посреди избы. Долго смотрел на закрывшуюся дверь.
— Гермиона, — позвал он. — Гермиона, ты слышала?
— Я всё слышала, — отозвалась Гермиона из соседней комнаты. Голос у неё был одновременно немного смеющийся, немного восхищённый и немного грустный. — И, знаешь, Гоша, по-моему, я только что присутствовала при чём-то очень редком. Знаешь, при чём?
— При чём?
— При том, как Лорд Волдеморт сказал «спасибо».
Гоша подумал.
— Да, — согласился он наконец. — По-моему, это исторический эпизод. Жаль, что свидетелей мало.
Через некоторое время Володя сделал третью, последнюю в этом ряду попытку.
На этот раз — без круга по комнате. Без анализа температуры рук. Без сверки со справочником. Просто взял сына на руки. Подошёл к окну. Сел в кресло-качалку, которое подарил Гоше после рождения Дашеньки, а потом перетащил обратно к себе, как только подросла надобность. И стал смотреть в окно.
В окне было обыкновенное январское утро. На подоконнике — иней. За стеклом — снег и снег, до самого леса. На ближнем сугробе — две сороки, ссорящиеся из-за чего-то невидимого.
Володя ничего не говорил. Ни про себя, ни вслух. Не считал минуты. Не следил за дыханием Славика. Не оценивал температуру. Не строил гипотез.
Просто сидел.
Просто смотрел.
Просто держал.
Он держал его около минуты.
На исходе минуты Славик во сне завозился. Через десять секунд, открыв глаза, увидел потолок, Володину щёку, Володин лоб над собой. Ещё через пять — сморщился. И ещё через три — заплакал.
Володя выждал ровно столько, чтобы убедиться, что плач не разовый и не случайный. Потом поднялся. Подошёл к Беллатрисе, дремавшей на лавке в углу комнаты. Очень осторожно, как кладут хрупкий стеклянный сосуд, передал сына матери.
Славик в материнских руках затих.
Володя, не сказав ни слова, вышел на крыльцо большой избы. Там, на холодном январском воздухе, постоял минут десять, прижавшись лбом к одному из резных столбов. Лоб у Володи был холодный. Столб — холоднее. Разница почему-то помогала.
Когда Володя вернулся в избу, Беллатриса уже ждала его за столом, внимательно глядя в чашку, в которой стынул её чай.
— Мой Лорд, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Можно я скажу одну вещь, которую вы можете и не услышать?
— Говори, — ровно произнёс Володя.
Беллатриса помолчала. Подняла на него глаза. Глаза у бывшей Пожирательницы Смерти в этот момент были такими, какими не были последние тридцать лет. Без всякого пафоса, без всякого театра, без декламации.
— Он чувствует, мой Лорд, — ясно произнесла молодая мать. — Он чувствует, что вы его… проектируете.
Володя посмотрел на жену. Беллатриса не отводила взгляда.
— Я, — медленно произнёс Володя, — не «проектирую» его. Я веду наблюдение. Это другое.
— Это одно и то же, мой Лорд, — спокойно возразила Беллатриса. — Когда вы наблюдаете, вы внутри уже знаете, какой результат хотите получить. Это и есть проект. Он это чувствует. Он маленький, но не глупый. Он у нас в этом отношении — в вас.
— И что мне делать, по-твоему? — холодно спросил Володя.
Беллатриса подумала.
— Перестать на минуту хотеть, чтобы он стал кем-то конкретным, — наконец сказала она. — На одну минуту в день. Просто на минуту. Этого, мне кажется, для начала будет достаточно.
— Это нерационально, — отозвался Володя.
— Это совсем нерационально, — согласилась Беллатриса.
Помолчали.
— Я подумаю, — наконец произнёс Володя.
— Подумайте, — кивнула Беллатриса.
Той же ночью, очень поздно, когда Беллатриса со Славиком давно уже спали — на этот раз, кстати, опять в одной колыбели с Дашей, потому что без сестры Славик так и не желал ложиться, — Володя сидел за своим письменным столом в большой избе. Перед ним лежал «Журнал предродового мониторинга», на обложке которого аккуратнейшим почерком было выведено «Объект Б. Этап финальный» и на котором уже стояла финальная отметка о благополучном завершении.
И рядом — новый, только начатый журнал «Объект С».
Володя долго смотрел на оба.
Потом медленно, не торопясь, поднялся. Взял с полки старую тряпицу. Аккуратно, как стирают пыль с любимой книги, протёр обложки обоих журналов. Подошёл к самой высокой полке в избе — той, на которой стояли уже три старых, заполненных, ненужных в текущей работе журнала: «Проект Глухие Буераки. Год первый», «Проект Глухие Буераки. Год второй», «Проект Наследник. Этап начальный».
Поставил «Объект Б» рядом с ними.
Подержал в руке журнал «Объекта С».
И после долгой, длинной паузы, в течение которой за окном на крыльце один раз скрипнула половица под ветром и один раз тонко ударил из-под печи сверчок, поставил журнал «Объекта С» туда же. На полку. Не на письменный стол, куда клал каждый день последние полгода. На полку.
Отошёл от стеллажа.
Подошёл к окну. Постоял, скрестив руки. За окном по тёмному снегу шла одинокая лиса — рыжая, маленькая, тихая, уверенно несущая свои дела через спящую деревню.
Володя смотрел на лису. Лиса не оглядывалась.
Володя тихо, чуть слышно, скорее себе под нос, чем кому-либо ещё в этой пустой ночной избе, сказал:
— Хорошо. На минуту в день.
И задул лампу.
На той полке, рядом с тремя старыми журналами, новый журнал «Объект С» простоял три дня. Целых три дня Володя его не открывал. Не записывал в него ни строчки. Не сверял по нему ни одной графы. Не делал ни единой попытки взять Славика на руки с целью что-либо в нём наблюдать.
Ровно на третий день, утром, Беллатриса, кормя ребёнка у окна, очень тихо, почти шёпотом сказала:
— Мой Лорд. Подойдите. Только медленно. И ничего, пожалуйста, не считайте про себя.
Володя подошёл. Медленно. И впервые за всё это время действительно ничего не считая про себя.
Сын, занятый материнской грудью, услышал шаги. Чуть отвлёкся. Поднял на отца свои тёмные, ещё не сложившие представления о мире глазёнки.
И впервые за всю свою короткую жизнь посмотрел на Володю, не сморщившись.
Это длилось ровно одну секунду. Может быть, две. Потом сын вернулся к своему делу.
Володя стоял неподвижно.
— Видели? — тихо, не поднимая головы, спросила Беллатриса.
— Видел, — ровно ответил Володя.
— Это, — Беллатриса посмотрела на мужа поверх головки сына, — будет каждый день чуть длиннее. Если не сорвётесь.
Володя кивнул.
И вышел из избы — на крыльцо, к свежему утреннему январскому морозу, к тёмным тихим улицам Глухих Буераков, к ровно поднимающемуся над лесом солнцу, — чтобы постоять и ничего не считать про себя ещё одну, выделенную им сегодня минуту.
В первый раз в своей долгой жизни — выделенную не для контроля, а для отказа от него.
