Первые две недели Святослава Владимировича Реддла, которого деревня в день наречения окончательно перекрестила в Славика, по всем показателям, кроме одного, прошли образцово.
Если оценивать новорождённого с точки зрения тех показателей, которые Володя педантично фиксировал в своём журнале (частота кормлений, продолжительность сна, реакция на тёплое и холодное, температура), Славик представлял собой образец исполнительности. Ел регулярно, спал крепко — правда, только рядом с Дашенькой, которую Груша с той самой третьей ночи носила через двор, — на свет лампы реагировал без испуга, на скрип половицы — без вздрагивания. Маленький кулачок сжимал и разжимал в правильной для своего возраста ритмике. Цвет кожи — здоровый, тёплый, без той пугающей бледности, которая в первые дни иногда так тревожит родителей. Грудь брал хорошо. У Беллатрисы в эти дни пришло в избытке молоко, и она впервые за всю свою сложную, изломанную жизнь обнаружила в себе свойство, не зависевшее ни от заклинаний, ни от приказов, ни от чужой воли. Относилась она к нему благоговейно. Раньше так она относилась только к самым тёмным ритуалам.
В целом — образцовый младенец.
Был, однако, один параметр, который Володя заносил в свой журнал с возрастающим день ото дня недоумением.
Параметр этот назывался «Реакция на отца».
В первый день жизни Славик отца почти не видел: всё утро проспал на материнской груди, а к вечеру был окружён бабой Клавой и Ядвигой, которые вместе пеленали, обмывали, осматривали и негромко, как над тёплым пирогом, ворчали друг на друга по поводу количества пелёнок и температуры воды.
На второй день, когда баба Клава, оставив новоиспечённую мать отдыхать, отправилась к себе варить роженице традиционный молочный суп с пшеном, Володя впервые остался с сыном один на один.
То есть не совсем один. Беллатриса тут же, в комнате, дремала на лавке, и Володя её, разумеется, не считал «посторонним лицом». Но для целей записи в журнал это всё равно был «первый изолированный контакт между новорождённым и биологическим отцом без посредников».
Володя, заранее изучивший по справочнику «Уход за младенцем первых месяцев жизни» главы «Брать на руки» и «Поддерживать головку», подошёл к колыбели. Пелёнка была верхняя из беллатрисиных — с тёмной змейкой по краю и с серебряным знаком в одном и том же месте узора; Володя эту змейку каждый раз машинально проверял: ровно ли лежит. Лежала ровно. Он аккуратно подложил одну руку под крошечную затылочную часть. Другую — под крошечную спинку. Так же аккуратно поднял.
Славик, которого ещё во сне куда-то перенесли, проснулся.
Пару секунд лежал тихо. Открыл глаза, мутно повёл ими куда-то мимо. Затем медленно, словно ему сообщили о чём-то крайне неприятном, нашёл наклонившееся над ним лицо.
И заплакал.
Заплакал не сразу — сначала сморщился, как сморщилась бы любая старушка, которой подсунули вместо чая горький отвар. Потом открыл рот. Потом, набрав воздуха, выдал длинный, уверенный, полный искренней младенческой обиды крик.
Володя, не теряя самообладания, осторожно перенёс его к окну, к свету. Свет, по всем источникам, действовал на новорождённых успокаивающе. Славик, поднесённый к окну, кричать не перестал — наоборот, обнаружив у себя теперь и вторую, осветительную обиду, увеличил громкость.
Беллатриса проснулась. Села. Протянула руки.
Володя, сохраняя ровное выражение лица, передал сына матери.
Славик, оказавшись на материнской груди, замолчал так быстро, будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем. Через минуту уже снова спал.
Володя постоял у окна. Потом пошёл к столу. Открыл журнал. На свежей странице, в графе «Контакт с отцом», аккуратнейшим почерком написал: «День второй. Контакт продолжительностью около двух минут. Ребёнок реагирует выраженным неудовольствием. Гипотезы: 1) дискомфорт от смены положения; 2) холодные руки; 3) неосвоенная техника удержания; 4) индивидуальная особенность».
На четвёртый день — назавтра после наречения, когда в избе ещё пахло привезённым из Кривых Коленей пирогом, — Володя проверил первые три гипотезы. Подержал руки над свечой, чтобы согрелись (записал: «Температура ладоней доведена до 36,1 градуса»). Освоил по справочнику ещё две техники удержания — «Колыбельку» и «Ручку». Подошёл к Славику в момент, когда сын был сыт, переодет, спокоен и явно не нуждался ни в каких изменениях обстановки.
Поднял.
Славик открыл глаза. Посмотрел вверх. Сморщился. Открыл рот.
Володя успел, не произнеся ни слова, аккуратно положить сына обратно в колыбельку — за полсекунды до первого крика.
Крик не последовал. Сын, оказавшись снова на матрасике, моргнул, повёл глазами в серую муть и через минуту опять заснул.
В журнале появилась новая запись: «День четвёртый. Гипотеза 1 опровергнута: сын реагирует не на смену положения, а на нахождение на руках. Гипотеза 2 опровергнута: температура ладоней нормализована, реакция не изменена. Гипотеза 3 опровергнута: техника удержания не имеет значения. Остаётся гипотеза 4: индивидуальная особенность. Требуются уточнения».
К пятому дню Володя дошёл до раздражённости, которой не показывал никому, кроме страниц журнала.
Не той, что переходит в крик или в проклятие, — на это у него не было ни сил, ни намерения. Другой: так раздражается тот, у кого приборы, явления и процессы всю жизнь рано или поздно поддавались объяснению, — и вдруг перестали.
Сын ему не подчинялся.
Сын его, Святослав Владимирович Реддл, чью родословную отец на третий день его жизни огласил с крыльца перед всей деревней, тихо и обстоятельно отказывался идти к нему на руки. Не один раз отказывался. Не два. Каждый раз. Без исключений.
И, что самое главное, выводившее Володю из себя без всяких криков, — отказывался он не «вообще». На руках у бабы Клавы Славик засыпал за две минуты — она держала его так, что личико моментально приобретало выражение спящего херувима. На руках у Беллатрисы — само собой. У Груши, заглядывавшей помочь матери в первые дни, — спал. У Гоши, осторожно бравшего Славика, чтобы дать Беллатрисе пять минут передохнуть, — спал. Даже на руках у Степана, который зашёл в избу один раз, постоял молча и по невысказанной просьбе Беллатрисы поднял ребёнка своими сухими, корявыми, всю жизнь рубившими дрова руками, — сын тоже спал, и даже как-то особенно крепко, словно почувствовав в этих больших ладонях надёжность сруба.
Только у Володи — кричал.
— Реддл, — заметил Снейп, появившись в большой избе на исходе пятого дня, когда зашёл осмотреть Беллатрису и заодно, формально, ребёнка, — у тебя что-то с лицом. Что-то не то.
— Что не то? — холодно переспросил Володя.
— Не знаю, — равнодушно ответил Снейп, раскрывая свой саквояж. — Просто не то. У тебя обычно лицо как замёрзшая лужа. А сейчас — как замёрзшая лужа, на которой кто-то поскользнулся. Микроскопическая разница. Но есть.
— Северус, — сказал Володя, — ты мог бы выбирать формулировки корректнее.
— Мог бы, — согласился Снейп. — Но не хочу.
Он подошёл к колыбели — к той самой, где по изголовью, сплетясь хвостом и лапой, шли лев и змея, — и посмотрел на Славика. Сын в этот момент не спал: лежал с открытыми глазами, глядя в ту серую муть, на которую у пятидневных ещё не наводится резкость. Снейп протянул длинный палец. Палец был пойман и сжат, и никаких возражений при этом не последовало.
Снейп едва заметно изогнул левую бровь.
Палец он вынимать не стал. Постоял так — длинный, чёрный, согнувшись над колыбелью, — дольше, чем требовалось для осмотра, и заметно дольше, чем сам бы себе объяснил. Потом всё-таки вынул, вытер о полу мантии и сделал вид, что вытирал по гигиеническим соображениям.
— Реддл, — сказал он, не оборачиваясь. — Возьми его.
Володя подошёл. Взял.
Славик мгновенно сморщился. Открыл рот. Раскричался.
Беллатриса со своей лавки потянулась было к ним, но Снейп жестом её остановил.
— Подожди. Реддл, постой с ним. Просто постой. Без анализа.
Володя стоял с орущим младенцем на руках секунд двадцать. На лице у него не дрогнул ни один мускул, но Снейп, умевший читать это лицо, как иные читают рентгеновские снимки, увидел всё, что нужно. Снейп протянул руки. Принял Славика. Передал Беллатрисе. Сын через несколько секунд успокоился.
— Так-так, — задумчиво сказал Снейп, отходя от колыбели. — Любопытно.
— Что любопытно? — холодно осведомился Володя.
— Любопытно, — Снейп поглядел на него поверх носа, — что проблема у тебя не физическая. Это не запах, не температура, не неловкость. Я бы это отметил.
— А что это?
— Понятия не имею, — сказал Снейп и защёлкнул саквояж. — Реддл, у тебя младенец, а не зелье. У него нет состава, нет пропорций и нет рецептуры. Просто ходи с ним по комнате.
— Это твоя рекомендация?
— Это всё, что у меня есть, — сказал Снейп. — Я тебе не гипотезу принёс. Я тебе принёс комнату и ноги.
И ушёл.
Володя постоял, глядя на закрывшуюся дверь. Потом взял журнал и вывел: «Гипотеза 5: объект С реагирует на специфическую магическую сигнатуру отца. Сигнатура коррекции не подлежит. Требуется компенсирующая методика».
Беллатриса, всё это время державшая задремавшего сына, тихо, будто боясь нарушить какую-то тонкую преграду, сказала:
— Мой Лорд, если хотите, мы с этим справимся. Я могу увести у Поттеров козу. Маленькую. И мы гармонизируем. Ритуально. Я знаю один очень аккуратный, ничего не повреждающий…
— Никаких коз, — перебил Володя.
— Совсем никаких? — расстроенно уточнила Беллатриса.
— Совсем никаких.
— Хорошо, — согласилась она. — Тогда, может, петуха?
— Беллатриса. — Володя поднял на жену тяжёлый взгляд. — Если в этой избе появится хоть одна жертвенная курица, я всё это просто запрещу указом председателя кооператива. У нас сельхозобъединение. Ритуальное жертвоприношение скота не входит в устав.
— Хорошо, мой Лорд, — кротко сказала Беллатриса. — Но указ когда-нибудь придётся отменить.
Володя в этот вечер всё-таки сделал то, что было ему велено. Точнее — ту часть, где рекомендовалось ходить по комнате.
В большой избе горела лампа. Беллатриса прилегла отдохнуть. Дашеньку в этот вечер через двор не понесли: Володя с утра передал Груше, что сегодня не надо. Почему — не объяснил ни ей, ни себе.
Он взял на руки спящего Славика. Не посмотрел в журнал. Не сверился с часами. Пошёл с ним по комнате ровным, медленным шагом.
Прошёл круг. Прошёл второй. Прошёл третий.
К концу второго круга Славик проснулся.
К середине третьего — закричал.
Володя прошёл ещё три круга, потому что в справочнике, который он прочёл в третий раз накануне, было сказано, что плач у новорождённого иногда стихает на пятой-шестой минуте равномерного движения.
Не стих.
Володя ходил ещё сорок минут. Потом отнёс сына Беллатрисе, дождался, пока тот наестся, и, получив обратно уже сытого и снова кричащего, пошёл дальше. Час. Потом ещё час, потеряв счёт. В избе стало темно. Беллатриса просыпалась, спрашивала: «Мой Лорд?» — Володя отвечал: «Спи». Беллатриса засыпала снова.
Сын кричал — то громче, то тише, но не переставал.
Володя ходил.
Под утро Володя положил Славика обратно в колыбельку. Просто потому, что у него начало неметь левое плечо. Сын через две минуты заснул. Володя сел рядом на лавку и долго смотрел в потолок.
Журнал в это утро он так и не открыл.
Через два дня, после очередной беспросветной попытки — на этот раз четырёхчасовой, — Володя надел ватник, вышел из дома и пошёл к Гоше.
Идти было через двор, шагов тридцать. Володя пошёл кругом — мимо колодца, мимо Степанова сарая, по протоптанной вдоль плетней тропинке. Так выходило дольше. Сегодня ему нужно было дольше. По дороге встретился Петрович: открыл было рот, чтобы поприветствовать, но, увидев лицо Володи, осёкся и молча приподнял шапку. Володя кивнул в ответ. Дошёл до Гошиного крыльца. Постучал.
Гоша открыл дверь. Володя стоял на крыльце с чем-то завёрнутым в одеяло на руках.
— Поттер, — сухо сказал Володя. — У меня к тебе вопрос профессионального… — Свёрток на руках зашёлся снова, и конец фразы Володя потерял. — Пусти.
— Заходи. — Гоша посторонился.
Володя вошёл. В Гошиной избе жарко топилась печь, на столе остывал чай. В углу Дашенька, только что подтянувшаяся на руках к краю скамейки и стоявшая теперь, вцепившись в него обоими кулачками, обернулась посмотреть на гостя. В одеяльце у Володи — это было слышно сразу — лежал орущий Славик.
— Поттер. — Володя опустил свёрток с сыном на широкую лавку у печи. — Возьми его, пожалуйста.
— Володь. — Гоша подошёл. — Ты что, всю ночь не спал?
— Я с ним третью ночь не ложусь, — спокойно сообщил Володя. — В промежутках между кормлениями. Беллатриса кормит и засыпает, а я беру. Я не нуждаюсь в большом количестве сна. Я нуждаюсь в результате.
Гоша осторожно взял свёрток на руки. Откинул верхний край. Славик, вынутый из одеяла на свет и в холод чужого порога, закричал ещё громче. Гоша слегка прижал его к груди, чуть-чуть качнул, поправил одеяльце, улыбнулся в потолок и, ничего не приговаривая, пошёл с ним к окну.
Через минуту Славик умолк.
Через две — заснул.
Володя стоял посреди избы.
— Поттер, — произнёс наконец Володя, и голос у него был сухой, как у диктора, — что именно ты только что сделал?
— Ничего. — Гоша пожал плечами, продолжая мерно покачиваться на месте. — Ну, взял на руки. Прижал. Обычное дело.
— Какое было твоё намерение в момент взятия? — настаивал Володя.
Гоша подумал.
— Намерение… — задумчиво повторил он. — Да никакое. Не дать упасть, наверное. И чтобы ему было нормально. Тепло, мягко. Чтобы он не плакал. Это намерение?
— Это, — Володя медленно, на полтона тише обычного, произнёс, — оказывается, единственное правильное намерение в данной ситуации.
— Володя. — Гоша посмотрел на него поверх Славикиной головки. — А может, ему просто не нравится, как ты на него смотришь?
— Я не смотрю на него специальным образом, — холодно сказал Володя. — Я его наблюдаю.
— Вот именно, — сказал Гоша. И, помолчав, добавил: — Ты попробуй их пока не иметь. Никаких намерений. Ну, на пару недель. Взял, прижал, ни о чём не думаешь.
Володя посмотрел на него тяжело.
— Поттер, — холодно произнёс Володя. — Я не способен «не иметь намерений». Это противоречит структуре моего сознания.
— Ну, — сочувственно сказал Гоша, — тогда у вас со Славиком пока сложно будет.
Постояли молча.
Дашенька отпустила скамейку, качнулась, села на половицу — и дальше пошла быстро, деловито, на четвереньках, как научилась к Новому году. Доползла до валенка и, чтобы подняться, вцепилась обеими руками в полу его ватника.
— Па, — сказала она серьёзно — тем самым слогом, в котором деревня с осени упорно слышала слово.
И подняла на него глаза — спокойные, нисколько не испуганные. Так смотрят на человека, про которого ещё не решили ничего плохого.
Володя посмотрел вниз.
Даша смотрела вверх.
Володя постоял ещё несколько секунд. Потом очень осторожно наклонился. Едва-едва дотронулся пальцем до пухлой Дашиной ручки, которая держала его за полу. Даша никак на это не отреагировала — продолжала держать. Володя выпрямился.
— Поттер, — сказал Володя, и голос у него на этот раз прозвучал чуть мягче, — спасибо за демонстрацию. Я понял.
— Что ты понял? — осторожно спросил Гоша.
— Я понял, — повторил Володя. — Что именно я понял — это не предмет для обсуждения. Это предмет для последующей внутренней работы.
Он забрал свёрток со сладко спавшим Славиком из рук Гоши. Сын, перенесённый обратно к Володе, через секунду заворочался, но не закричал. Просто зашевелился во сне, поморщился, будто почувствовал перемену давления в комнате, и снова утих.
Володя не торопясь пошёл к двери. На пороге обернулся. Даша всё ещё стояла на середине избы, держась теперь за стол, и смотрела ему вслед.
— Поттер, — добавил Володя на выходе, — твоя дочь, по-видимому, в первый раз сегодня отпустила опору. И поползла в мою сторону. Это статистически не худший вектор.
И ушёл.
Гоша остался стоять посреди избы и не сразу отвёл глаза от закрывшейся двери. Потом посмотрел на дочь, которая только что первый раз в жизни отпустила опору — и поползла не в его сторону. Обидно ему было или нет, Гоша так и не решил.
— Груша, — позвал он. — Груша, ты слышала?
— Слышала, — отозвалась Груша из соседней комнаты, и по голосу было не разобрать, смеётся она или нет. — Как Лорд Волдеморт сказал «спасибо».
Больше они об этом в тот вечер не говорили.
Через некоторое время Володя сделал третью, последнюю в этом ряду попытку.
На этот раз — без круга по комнате. Без анализа температуры рук. Без сверки со справочником. Просто взял сына на руки. Подошёл к окну. Сел в кресло-качалку — ту самую, что прошлой весной уступил Гоше «временно, Поттер, пока твой репродуктивный объект требует повышенного внимания», а по осени, по истечении периода, без единого слова перенёс обратно через двор. И стал смотреть в окно.
В окне было обыкновенное январское утро. На подоконнике — иней. За стеклом — снег и снег, до самого леса. На ближнем сугробе — две сороки, ссорящиеся из-за чего-то невидимого. Даша спала тут же, у бортика колыбели, и её пухлая ладонь по обыкновению лежала на Славиковом кулачке; Володя поднял сына так, чтобы ладонь не соскользнула, — она и не соскользнула, сестра во сне поехала следом и осталась в контакте. По всем расчётам это должно было дать эффект.
Володя ничего не говорил. Ни про себя, ни вслух. Не считал минуты. Не следил за дыханием Славика. Не оценивал температуру. Не строил гипотез.
Просто сидел.
Просто смотрел.
Просто держал.
Он держал его около минуты.
Потом Славик во сне завозился. Открыл глаза. Нашёл над собой Володину щёку, Володин лоб. Сморщился. И заплакал.
Володя выждал ровно столько, чтобы убедиться, что плач не разовый и не случайный. Потом поднялся. Подошёл к Беллатрисе, дремавшей на лавке в углу комнаты. Очень осторожно, как кладут хрупкий стеклянный сосуд, передал сына матери.
Славик в материнских руках затих.
Володя, не сказав ни слова, вышел на крыльцо большой избы. Там, на холодном январском воздухе, постоял минут десять, прижавшись лбом к одному из резных столбов. Лоб у Володи был холодный. Столб — холоднее. Разница почему-то помогала.
Когда Володя вернулся в избу, Беллатриса уже ждала его за столом, внимательно глядя в чашку, в которой стынул её чай. Кольцо Мраксов на её руке за две недели ослабло — отёк сошёл. Снять его она всё равно не пробовала.
— Мой Лорд, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Можно я скажу одну вещь, которую вы можете и не услышать?
— Говори, — ровно произнёс Володя.
Беллатриса помолчала. Подняла на него глаза. Таких глаз у неё не было последние тридцать лет.
— Он чувствует, мой Лорд, — сказала она. — Он чувствует, что вы его… проектируете.
Володя посмотрел на жену. Беллатриса не отводила взгляда.
— Я, — медленно произнёс Володя, — не «проектирую» его. Я веду наблюдение. Это другое.
— Это одно и то же, мой Лорд, — спокойно возразила Беллатриса. — Когда вы наблюдаете, вы внутри уже знаете, какой результат хотите получить. Это и есть проект. Он это чувствует. Он маленький, но не глупый. Он у нас в вас.
— И что мне делать, по-твоему? — холодно спросил Володя.
Беллатриса подумала.
— Перестать на минуту хотеть, чтобы он стал кем-то конкретным, — наконец сказала она. — На одну минуту в день. Просто на минуту. Этого, мне кажется, для начала будет достаточно.
— Это нерационально, — отозвался Володя.
— Это совсем нерационально, — согласилась Беллатриса.
Помолчали.
— Я подумаю, — наконец произнёс Володя.
— Подумайте, — кивнула Беллатриса.
Той же ночью, очень поздно, когда Беллатриса уже спала, а Славик — опять в одной колыбели с Дашей, потому что без сестры он ложиться так и не желал, — Володя сидел за письменным столом в большой избе. Перед ним лежал журнал предродового мониторинга: на обложке аккуратнейшим почерком «Объект Б. Этап финальный», на последней странице отметка — завершено благополучно.
И рядом — журнал сына, начатый в первые сутки; слово «объект» в шапке первой страницы было ещё в ночь наречения зачёркнуто одной чертой, а сверху так ничего и не надписано.
Володя долго смотрел на оба.
Потом не торопясь поднялся. Взял с полки старую тряпицу. Аккуратно, как стирают пыль с любимой книги, протёр обложки обоих журналов. Подошёл к самой высокой полке в избе — той, на которой стояли уже три старых, заполненных, ненужных в текущей работе журнала: «Проект Глухие Буераки. Год первый», «Проект Глухие Буераки. Год второй», «Проект Наследник. Этап начальный».
Поставил «Объект Б» рядом с ними.
Подержал в руке вторую тетрадь.
И после долгой паузы, в течение которой на крыльце скрипнула под ветром половица, а из-под печи тонко отозвался сверчок, поставил её туда же. На полку. Не на письменный стол, куда всю осень и всю зиму каждый вечер ложился журнал. На полку.
Отошёл от стеллажа.
Подошёл к окну. Постоял, скрестив руки. За окном по тёмному снегу шла лиса — рыжая, маленькая, по своим делам через спящую деревню.
Володя смотрел на лису. Лиса не оглядывалась.
Володя чуть слышно, себе под нос, сказал:
— Хорошо. На минуту в день.
И задул лампу.
На той полке, рядом с тремя старыми журналами, новая тетрадь простояла три дня. Целых три дня Володя её не открывал. Не записывал ни строчки. Не сверял ни одной графы. Не делал ни единой попытки взять Славика на руки, чтобы что-нибудь в сыне пронаблюдать.
Ровно на третий день, утром, Беллатриса, кормя ребёнка у окна, почти шёпотом сказала:
— Мой Лорд. Подойдите. Только медленно. И ничего, пожалуйста, не считайте про себя.
Володя подошёл. Медленно. И впервые за всё это время действительно ничего не считая про себя.
Сын, занятый материнской грудью, услышал шаги. Чуть отвлёкся. Поднял на отца свои тёмные, ещё не сложившие представления о мире глазёнки.
И сморщился. Как морщился все эти две недели.
Только на полсекунды позже обычного.
Полсекунды — величина, которую Володя умел измерять с детства. Он её измерил. И впервые в жизни никуда не записал.
— Видели? — тихо, не поднимая головы, спросила Беллатриса.
— Видел, — ровно ответил Володя.
— Это ничего не значит, мой Лорд, — сказала Беллатриса. — Завтра он заплачет сразу.
— Знаю, — сказал Володя.
Он действительно знал. Это было единственное, что он за эти две недели выяснил точно.
И вышел из избы — на крыльцо, к свежему утреннему январскому морозу, к синим ещё улицам Глухих Буераков, к низкому, только тронувшему верхушки леса солнцу, — чтобы постоять и ничего не считать про себя ещё одну, выделенную им сегодня минуту.
Минуту он ничего не считал.
На второй минуте поймал себя на том, что считает.
