Октябрь в Глухие Буераки не пришёл, а завернул — по-свойски, как знакомый, который дорогу помнит с прошлого года и потому не торопится. Сначала он раздел берёзы вдоль реки, подбросив каждой под ноги жёлтый шуршащий ковёр. Потом тронул ледком первые лужи, а к концу второй декады прихватил и заводь пруда за околицей тонкой прозрачной плёнкой, которая ломалась под утренним сапогом с хрустальным треском. Затем — словно вспомнив, что всё-таки осень, а не лето, — обрушил на деревню три дня дождей, вымочив дороги до самой материнской суглинистой плоти. И только в третью свою декаду прислал первый снежок — робкий, несерьёзный, на один день.
Снег этот, выпавший ночью, к утру не сошёл, а лёг тонким седоватым налётом — не на крыши и не на дороги, а именно на ботву, которую в суматохе бабьих посиделок и долгих вечерних разговоров не успели убрать с огородов. Капустные кочерыги, морковная метёлка, сухая картофельная плеть — всё это было так лёгонько припорошено, словно невидимый сеятель прошёл в темноте и присыпал поле манной крупой. Хозяйки, выйдя поутру, поохали, всплеснули руками и побежали с вилами да корзинами спешно завершать незаконченную работу.
Из Англии в эти дни приходили слухи о тёплой, золотой, цветущей осени. Молли Уизли в очередном своём письме — а письма стали ходить теперь два-три раза в год, через каналы, о которых в деревне предпочитали не расспрашивать, — писала, что у них в «Норе» ещё цветут поздние астры и что кошка спит на пороге, потому что солнышко прогревает крыльцо до самой ночи. Были они короткими и совершенно бытовыми: про погоду, про яблоки, про последние министерские слухи. Гоша отвечал в том же ключе — жив, здоров, картошку убрал, мороз держит. О Дашеньке, о свадьбе, обо всём настоящем, что случилось в этой деревне за последние полгода, в письмах не было ни единой строки. Дочитав, Гоша только покачал головой и пошёл проверить, плотно ли подоткнут войлоком оконный проём в детской.
С той весны, когда лёд сошёл с реки и по логам прозвенели первые ручьи, прошло полгода с лишним. Время — вещь странная, особенно в деревне. Здесь оно не идёт прямой линией, как у горожан, а движется по кругу — по большому, медленному годовому колесу, у которого вместо часов и минут насечки сева и жатвы, стрижки овец, заготовки дров, первого и последнего купания в реке. И если мерить эти полгода деревенскими часами, то сделано было немало: посеяно, окучено, прополото, скошено, обмолочено, заквашено, насолено, подсушено и спрятано в погреба. И в этом круговороте произошла перемена, посторонним едва заметная, а для матери и отца огромная: в избе Гоши и Груши росла дочь.
Дарье — для всей деревни Дашеньке, Дашке, Дашуне, в зависимости от того, кто и в каком настроении к ней обращался, — было ровно шесть с половиной месяцев. Малышка уверенно сидела на разостланном по полу овчинном тулупчике, расставив пухлые ножки в вязаных пинетках, и обозревала открывшийся ей мир хозяйским удивлённым взглядом. Глаза у девочки были материнские — большие, светло-карие, с прозрачной зелёной искрой, которую можно было поймать только в полдень, когда солнце било в окошко. А вот вихор на макушке — тёмный, упрямый, торчком — был, без всякого сомнения, отцовским.
Тянулась дочь ко всему блестящему. Серебряная ложка, забытая на скатерти, медная пуговица отцовского жилета, надраенная до зеркального блеска самоварная труба — всё это становилось предметом немедленного страстного покушения. Груша уже трижды переставляла самовар повыше в надежде, что наследница наконец забудет о его существовании. Но Дашенька, переждав сутки, вспоминала и упорно, по-пластунски, помогая себе животом, продвигалась в сторону кухонной полки.
А неделю назад случилось событие, которое по строгому, сухому учёту мира едва ли тянуло на новость, но в Глухих Буераках было встречено как ледоход. Дашенька произнесла слог. Один, отдельный, твёрдый и абсолютно бессмысленный — но какой-то совершенно убедительный. Слог звучал как «па».
Гоша как раз вошёл в избу с улицы, неся в охапке свежеколотые дрова. Дочь подняла на отца глазёнки, насупилась, будто собираясь сказать что-то очень важное, и наконец выдохнула:
— Па.
Дрова посыпались на пол. Гоша, не двигаясь с места, медленно обернулся к жене, которая в этот момент откладывала вязание.
— Груша, — сказал он шёпотом, боясь спугнуть момент. — Она это мне.
— Она это тебе, — подтвердила Груша, и по голосу её так слышно было, как она улыбается, что Гоше захотелось сесть прямо на эти разбросанные поленья.
Слух о Дашином «па» — а слухи в деревне распространяются не то чтобы быстро, но безотказно — облетел Глухие Буераки за полтора часа. Баба Клава пришла лично проверить, села напротив девочки, опершись руками о пухлые колени, и склонилась к ней.
— Ну, скажи бабушке, — попросила старуха ласково. — Скажи: ма-ма. Ну? Ма-ма.
Дашенька долго смотрела бабе Клаве в глаза, изучая каждую морщинку. Потом потянулась ручкой, схватила бабу Клаву за нос и, удовлетворённо выдохнув, изрекла:
— Па.
— Ну, Гошкина порода, — проворчала старуха, отстраняясь. — На что ни глянет — всё ей «папа». Хоть огурец, хоть курица, хоть моя бородавка. Ничего, Груша, потом отыграешь.
Гоша в эту осень был занят как никогда прежде. Едва закончилась уборка картошки, обнаружилось, что крыльцо его собственного дома — то самое, которое они со Степаном ставили ещё до Дашиного рождения, — за лето успело немного просесть на правый бок. Мелочь, казалось бы. Но человек, только что ставший отцом, мелочей в своём доме не терпит. По крайней мере теперь.
Гоша раздобыл у Антона дубовую плаху, попросил у Степана совета, отмерил, перемерил и в одно ясное утро взялся всё переделывать. Работал не наспех, но и без юношеского упрямства, как когда-то с колыбелью. Делал спокойно, по-хозяйски, прислушиваясь к дереву. Степан, проходя мимо по своим делам, остановился, посмотрел из-за калитки и негромко сказал:
— Хорошо ставишь, Гоша. Ровно. Не торопишься.
Это была высшая похвала, какая только могла прозвучать из уст молчаливого охотника. Гоша, выпрямившись, утёр пот со лба и улыбнулся:
— Я учусь, дядь Степан.
— Ну, учись, учись, — кивнул Степан и пошёл дальше.
В тёплой избе у окна Груша занималась делом не менее важным, хоть и менее заметным. После того как библиотека Глухих Буераков и книжный фонд Кривых Коленей тихими стараниями Любы и негромкой поддержкой Володи объединились, у обеих заведующих появилась задача громадная: переписать каталог. Теперь это был не просто список книг и брошюр, а попытка свести к единому порядку две разнородные, накопленные десятилетиями коллекции.
Груша делала это с тихим упоением — так когда-то готовилась к экзаменам в Хогвартсе. Только теперь читала она не «Историю магии», а «Урожайные сорта картофеля Нечерноземья», «Сборник сказов и присловий Калужской области», «Учебник для трактористов» и совершенно неожиданный том «Записок полкового фельдшера», отданный Снейпу одним из его невольных пациентов и — в момент крайнего раздражения — переподаренный библиотеке.
Дашенька в это время исследовала ножку стола, обстоятельно, как старый плотник, ощупывая каждую её резную выемку. Груша поднимала голову, смотрела на дочь, улыбалась самой себе и снова склонялась над карточкой, в которую ровным круглым почерком вписывала очередное название.
Внизу каждой карточки полагалось проставлять место хранения. Груша выводила: «Глухие Буераки, изба-читальня» — и всякий раз ловила себя на том, что эту строчку пишет медленнее прочих. Деревни этой не было ни на одной областной карте. А в каталоге она была — с указанием фонда, инвентарного номера и года поступления.
Иными были заботы у соседей — у Володи и Беллатрисы.
Беллатриса на седьмом месяце беременности достигла того состояния, в котором её невозможно было не заметить. Прибавила она в плечах, в груди и в самом, как ни крути, главном — в животе, и теперь ходила по деревне с такой основательной, тяжёлой неторопливостью, что у бабы Клавы это вызывало смешанное чувство уважения и беспокойства. Платье — длинное, до самой земли, всё то же чёрное, но теперь свободно ниспадающее — делало её похожей на готическую мадонну с какой-нибудь старой алтарной росписи.
Волосы у Беллатрисы после двух очистительных процедур Ядвиги — об этом в деревне ходили только намёки — стали гладкими и тяжёлыми, словно конская грива. Хозяйка заплетала всё это богатство в одну толстую, отливающую вороньим крылом косу и закидывала за спину. На пальце левой руки тяжело покоилось кольцо Мраксов: тёмное, змеевидное, отзывавшееся на каждое движение тонким неприметным холодком, который ощущали лишь восприимчивые к магии.
Двигалась супруга Володи по деревне неспешно, держа одну руку на пояснице, другую — на животе, и было в её походке что-то до того торжественное, что коровы переставали доиться.
Это был достоверный, многократно проверенный факт. Стоило Беллатрисе пройти мимо хлева Петровича — корова Зорька замолкала и отказывалась отдавать молоко на полдня. Стоило ей же остановиться у Степанова двора, чтобы поправить платок, — рыжая Красуля переставала жевать и смотрела на гостью с таким выражением, словно увидела привидение собственной матери.
Снейп, к которому, разумеется, обратилась баба Клава по поводу этого несомненно медицинского феномена, в первый же день вышел на крыльцо, посмотрел на проходящую мимо Беллатрису, потом на отказавшуюся доиться Зорьку и произнёс своим обычным, лишённым всяких эмоций голосом:
— Магическое поле в её состоянии чрезмерно интенсивно и нестабильно. У дойной коровы это вызывает временный лактостаз. Защитная реакция — животное, в отличие от некоторых, соображает быстро. Пройдёт, как только… объект Беллатриса разрешится от бремени.
— Какой объект? — фыркнула баба Клава. — Объект — это от тебя, чернокнижник. А Беллочка моя, даром что иродка, — баба, и от неё бабьим пахнет. И корова это чует. Не магия твоя, не поле — характер. От её характера у нашей Зорьки и без молока кишки крутит.
Снейп выслушал этот альтернативный диагноз с тем тихим, бесконечным терпением, которое появилось у него в Глухих Буераках исключительно в общении с одним конкретным человеком. И возражать не стал.
Володя в это время приближался к рождению сына с тем же холодным, методичным напряжением, с каким раньше готовил захват Министерства. Только теперь он изучал не схему министерских коридоров, а круглый, неуёмно растущий живот Беллатрисы — и предмет этот был много сложнее.
В большой избе, остававшейся по-прежнему центром деревенской вселенной, на столе у Володи лежал теперь новый, толстый журнал в чёрной кожаной обложке. На обложке — выведенное мелко и без единой помарки название: «Журнал предродового мониторинга. Объект Б. Этап финальный».
Тёмный Лорд вёл этот журнал с маниакальной аккуратностью. Каждый день, утром и вечером, заносил туда показатели: «Фаза луны: прибывает, четверть. Атмосферное давление: 743 мм рт. ст., тенденция к понижению. Эмоциональная стабильность объекта Б: умеренная, отмечены два эпизода декламации латинских стихов в ночное время, продолжительность 12 и 18 минут соответственно. Аппетит объекта Б: повышенный, спрос на свёклу отварную сохраняется. Отказ от свёклы маринованной». И так далее, мелким, чётким, не допускающим разночтений почерком.
Беллатриса относилась к этому журналу с глубочайшим благоговением. Она была убеждена, что её Лорд таким образом плетёт сложное, многоуровневое заклинание, обеспечивающее благополучное рождение наследника, и что любая мелочь — фаза луны, давление, её собственное настроение — является ингредиентом этого великого ритуала. Поэтому, когда Володя, оторвавшись от журнала, спрашивал, не было ли у неё за ночь видений, Беллатриса с готовностью пересказывала всё, что снилось: драконов, замки, утопающие в крови луга, а однажды — к великому замешательству супруга — бабу Клаву, кормящую с ложки самого Тёмного Лорда. Володя выслушивал это, бесстрастно записывал в графу «Эмоционально-психологический фон» и никаких выводов вслух не делал.
Кульминация этого мониторинга, его, так сказать, звёздный час, пришлась на одно тихое октябрьское утро.
Володя, усевшись напротив Беллатрисы, торжественно поставил на стол странный для деревенской избы предмет. Это был электронный тонометр — японский, чёрный, с дисплеем и манжетой, выписанный по почте наложенным платежом из областного центра, в обход всех привычных каналов и за деньги, точная сумма которых так и осталась тайной.
— Беллатриса, — произнёс Володя лекторским тоном. — Сегодня мы введём в наш протокол новое измерение. Артериальное давление. До настоящего момента я полагался на твои субъективные ощущения. Этого недостаточно. Маггловская медицина, при всей её приземлённости, разработала инструменты объективного контроля состояния организма, которые мы не имеем права игнорировать. Дай руку.
Беллатриса протянула руку — как жрица под священное клеймо. Володя надел манжету, нажал кнопку. Прибор зашипел, зашевелился, манжета начала надуваться. Беллатриса, ощутив, как незнакомый аппарат сжимает ей руку выше локтя, прикрыла глаза в почти молитвенном экстазе.
— Я чувствую, мой Лорд, — прошептала супруга. — Я чувствую, как магия проходит сквозь меня. Это какое-то заклинание сердца? Какой-то новый ритуал?
— Это медицинский прибор, — терпеливо пояснил Володя. — Он измеряет силу, с которой кровь давит на стенки сосудов. Не отвлекайся. Дыши ровно.
Манжета надулась до предела. Прибор замер, словно в раздумье. Тонкий дисплей показал три цифры. Потом ещё три. Затем цифры начали меняться, мерцать, исчезать.
И вдруг тонометр тихонько, обиженно пискнул. На дисплее одна за другой возникли две буквы: «Er». Потом ещё буквы. Потом всё погасло. Потом снова загорелось. Манжета, уже отчаявшись, шумно выдохнула и обвисла на руке Беллатрисы.
— Ошибка, — констатировал Володя, склонившись над прибором.
Тонометр, словно устыдившись своей оплошности, ещё раз пискнул, внутри него что-то глухо треснуло, как переломившаяся щепка, — и из-под крышки потянулся сизый острый дымок, пахнущий горящей пластмассой.
Беллатриса распахнула глаза и торжественно выпрямилась.
— Мой Лорд, — выдохнула она, и в её голосе зазвенел восторг. — Я вам говорила! Я говорила. Магия наследника не подчиняется их жалким приборам. Эта… эта коробочка не выдержала. Она не выдержала силы того, кто во мне!
Володя посмотрел на тонометр. Потом — на Беллатрису. Потом снова — на тонометр, из которого продолжал тянуться тоненький дымок. Бывший Тёмный Лорд медленно, очень медленно вдохнул и выдохнул. Снял манжету с руки супруги, не глядя свернул и положил рядом со сломанным аппаратом.
— Гипотеза о магической интерференции в данном случае не может быть подтверждена строгим методом, — произнёс наконец Володя. — Прибор мог сломаться по причинам исключительно технического характера. Партия японская, прошлогодняя. Возможен брак.
— Конечно, конечно, — согласилась Беллатриса с тем снисходительным выражением, с каким взрослые соглашаются с упрямым ребёнком в том, что небо на его рисунке и правда оранжевое. — Конечно, мой Лорд, брак. Японский. Прошлогодний.
Беллатриса скрестила руки на животе и засияла.
Володя ещё некоторое время сидел за столом, рассматривая обугленный изнутри прибор. Затем, не сказав ни слова, открыл «Журнал предродового мониторинга» и в графе «Инциденты» безупречным почерком записал: «Отказ маггловского медицинского прибора при попытке измерения АД у объекта Б. Причина устанавливается. Рекомендуется приобрести второй экземпляр с заводской гарантией».
В графу «Гипотезы» Володя после долгого внутреннего сопротивления добавил: «Не исключена магическая интерференция со стороны плода». И сразу же, мелко и торопливо, дописал: «Подлежит проверке».
Тем же утром Беллатриса, отправив супруга на воздух «прогуляться и проветрить мысли», тихонько постучалась в избу к деревенскому почтальону. Почтальон этот — щуплый, кривоватый старичок с неизменной кожаной сумкой через плечо — носил чудное и совершенно непохожее на деревенское имя: Уикс. Фамилию эту в Глухих Буераках уже слыхали: как-то раз, ещё до всех здешних перемен, деревню посетил молодой британский курьер Персиваль Уикс — съел у бабы Клавы три куска пирога, напился чаю с незаметной снейповой добавкой и убыл обратно совершенно счастливым. Курьер этот приходился старику сыном, о чём в деревне узнали много позже и без всякого удивления: удивляться тут давно разучились. А сам старик был когда-то, в иной, давно закрытой жизни, ценным магическим связным — неприметной, но абсолютно надёжной нитью, по которой проходила корреспонденция между несколькими восточноевропейскими ячейками магического подполья. Война кончилась, ячейки рассыпались, нить оборвалась — и Уикс осел в Глухих Буераках, занявшись ремеслом куда более простым: разносить пенсии и отписки из района. Сын, впрочем, по-прежнему служил в Лондоне, в своём Отделе особо важной корреспонденции, — а это означало, что у пенсионной невзрачности отца имеется в Англии совершенно рабочая рука.
Беллатрису он смертельно боялся ещё с тех старых, забытых лет, когда её имя, произнесённое в ночи, заставляло замолкать целые подвалы. А поскольку боялся, то и слушался беспрекословно.
— Уикс, — сказала Беллатриса негромко, опираясь на дверной косяк. — Мне нужны нити. Особые. Из той самой лавки на Чаринг-Кросс — ты знаешь, у антиквара. Чёрная, серебряная и красная — из того набора, что используется для родовых ритуальных вышивок. Мне нужно для пелёнок. Пелёнок наследника.
Старичок Уикс сглотнул. Лавку он помнил, и антиквара помнил. Но он также отлично помнил, чем кончалось у Беллатрисы любое слово «нет». А кроме того — ну не отказывать же беременной женщине в нитках.
— Сделаю, госпожа, — пробормотал почтальон. — Через две недели будут.
— Заплачу я тебе через Володю, — добавила Беллатриса. — Запиши на счёт кооператива «Тихая Заводь». Он у нас теперь всё через бухгалтерию проводит. Любит порядок. Расход он не одобрит, а порядок одобрит. Порядок он одобряет всегда.
Старичок кивнул. Беллатриса повернулась и пошла прочь, и её тяжёлая коса покачивалась за спиной в такт шагам. Уикс, проводив её взглядом, прикрыл дверь и сел на лавку, чтобы перевести дух.
Потом достал бумагу и написал заказ: три строки, три артикула, лавка на Чаринг-Кросс, оплата по предъявлению со счёта кооператива «Тихая Заводь». Внизу, по старой связной привычке, вывел имя заказчицы — без имени в той лавке заказов не принимали. Подумал. Хотел вычеркнуть. Не вычеркнул: за вычеркнутое имя в прежние годы спрашивали строже, чем за вписанное. Заклеил конверт и к вечеру отнёс на отправку.
А Беллатриса, вернувшись в избу, села у окна и принялась за вязание. Вязала она длинный чулок. Чёрный, разумеется. Но с серебряным узором по верху. Узор изображал два змеиных тела, переплетающихся в стилизованный знак вечности.
К вечеру первый снежок, утром припорошивший огороды, окончательно растаял под слабым октябрьским солнцем. Земля стала мокрой, тёмной, готовой и ждущей настоящего снега, который, по приметам Степана, ожидался не позднее чем через десять дней.
Гоша, закончив с крыльцом, стоял на нём, опираясь о свежевыструганный поручень, и смотрел вдоль улицы. Через два двора, у бабы Клавы, женщины собирались на капустный вечер: рубить и солить кочаны на зиму. Где-то у Степана глухо стучал топор. У Володи в окне горела лампа — повелитель журнала снова записывал что-то в свой нескончаемый труд. Над крышей дома Снейпа тонко курился дым — целитель варил что-то многослойное, осеннее, против простуд. Все вещи стояли там, где им стоять положено.
Груша вышла из избы, неся на руках Дашеньку, закутанную в шерстяную шаль. Дочь подняла голову и, увидев отца, торжественно произнесла:
— Па.
— Опять «па», — улыбнулся Гоша, принимая дочь на руки. — Хоть бы «ба» один раз попробовала. Напишем Молли — обидится бабушка.
— Ничего. — Груша приобняла мужа за плечо. — Молли ведь и не знает, что она бабушка. Ты ей про это не написал. Ни разу.
Гоша помолчал, поправляя на дочери шаль.
— Напишу, — сказал он. — Потом. Когда всё встанет ровно.
Постояли так на крыльце недолго. Воздух пах прелой листвой, дровяным дымом и далёкой, тонущей где-то за рекой лиственничной горечью. За околицей крикнула ворона. Дашенька возилась, тыкала пальчиком в твёрдый отцовский воротник и смотрела на закатное медно-красное солнце так серьёзно, как смотрят на чудо, которому ещё не дали имени.
Именно в этот мирный, ничего не предвещавший час на дороге появилась незнакомая машина.
Сначала её услышали: старенький мотор тянул в гору с надсадным, простуженным звуком, словно жалуясь. Затем увидели: баба Клава, вышедшая на крыльцо вытряхнуть половик, прищурилась, приложив ладонь козырьком. Машина была невзрачная, цвета, бывшего когда-то синим, с одной погнутой фарой и облезлым крылом. Ехала медленно, осторожно, словно водитель боялся каждой ямы и кочки.
Но особенным её делал не цвет и не возраст. Особенной её делала надпись.
На обоих боках машины белой краской, криво, но крупно было написано:
«НАРОДНЫЙ ЦЕЛИТЕЛЬ А. ЖУК».
Под этим — мелким, невзрачным шрифтом — было дописано: «Приём по записи, выезд на дом, скидки пенсионерам».
Машина проползла мимо первого дома, мимо второго, замедлила ход у плетня бабы Клавы. За рулём сидел невысокий человечек в коричневой кепке, макушкой едва достававший до бокового стекла. Гость с любопытством разглядывал избы, крыши, коровий выпас и трубу третьей от края избы, что стояла на пригорке, — ту, что выходила из дома Снейпа.
Баба Клава прищурилась сильнее. Половик в её руке замер.
— Ишь ты, — пробормотала старуха себе под нос. — Что за гость такой пожаловал. Целитель, значит. Народный.
Машина, постояв ещё несколько секунд у въезда в деревню, тронулась и поплыла дальше, в сторону Кривых Коленей.
Баба Клава смотрела ей вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Ничего особенного она не подумала. Подумала только, что «целитель» — слово чужое, городское, и что свой целитель у них в деревне есть, а он про себя нигде ничего не пишет: к нему и без всякой надписи полдеревни ходит.
Старуха дёрнула половиком — раз, другой, третий. И, занеся свою тяжёлую ношу обратно в избу, негромко сказала самой себе:
— Приехал, значит. Ну-ну. Поглядим.
В Глухих Буераках заваривали осенний чай, кормили детей кашей, варили пёстрый и пахучий компот из сухофруктов и готовились к долгой, как материнская сказка, зиме. Жизнь стояла твёрдо, и место, на котором она стояла, было своим.
У Володи в окне лампа горела до полуночи. В графу «Внешние факторы» он в этот вечер не записал ничего.
