Октябрь явился в Глухие Буераки неспешно, как добрый старый знакомый, который знает дорогу с прошлого года и потому не торопится. Сначала он раздел берёзы вдоль реки, подбросив каждой под ноги жёлтый шуршащий ковёр. Потом тронул ледком первые лужи и натянул на пруд за околицей тонкую прозрачную плёнку, которая ломалась под утренним сапогом с хрустальным треском. Затем — словно вспомнив, что всё-таки осень, а не лето, — обрушил на деревню три дня дождей, вымочив дороги до самой материнской суглинистой плоти. И только в последнюю свою декаду, под ноябрь уже, прислал первый, ещё робкий, ещё неуверенный снежок.
Снег этот, выпавший ночью, к утру не сошёл, а лёг тонким седоватым налётом — не на крыши и не на дороги, а именно на ботву, которую в суматохе бабьих посиделок и долгих вечерних разговоров не успели убрать с огородов. Капустные кочерыги, морковная метёлка, сухая картофельная плеть — всё это было так лёгонько припорошено, словно невидимый сеятель прошёл в темноте и присыпал поле манной крупой. Хозяйки, выйдя поутру, поохали, всплеснули руками и побежали с вилами да корзинами спешно завершать незаконченную работу.
Из Англии в эти дни приходили слухи о тёплой, золотой, цветущей осени. Молли Уизли в очередном своём письме — а письма стали ходить теперь два-три раза в год, через каналы, о которых в деревне знал лишь один человек, — писала, что у них в «Норе» ещё цветут поздние астры и что кошка спит на пороге, потому что солнышко прогревает крыльцо до самой ночи. Письма эти были короткими и совершенно бытовыми: про погоду, про яблоки, про последние министерские слухи. Гоша отвечал в том же ключе — жив, здоров, картошку убрал, мороз держит. О Дашеньке, о свадьбе, обо всём настоящем, что случилось у них в этой деревне за последний год, в письмах не было ни единой строки. Прочитав очередное послание, Гоша только покачал головой и пошёл проверить, плотно ли подоткнут войлоком оконный проём в детской.
С конца прошлой весны, когда лёд сошёл с реки и по логам прозвенели первые ручьи, прошло почти полгода. Время — вещь странная, особенно в деревне. Здесь оно не идёт прямой линией, как у горожан, а движется по кругу, по большому, медленному годовому колесу, в котором главные деления — не часы и минуты, а сев и жатва, стрижка овец, заготовка дров, первое и последнее купание в реке. И если измерять прошедшие полгода этими деревенскими часами, то сделано было немало: посеяно, окучено, прополото, скошено, обмолочено, заквашено, насолено, подсушено и спрятано в погреба. И в этом круговороте произошла маленькая, едва заметная посторонним, но огромная для матери и отца перемена: в избе Гоши и Груши росла дочь.
Дарье — для всей деревни Дашеньке, Дашке, Дашуне, в зависимости от того, кто и в каком настроении к ней обращался, — было ровно шесть с половиной месяцев. Малышка уверенно сидела на разостланном по полу овчинном тулупчике, расставив пухлые ножки в самовязанных пинетках, и обозревала открывшийся ей мир хозяйским удивлённым взглядом. Глаза у девочки были материнские — большие, светло-карие, с прозрачной зелёной искрой, которую можно было поймать только в полдень, когда солнце било в окошко. А вот вихор на макушке — тёмный, упрямый, торчком — был, без всякого сомнения, отцовским.
Тянулась дочь, как мотылёк к лампе, ко всему блестящему. Серебряная ложка, забытая на скатерти, медная пуговица отцовского жилета, надраенная до зеркального блеска самоварная труба — всё это становилось предметом немедленного страстного покушения. Гермиона уже трижды переставляла самовар повыше в надежде, что наследница наконец забудет о его существовании. Но Дашенька, переждав сутки, вспоминала и упорно ползла, помогая себе животом, в сторону кухонной полки.
А неделю назад случилось событие, которое по строгому, сухому учёту мира едва ли тянуло на новость, но в Глухих Буераках было встречено как пришествие весны после долгой зимы. Дашенька произнесла слог. Один, отдельный, твёрдый и абсолютно бессмысленный — но какой-то совершенно убедительный. Слог звучал как «па».
Гоша как раз вошёл в избу с улицы, неся за спиной охапку свежеколотых дров. Дочь подняла на отца глазёнки, насупилась, будто собираясь сказать что-то очень важное, и наконец выдохнула:
— Па.
Дрова посыпались на пол. Молодой отец, не двигаясь с места, медленно обернулся к жене, которая в этот момент откладывала вязание.
— Гермиона, — сказал он шёпотом, боясь спугнуть момент. — Она это мне.
— Она это тебе, — подтвердила Гермиона, и в её голосе зазвучала такая тёплая, нежная улыбка, что Гоше захотелось сесть прямо на эти разбросанные поленья.
Слух о Дашином «па» — а слухи в деревне распространяются не то чтобы быстро, но безотказно — облетел Глухие Буераки за полтора часа. Баба Клава пришла лично проверить, села напротив девочки, опершись руками о пухлые колени, и склонилась к ней.
— Ну, скажи бабушке, — попросила старуха ласково. — Скажи: ма-ма. Ну? Ма-ма.
Дашенька долго смотрела бабе Клаве в глаза, изучая каждую морщинку. Потом потянулась ручкой, схватила бабу Клаву за нос и, удовлетворённо выдохнув, изрекла:
— Па.
— Ну, Гошкина порода, — проворчала старуха, отстраняясь. — На что ни глянет — всё ей «папа». Хоть огурец, хоть курица, хоть моя бородавка. Ничего, потом отыграешь.
Гоша в эту осень был занят как никогда прежде. Едва закончилась уборка картошки, обнаружилось, что крыльцо его собственного дома — то самое, которое они со Степаном клали ещё до Дашиного рождения, — за лето успело немного просесть на правый бок. Мелочь, казалось бы. Но человек, который только что обрёл статус отца, мелочей в своём доме не терпит. По крайней мере, отныне.
Молодой хозяин раздобыл у Антона дубовую плаху, попросил у Степана совета, отмерил, перемерил и в одно ясное утро взялся всё переделывать. Работал не наспех, но и без юношеского упрямства, как когда-то с колыбелью. Делал спокойно, по-хозяйски, прислушиваясь к дереву. Степан, проходя мимо по своим делам, остановился, посмотрел из-за калитки и негромко сказал:
— Хорошо ставишь, Гоша. Ровно. Не торопишься.
Это была высшая похвала, какая только могла прозвучать из уст молчаливого охотника. Гоша, выпрямившись, утёр пот со лба и улыбнулся:
— Я учусь, дядь Степан.
— Ну, учись, учись, — кивнул Степан и пошёл дальше.
В тёплой избе у окна Гермиона занималась делом не менее важным, хоть и менее заметным. После того как библиотека Глухих Буераков и читальный фонд Кривых Коленей по тихой инициативе Любы и при негромкой поддержке Володи объединились, у обеих заведующих появилась задача более чем масштабная: переписать каталог. Теперь это был не просто список книг и брошюр, а попытка свести к единому порядку две разнородные, накопленные десятилетиями коллекции.
Молодая хозяйка делала это с тем же тихим упоением, с каким когда-то готовилась к экзаменам в Хогвартсе. Только теперь предметом её внимания была не «История магии», а «Урожайные сорта картофеля Нечерноземья», «Сборник сказов и присловий Калужской области», «Учебник для трактористов» и совершенно неожиданный том «Записок полкового фельдшера», отданный Снейпу одним из его невольных пациентов и — в момент крайнего раздражения — переподаренный библиотеке.
Дашенька в это время исследовала ножку стола, обстоятельно, как старый плотник, ощупывая каждую её резную выемку. Гермиона поднимала голову, смотрела на дочь, улыбалась самой себе и снова склонялась над карточкой, в которую каллиграфическим, ровным почерком вписывала очередное название.
Иными были заботы у соседей — у Володи и Беллатрисы.
Беллатриса на седьмом месяце беременности достигла того состояния, в котором её невозможно было ни не заметить, ни проигнорировать. Будущая мать прибавила в плечах, в груди и в самом, как ни крути, главном — в животе, и теперь ходила по деревне с такой основательной, медленной величавостью, что у бабы Клавы это вызывало смешанное чувство уважения и беспокойства. Платье — длинное, до самой земли, всё то же чёрное, но теперь свободно ниспадающее от груди — делало бывшую Пожирательницу похожей на готическую мадонну с какой-нибудь старой алтарной росписи.
Волосы у Беллатрисы после двух очистительных процедур Ядвиги — об этом в деревне ходили только намёки — стали гладкими и тяжёлыми, словно конская грива. Хозяйка заплетала всё это богатство в одну толстую, отливающую вороньим крылом косу и закидывала за спину. На пальце левой руки тяжело покоилось кольцо Мраксов: тёмное, змеевидное, отзывавшееся на каждое движение тонким неприметным холодком, который ощущали лишь восприимчивые к магии.
Двигалась супруга Володи по деревне неспешно, держа одну руку на пояснице, другую — на животе, и было что-то в её походке такое величественное, такое торжественное, что коровы переставали доиться.
Это был достоверный, многократно проверенный факт. Стоило Беллатрисе пройти мимо хлева Петровича — корова Зорька замолкала и отказывалась отдавать молоко на полдня. Стоило ей же остановиться у Степанова двора, чтобы поправить платок, — рыжая Манька переставала жевать и смотрела на гостью с таким выражением, словно увидела привидение собственной матери.
Снейп, к которому, разумеется, обратилась баба Клава по поводу этого несомненно медицинского феномена, в первый же день вышел на крыльцо, посмотрел на проходящую мимо Беллатрису, потом на отказавшуюся доиться Зорьку и произнёс своим обычным, лишённым всяких эмоций голосом:
— Магическое поле в её состоянии чрезмерно интенсивно и нестабильно. У стельной коровы это вызывает временный лактостаз. Защитная реакция. Пройдёт, как только… объект Беллатриса разрешится от бремени.
— Какой объект? — фыркнула баба Клава. — Объект — это от тебя, чернокнижник. А Беллочка моя, даром что иродка, — баба, и от неё бабьим пахнет. И корова это чует. Не магия твоя, не поле — характер. От её характера у нашей Зорьки и без молока кишки крутит.
Снейп выслушал этот альтернативный диагноз с тем тихим, бесконечным терпением, которое появилось у него в Глухих Буераках исключительно в общении с одним конкретным человеком. И уже не возражал.
Володя в это время приближался к рождению сына с тем же холодным, методичным напряжением, с каким раньше готовил захват Министерства. Только теперь объектом изучения была не схема министерских коридоров, а круглый, неуёмно растущий живот Беллатрисы, и схема эта была много сложнее.
В большой избе, остававшейся по-прежнему центром деревенской вселенной, на столе у Володи лежал теперь новый, толстый журнал в чёрной кожаной обложке. На обложке — выведенное аккуратным, почти каллиграфическим почерком название: «Журнал предродового мониторинга. Объект Б. Этап финальный».
Тёмный Лорд вёл этот журнал с маниакальной аккуратностью. Каждый день, утром и вечером, заносил туда показатели: «Фаза луны: прибывает, четверть. Атмосферное давление: 743 мм рт. ст., тенденция к понижению. Эмоциональная стабильность объекта Б: умеренная, отмечены два эпизода декламации латинских стихов в ночное время, продолжительность 12 и 18 минут соответственно. Аппетит объекта Б: повышенный, спрос на свёклу отварную сохраняется. Отказ от свёклы маринованной». И так далее, мелким, чётким, не допускающим ошибок почерком.
Беллатриса относилась к этому журналу с глубочайшим благоговением. Будущая мать была убеждена, что её Лорд таким образом плетёт сложное, многоуровневое заклинание, обеспечивающее благополучное рождение наследника, и что любая мелочь — фаза луны, давление, её собственное настроение — является ингредиентом этого великого ритуала. Поэтому, когда Володя, оторвавшись от журнала, спрашивал, не было ли у неё за ночь видений, Беллатриса с готовностью пересказывала всё, что снилось: драконов, замки, утопающие в крови луга, а однажды — к великому замешательству супруга — бабу Клаву, кормящую с ложки самого Тёмного Лорда. Володя выслушивал это, бесстрастно записывал в графу «Эмоционально-психологический фон» и никаких выводов вслух не делал.
Кульминация этого мониторинга, его, так сказать, золотой час, пришлась на одно тихое октябрьское утро.
Володя, усевшись напротив Беллатрисы, торжественно поставил на стол странный для деревенской избы предмет. Это был электронный тонометр — японский, чёрный, с дисплеем и манжетой, выписанный по почте из Калуги через Червякова в обход всех привычных каналов и за деньги, точная сумма которых так и осталась тайной.
— Беллатриса, — произнёс Володя лекторским тоном. — Сегодня мы введём в наш протокол новое измерение. Артериальное давление. До настоящего момента я полагался на твои субъективные ощущения. Этого недостаточно. Магловская медицина, при всей её приземлённости, разработала инструменты объективного контроля состояния организма, которые мы не имеем права игнорировать. Дай руку.
Беллатриса протянула руку с тем выражением лица, с каким жрица протягивает её для священного клейма. Володя надел манжету, нажал кнопку. Прибор зашипел, зашевелился, манжета начала надуваться. Беллатриса, чувствуя, как незнакомый аппарат сжимает ей предплечье, прикрыла глаза в почти молитвенном экстазе.
— Я чувствую, мой Лорд, — прошептала супруга. — Я чувствую, как магия проходит сквозь меня. Это какое-то заклинание сердца? Какой-то новый ритуал?
— Это медицинский прибор, — терпеливо пояснил Володя. — Он измеряет силу, с которой кровь давит на стенки сосудов. Не отвлекайся. Дыши ровно.
Манжета надулась до предела. Прибор замер, словно в раздумье. Тонкий жидкокристаллический дисплей показал три цифры. Потом ещё три. Затем цифры начали меняться, мерцать, исчезать.
И вдруг тонометр тихонько, обиженно пискнул. На дисплее одна за другой возникли две буквы: «Er». Потом ещё буквы. Потом всё погасло. Потом снова загорелось. Манжета, уже отчаявшись, шумно выдохнула и обвисла на руке Беллатрисы.
— Ошибка, — констатировал Володя, склонившись над прибором.
Тонометр, словно устыдившись своей оплошности, ещё раз пискнул, внутри него что-то глухо треснуло — раздался небольшой, но отчётливый звук, как у переломившейся щепки, — и из-под крышки потянулся сизый острый дымок, пахнущий горящей пластмассой.
Беллатриса распахнула глаза и торжественно выпрямилась.
— Мой Лорд, — выдохнула она, и в её голосе зазвенел восторг. — Я вам говорила! Я говорила. Магия наследника не подчиняется их жалким приборам. Эта… эта коробочка не выдержала. Она не выдержала силы того, кто во мне!
Володя посмотрел на тонометр. Потом — на Беллатрису. Потом снова — на тонометр, из которого продолжал тянуться тоненький дымок. Бывший Тёмный Лорд медленно, очень медленно вдохнул и выдохнул. Снял манжету с руки супруги, не глядя свернул и положил рядом со сломанным аппаратом.
— Гипотеза о магической интерференции в данном случае не может быть подтверждена строгим методом, — произнёс наконец Володя. — Прибор мог сломаться по причинам исключительно технического характера. Партия японская, ноябрьская. Возможен брак.
— Конечно, конечно, — согласилась Беллатриса с тем снисходительным выражением, с каким взрослые соглашаются с упрямым ребёнком в том, что небо на его рисунке и правда оранжевое. — Конечно, мой Лорд, брак. Японский. Ноябрьский.
Беллатриса скрестила руки на животе и засияла. Она знала. И не сомневалась.
Володя ещё некоторое время сидел за столом, рассматривая обугленный изнутри прибор. Затем, не сказав ни слова, открыл «Журнал предродового мониторинга» и в графе «Инциденты» аккуратнейшим почерком записал: «Отказ магловского медицинского прибора при попытке измерения АД у объекта Б. Причина устанавливается. Рекомендуется приобрести второй экземпляр с заводской гарантией».
В графу «Гипотезы» Володя после долгого внутреннего сопротивления добавил: «Не исключена магическая интерференция со стороны плода». И сразу же, мелко и торопливо, дописал: «Подлежит проверке».
Тем же утром Беллатриса, отправив супруга на воздух «прогуляться и проветрить мысли», тихонько постучалась в избу к деревенскому почтальону. Почтальон этот — щуплый, кривоватый старичок с неизменной кожаной сумкой через плечо — носил чуднóе и совершенно непохожее на деревенское имя: Уикс. Был он когда-то, в иной, давно минувшей и поросшей быльём жизни, ценным магическим связным — неприметной, но абсолютно надёжной нитью, по которой проходила корреспонденция между несколькими восточноевропейскими ячейками магического подполья. Война кончилась, ячейки рассыпались, нить оборвалась — и Уикс осел в Глухих Буераках, занявшись ремеслом куда более простым: разносить пенсии и отписки из района.
Беллатрису он смертельно боялся ещё с тех старых, забытых лет, когда её имя, произнесённое в ночи, заставляло замолкать целые подвалы. А поскольку боялся, то и слушался безотказно.
— Уикс, — сказала Беллатриса негромко, опираясь на дверной косяк. — Мне нужны нити. Особые. Из той самой лавки на Чаринг-Кросс — ты знаешь, у антиквара. Чёрная, серебряная и красная — из того набора, что используется для родовых ритуальных вышивок. Мне нужно для пелёнок. Пелёнок наследника.
Старичок Уикс сглотнул. Бывший связной отлично помнил и лавку, и антиквара, и даже одну старую неприятную историю, когда кто-то из его прежних соратников этой лавкой неосторожно воспользовался. Но он также отлично помнил, чем кончалось у Беллатрисы любое слово «нет». А кроме того — ну не отказывать же беременной женщине в нитках.
— Сделаю, госпожа, — пробормотал почтальон. — Через две недели будут.
— Заплатить я тебе заплачу через Володю, — добавила Беллатриса. — Запиши на счёт кооператива «Тихая Заводь». Он у нас теперь всё через бухгалтерию проводит. Любит порядок.
Старичок кивнул. Беллатриса повернулась и пошла прочь, и её тяжёлая коса покачивалась за спиной в такт шагам. Уикс, проводив беременную взглядом, тихонько закрыл дверь и сел на лавку, чтобы перевести дух.
Эта короткая сцена не запомнилась никому в деревне. К вечеру Уикс отправил в Англию аккуратно сложенный конверт. В конверте лежал заказ — короткий, в три строки, с указанием артикулов. Конверт прошёл по обычным магическим каналам, попал в нужную лавку на Чаринг-Кросс и был принят пожилым, благочинным с виду антикваром с очень внимательными глазами. Хозяин лавки прочёл заказ, узнал почерк давно не объявлявшегося связного и, аккуратно отложив листок в отдельный ящичек, мысленно пометил: имя заказчицы — старое, знакомое, неожиданное. Узнает тот, кому надо. Не сегодня, может, и не на этой неделе. Но узнает.
А в Глухих Буераках Беллатриса, вернувшись в избу, села у окна и принялась за вязание. Будущая мать вязала длинный чулок. Чёрный, разумеется. Но с серебряным узором по верху. Узор изображал два змеиных тела, переплетающихся в стилизованный знак вечности.
К вечеру первый снежок, утром припорошивший огороды, окончательно растаял под слабым октябрьским солнцем. Земля стала мокрой, тёмной, готовой и ждущей настоящего снега, который, по приметам Степана, ожидался не позднее чем через десять дней.
Гоша, закончив с крыльцом, стоял на нём, опираясь о свежевыструганный поручень, и смотрел вдоль улицы. Через два двора, у бабы Клавы, женщины собирались на капустный вечер: рубить и солить кочаны на зиму. Где-то у Степана глухо стучал топор. У Володи в окне горела лампа — повелитель журнала снова записывал что-то в свой неиссякаемый труд. Над крышей дома Снейпа тонко курился дым — целитель варил что-то многослойное, осеннее, против простуд. Мир был на месте. Все вещи стояли там, где им стоять положено.
Гермиона вышла из избы, неся на руках Дашеньку, закутанную в шерстяную шаль. Дочь подняла голову и, увидев отца, торжественно произнесла:
— Па.
— Опять «па», — улыбнулся Гоша, принимая дочь на руки. — Хоть «ба» бы один раз попробовала. Бабушке Молли в письме обидно будет.
— Ничего, — Гермиона приобняла мужа за плечо. — Молли пока про эту бабушку и не знает. Узнает — Дашенька «ба» выучит обязательно. Для Молли знать «ба» необязательно. У неё внуков и без того достаточно.
Молодая семья постояла так на крыльце недолго. Воздух пах прелой листвой, дровяным дымом и далёкой, тонущей где-то за рекой лиственничной горечью. Где-то за околицей крикнула одинокая ворона. Дашенька в плотной шерстяной шали возилась, тыкала пальчиком в твёрдый отцовский воротник и смотрела на закатное медно-красное солнце с тем серьёзным интересом, с каким некрещёный младенец смотрит на чудо, которому ещё не дали имени.
Именно в этот мирный, ничем не предвещавший внешних возмущений час на дороге за околицей появилась незнакомая машина.
Сначала её услышали: старенький мотор тянул в гору с надсадным, простуженным звуком, словно жалуясь на свою нелёгкую судьбу. Затем увидели: баба Клава, вышедшая на крыльцо вытряхнуть половик, прищурилась, прикрыв глаза ладонью. Машина была невзрачная, цвета, бывшего когда-то синим, с одной погнутой фарой и облезлым крылом. Ехала медленно, осторожно, словно водитель боялся каждой ямы и кочки.
Но особенным её делал не цвет и не возраст. Особенной её делала надпись.
На обоих боках машины белой краской, криво, но крупно было написано:
«НАРОДНЫЙ ЦЕЛИТЕЛЬ А. ЖУК».
Под этим — мелким, невзрачным шрифтом — было дописано: «Приём по записи, выезд на дом, скидки пенсионерам».
Машина медленно проползла мимо первого дома, мимо второго, замедлила ход у плетня бабы Клавы. За рулём сидел невысокий, макушкой едва видневшийся из-за руля человечек в коричневой кепке. Гость внимательно, с любопытством разглядывал избы, крыши, коровий выпас и самую дальнюю, едва видную из-за яблони трубу — ту, что выходила из дома Снейпа.
Баба Клава прищурилась сильнее. Половик в её руке замер.
— Ишь ты, — пробормотала старуха себе под нос. — Что за гость такой пожаловал. Целитель, значит. Народный.
Машина, постояв ещё несколько секунд у въезда в деревню, тихо тронулась и неспешно поплыла дальше, в сторону Кривых Коленей.
Баба Клава смотрела ей вслед, пока пыль от колёс не осела окончательно на мокрую дорогу. И что-то — то ли в движении этой машины, то ли в самой надписи, то ли в чужом, непрошеном слове «целитель» — заставило её вдруг вспомнить старую материнскую присказку: «Шакал не воет — шакал прицеливается».
Старуха перекрестилась. Дёрнула половиком — раз, другой, третий. И, занеся свою тяжёлую ношу обратно в избу, негромко сказала самой себе, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Приехал, значит. Ну-ну. Поглядим.
В Глухих Буераках, не подозревая ни о чём, заваривали последний осенний чай, кормили детей кашей, варили пёстрый и пахучий компот из последних сухофруктов и готовились к долгой, как материнская сказка, зиме. Жизнь твёрдо стояла на месте, и место это было своим. И не было ещё ни одной души, которая бы знала, что это — последний такой тихий вечер. Что год, прошедший от той далёкой весны, когда родилась Даша и когда Беллатриса в первый раз запела колыбельную над пустой колыбелью, был годом отсрочки. Что отсрочка эта кончилась.
И что у этой отсрочки, как у всякой долгой милости, есть свой счёт. И что счёт этот будет предъявлен очень скоро.