Через неделю после рождения сына Володя вышел из своей избы при полном параде.
Под «полным парадом» в Глухих Буераках понимали, разумеется, не то, что в Министерстве магии, и не то, что в поместьях Малфоев. Под этим понимали особый, неподделываемый для деревенского глаза вид, в котором человек, обыкновенно ходивший в ватнике или старом свитере, появляется на людях в сюртуке. Ни больше ни меньше. А если у него ещё и брюки выглажены, и пуговицы все на местах, и ботинки начищены не для виду, а до настоящего блеска, в котором отражается соседская корова, — значит, дело, как говорится, серьёзное.
Володя был в чёрном сюртуке. Том самом, в котором два года назад женился. Сюртук, надо сказать, за это время на нём слегка просел — не потому, что Володя похудел (Володя по обыкновению остался таким же, как на свадьбе), а потому, что вещь, видавшая за полтора года несколько деревенских торжеств, основательно ужилась с хозяином и приняла его форму. Брюки были выглажены лично Беллатрисой. Ботинки натёрты. Пуговицы пересчитаны. В правой руке — чёрная кожаная папка средней толщины. В папке — то, ради чего сегодня собиралась деревня.
Беллатриса в этот день впервые после родов вышла из избы. Она была одета в просторное, до самых пят, тёмно-сливовое платье — единственное не чёрное в её гардеробе, но такое тёмное, что отличить его от чёрного при беглом взгляде мог только Снейп. На груди у молодой матери, в плотном холщовом коконе, тихо посапывал сын — с серебряной змейкой на краю пелёнки. Беллатриса, ещё бледная, ещё с тенями под глазами, ещё медленная в движениях, но прямая, как и положено хозяйке этого утра, спустилась с крыльца, опираясь одной рукой на перила, а другой бережно прикрывая ребёнка от лёгкого, морозного, но всё-таки уже не январского, а предчувствующего февраль ветра.
Деревня собралась на площади перед большой избой.
Пришли все: Гоша с Грушей и с Дашенькой, которую Гоша держал на руках в овчинном кокон-комбинезоне, специально сшитом Гермионой к этому морозному утру. Дашенька, успевшая за неделю уже привыкнуть к тому, что в соседнем доме появилось маленькое существо, забирающее у мамы Беллатрисы всё внимание, и потому слегка надутая, с серьёзным видом разглядывала собравшихся. Снейп — разумеется, в своём чёрном, с полами мантии, слегка припорошенными снегом, — остановился у самого крыльца. Долохов в шарфе Любы — да, в том самом, с которого начиналось у них всё прошлой осенью и который теперь Долохов не снимал даже в избе, — стоял слева. Степан, в овчинном тулупе и валенках, занял своё место с краю, как и положено молчаливому свидетелю. Петрович — в свежеотглаженной красной рубахе, с гармонью под мышкой (без гармони Петрович на торжества не выходил из принципа), — встал справа от деда Митрича. Дед Митрич сидел на принесённой кем-то заранее табуретке, в шапке-ушанке, в ватнике, с трубкой в руках, и вид у него был такой, будто он сам по себе и есть деревенское старшинство. Из Кривых Коленей приехал Фома с маленьким внуком Митей, лет шести от роду, который никак не мог взять в толк, почему нужно стоять смирно, когда тётка с младенцем выходит на крыльцо. Митя дёргал деда за рукав и шёпотом выяснял подробности.
Баба Клава, разумеется, заняла главное место — у самых ступеней, в новом белом платке, повязанном так ровно, что было ясно: повязывала его старуха не наспех, а простояв как минимум час перед зеркалом. Лицо у бабы Клавы было торжественным, серьёзным, и в то же время в уголках её рта дрожала та самая, предназначенная специально для младенцев, мягкая сдержанная улыбка.
Володя поднялся на верхнюю ступеньку крыльца. Беллатриса встала рядом, по правую руку. Сын в коконе, потревоженный движением, прокряхтел что-то протестующее и тут же снова утих.
Бывший Тёмный Лорд раскрыл свою чёрную кожаную папку. Внутри, на трёх плотных, исписанных от руки самым старательным почерком листах, лежал текст, который Володя собрался зачитать.
Заголовок текста гласил: «Историческое и магико-генеалогическое обоснование наречения наследника. Версия первая, окончательная».
Володя откашлялся.
— Уважаемая община, — произнёс он лекторским голосом, тем самым, каким раньше открывал собрания Пожирателей Смерти и каким сегодня открывал заседания кооператива «Тихая Заводь». — Сегодня нам предстоит торжественный акт. Акт, в котором деревня формально засвидетельствует имя ребёнка, рождённого на её земле.
Деревня внимательно слушала. Дед Митрич вынул трубку изо рта. Петрович пониже опустил гармонь. Даже Дашенька на руках у отца замолчала и уставилась на Володю с тем особым выражением, с каким младенцы впервые видят человека, умеющего говорить громко и без передышки.
— Прежде чем озвучить выбранное имя, — продолжил Володя, — я считаю необходимым ознакомить вас с генеалогическими обоснованиями. Прошу проявить терпение. Я буду излагать кратко.
Это «кратко» в устах Володи означало, как все уже знали, около двадцати минут.
— Род моего сына, — вещал оратор, — по отцовской линии восходит к Салазару Слизерину, одному из четырёх основателей школы магии Хогвартс, созданной в Британии в десятом веке нашей эры. Слизерин — личность выдающаяся, обладавшая не только глубокими знаниями в области магии, но и редчайшим даром змееустия, который передавался в его потомстве…
Он принялся читать. Читал ровно, без запинок, без интонационных излишеств. Деревня слушала. Деревня слушала с тем самым уважительным, сосредоточенным выражением, с каким слушала всегда, когда понимала ровно треть, но старалась не подавать виду.
Володя дошёл до пятого колена. До седьмого. Произнёс: «Кадм Слизерин, известный также как Кадм Третий, в одиннадцатом веке вступивший в брак с дочерью Гонтов». Перешёл к Гонтам. Произнёс: «Марволо Гонт, последний хранитель кольца Мраксов». Произнёс: «Меропа Гонт, мать моего отца». Произнёс: «Том Реддл-старший, мой отец по магловской линии».
Дед Митрич за это время раз пять успел набить, раскурить и снова притоптать свою трубку. Петрович два раза переступил с ноги на ногу. Гоша, державший Дашеньку, сменил руку. Снейп стоял неподвижно, и только в уголке его рта обозначилась та едва заметная складка, которая у этого человека означала, что он, во-первых, слышит всё это уже не в первый раз, а во-вторых, считает излагаемое если не глупостью, то, по крайней мере, очевидным избыточным многословием.
Беллатриса сияла. Каждое имя — Слизерин, Гонт, Кадм, Марволо — она слышала как удар колокола. Каждое из этих имён ложилось ей в грудь в такт дыханию сына.
Володя в самом конце своего выступления, на третьем листе, дошёл до главного:
— Учитывая всё вышеизложенное, а именно: происхождение по прямой линии от основателя одного из величайших магических родов, генетическую совместимость с супругой, носящей в роду древнюю кровь Блэков и Лестрейнджей, а также рождение в полнолуние, что традиционно расценивается как благоприятный знак, — мной и моей супругой принято решение наречь сына именем, в котором будут одновременно отражены и происхождение, и предназначение.
Володя выдержал паузу.
Деревня замерла.
— Имя моего сына, — торжественно произнёс отец, — Салазар Томович Реддл.
Несколько секунд стояла тишина.
Снежинки неторопливо падали с серого, низкого зимнего неба. Где-то на дальнем дворе у Степана глухо мыкнула корова. На избе бабы Клавы тонко звякнула сосулька, отлетевшая от карниза.
Володя ждал.
Дед Митрич сделал глубокую затяжку. Снейп медленно, очень медленно поднял брови. Долохов остался неподвижен, как памятник самому себе. Гоша посмотрел на Грушу. Груша посмотрела на Гошу. Им обоим в это самое мгновение стало ужасно интересно, что произойдёт дальше.
И тогда баба Клава шагнула вперёд.
Старуха не стала ни кричать, ни возмущаться, ни всплёскивать руками. Она сделала ровно один шаг от своего места к подножию ступеней. Поправила платок. Руки сложила перед собой, как кладут их перед иконой. И, не повышая голоса, очень спокойно, очень по-домашнему — как если бы спрашивала, что подавать на ужин, кашу или картошку, — произнесла:
— Будет Славик.
Володя не расслышал.
— Простите, — переспросил Володя. — Что вы сказали?
— Будет Славик, — повторила баба Клава, и голос её на этот раз стал на тон твёрже, ничуть, впрочем, не теряя домашности. — Имя длинное у тебя, Володенька. Ребёнок маленький. Имя такое в годик не освоишь. Ну какой у нас тут «Салазар»? Это, миленький, не на нашу деревню. Это где-нибудь в столице. Или, может, в Англии у тебя. А у нас, в Глухих Буераках, будет Славик.
Володя несколько секунд молчал. Потом раскрыл свою папку. Покрутил в пальцах третий, заключительный лист. Поднял глаза.
— Уважаемая Клавдия Никитична, — произнёс бывший Тёмный Лорд тем тоном, каким обычно начинал самые серьёзные дискуссии, — я только что огласил перед вами генеалогию, охватывающую семь поколений. Имя Салазар имеет глубокий магико-исторический смысл и закреплено за моим родом тысячелетним употреблением.
— Володенька, — спокойно перебила его баба Клава, — семь поколений твоих предков за стол не сядут. А Славик к каше выйдет.
Это прозвучало настолько тихо и настолько веско, что Володя на мгновение не нашёлся что ответить.
Дед Митрич коротко гыкнул в трубку. Гоша, услышав про кашу, тихо хмыкнул и поспешно прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться. Снейп слегка наклонил голову набок — жест, означавший у этого человека что-то вроде уважительного признания удачно сформулированной мысли. Петрович за спиной деда Митрича шёпотом, не сводя взгляда со ступеней, спросил у соседа:
— А Салазар — это, мужики, кто? Это у нас в Кривых Коленях, что ли? Кузнец который?
Володя бросил на тракториста такой взгляд, от которого Петрович, не дослушав ответа, поспешно сделал шаг назад, потом ещё один и, окончательно растеряв интерес к генеалогии, ушёл за угол избы. Через минуту оттуда донёсся первый, пробный, очень тихий аккорд — Петрович, не дожидаясь общего сигнала, принялся неторопливо проверять басы своей гармони.
— Это не кузнец, Петрович, — терпеливо ответил уже отсутствующему Петровичу Снейп, не поворачивая головы. — Это основатель факультета.
— Какого факультета? — не понял дед Митрич.
— Школьного, — лаконично пояснил Снейп. — Не отвлекайтесь.
Володя постоял ещё несколько секунд. Лист с третьей частью обоснования он, ничего не говоря, медленно, не сминая, опустил обратно в папку.
— Уважаемая Клавдия Никитична, — повторил он на этот раз без лекторского тона, но с прежней холодной выверкой каждого слова. — Имя «Славик» представляет собой уменьшительное от целого ряда полных русских имён: Святослав, Вячеслав, Мстислав, Ярослав, Станислав, Ростислав, Изяслав. Если община настаивает на использовании краткой формы, мне необходимо знать полную форму, на которую краткая опирается, так как именно полная будет фигурировать в официальных документах. Я не намерен регистрировать ребёнка под уменьшительным именем.
— А никто и не просит регистрировать под уменьшительным, Володенька, — спокойно ответила баба Клава. — Регистрируй полным. Только пусть полное тоже будет наше. А на язык — Славик.
— Какое полное вы предлагаете? — нахмурился Володя.
Баба Клава не торопясь перебрала в уме семь предложенных Володей вариантов. Старуха знала их все, потому что за восемьдесят с лишним лет жизни в этой деревне через её руки прошло по самому скромному счёту имён четыреста — она помнила их крещения, проводы, свадьбы и поминки. Старуха помолчала. Прищурилась на гладкое личико ребёнка, выглядывающее из холщового кокона. Потом, едва заметно кивнув собственной мысли, объявила:
— Святослав. Будет Святослав Владимирович Реддл. По святому Святославу. Имя древнее, князь был такой. Воевал, говорят, славно. Не подведёт. И славно звучит, и Славиком зовётся. Всё в одном.
Володя посмотрел на бабу Клаву. Потом — на Беллатрису.
Беллатриса, всю эту перепалку слушавшая молча, прижимая сына к груди, тихонько наклонилась к самому его уху и шепнула что-то — то ли сыну, то ли Володе, то ли вечности вообще. Затем, не поднимая глаз, выдохнула негромко, с тем особым придыханием, с каким она произносила в этой жизни три-четыре главных слова:
— Святослав звучит победоносно, мой Лорд.
И этого, по сути, было достаточно.
Володя замолчал. Закрыл папку. Аккуратно зажал её под мышкой. Поправил свободной рукой ворот сюртука. Посмотрел на бабу Клаву. Посмотрел на Беллатрису. Посмотрел на крошечное, спящее под пелёнкой со змейкой лицо.
— Хорошо, — произнёс наконец бывший Тёмный Лорд. — Принято. К занесению в документы — Святослав Владимирович Реддл. К обиходному употреблению… — Володя запнулся ровно на полсекунды, и в эту половину секунды было заметно, как бывшему Тёмному Лорду пришлось переломить через колено что-то очень глубокое, тысячелетнее, не желавшее ломаться: — …Славик.
— Ну вот и умница, — мягко сказала баба Клава.
Дед Митрич ещё раз гыкнул в трубку. На этот раз — одобрительно.
Снейп не сдержался. Где-то в уголке его рта на мгновение промелькнула усмешка, которой он не позволял там появляться лет пятнадцать. Усмешка ушла так же быстро, как и возникла, но Гоша её заметил. Гоша потом вспоминал эту усмешку до самого дома и рассказывал о ней Гермионе.
Пир, как и полагалось, состоялся.
В большой избе сдвинули столы. На столах появилось то, чем деревня умела встречать ребёнка: отварная картошка с укропом, солёные огурцы, квашеная капуста с клюквой, холодец, краюхи хлеба, миска варенья, банка топлёного молока. Из Кривых Коленей привезли пирог. Пирог был с курицей, и привёз его сам Фома, бережно держа двумя руками, как самую главную драгоценность.
Беллатриса вышла к столу с сыном, и тот в этот вечер впервые в своей жизни оказался в окружении сразу пятнадцати взрослых людей, каждый из которых хотел на него посмотреть, причём каждый — поближе. Беллатриса с непривычной для себя кротостью разрешала. Только когда Петрович, набравшись смелости и квасу одновременно, попытался погладить мальчика по щеке толстым шершавым пальцем, Беллатриса коротко сверкнула на тракториста глазами. Петрович отдёрнул руку так быстро, словно её прижгли утюгом.
Володя за столом сидел во главе, ел мало, говорил мало. Но один раз — в середине ужина, когда уже подняли третью стопку «Слезы василиска» и в избе стало тепло и шумно, — он посмотрел на бабу Клаву и негромко сказал, обращаясь как бы ко всему столу, но на самом деле именно к ней:
— Святослав Владимирович. Действительно, в рамках текущих обстоятельств — оптимально.
Баба Клава не стала отвечать. Только тихо, чуть заметно кивнула.
Это было всё, что им двоим в этот вечер нужно было сказать друг другу.
Гоша, наблюдавший за этой сценой, шепнул Гермионе:
— Кажется, я только что увидел вторую за неделю Володину капитуляцию.
— Это не капитуляции, — задумчиво ответила Гермиона, чуть улыбаясь и поправляя Дашеньке шарфик. — Это… компромиссы. Раньше у него их не было. У него были или приказы, или поражения. А теперь — компромиссы.
— Ну, это уже почти счастье, — заметил Гоша.
— Оно и есть, — согласилась Гермиона.
Поздно вечером, когда уехали гости из Кривых Коленей, разошлись соседи, ушёл со своей гармонью размякший от радости Петрович и в избе остались только Беллатриса с Володей да спящий в колыбели сын, наступила первая Славикова ночь.
И ночь эта, надо сказать, не задалась.
Сын, весь день ведший себя как образцовый младенец — спал, ел, снова спал, тихонько кряхтел, иногда таращился на пелёнку со змейкой, — ровно к полуночи перестал спать совсем. Перестал без плача: не кричал, не бился — просто открыл глаза, насупился и начал смотреть в потолок с тем тяжёлым, не по-младенчески сосредоточенным выражением, с каким смотрят на потолок люди, у которых что-то очень глубоко не сходится.
Беллатриса попробовала укачать. Не помогло.
Беллатриса попробовала покормить. Не помогло.
Беллатриса попробовала спеть колыбельную. На латыни. Сын посмотрел на неё с лёгким, но отчётливым укором. Беллатриса перешла на русский — на ту единственную песню, которую за это время успела запомнить от бабы Клавы. Сын не отреагировал.
К двум часам ночи Беллатриса, измученная, с вновь проступающими тёмными кругами под глазами, уже почти плакала.
Володя, к этому моменту трижды подходивший к колыбели, четырежды проверивший температуру, дважды — пеленание и единожды — атмосферное давление в комнате, наконец открыл свой журнал. На свежей странице, которую он завёл для нового объекта — для маленького «объекта С», как Володя его временно обозначил (потому что окончательное кодовое имя «объект Святослав В.» ещё не было утверждено), — бывший Тёмный Лорд медленно, аккуратнейшим почерком записал:
«Сутки первые. Нарушение режима сна в первую ночь. Причина: не определена. Гипотезы: 1) дискомфорт в области пелёнок (отвергнуто, проверено); 2) недокорм (отвергнуто, проверено); 3) сенсорная перегрузка дневного церемониала (требует проверки); 4) специфическая магическая чувствительность (требует проверки)».
И тут в дверь большой избы, в третьем часу ночи, в накинутой на плечи шали, в валенках на босу ногу тихо постучала Гермиона.
— Бел, — позвала она из-за двери. — Открой.
Беллатриса, удивлённая, отворила. На пороге стояла Гермиона, держа на руках сонную, недовольную, закутанную в одеяло Дашеньку.
— Я слышала, как вам не спится, — тихо объяснила Гермиона, проходя в комнату. — Через стенку слышно. Бел, можно я кое-что попробую?
— Что ты попробуешь? — устало спросила Беллатриса.
— Да я не уверена… — Гермиона осторожно подошла к колыбели Славика, где ребёнок продолжал лежать с открытыми глазами и недовольным выражением лица. — Но дети, особенно близкие по времени рождения, иногда чувствуют друг друга. Дашенька с вечера тоже не ложится. Я подумала: может, они… вместе?
И, не дожидаясь разрешения, она положила Дашеньку рядом со Славиком — в его же колыбель, на тот же набитый ароматной полынью матрасик. Колыбелька была сделана для одного, но двое маленьких (ей полгода, ему неделя) поместились свободно.
Дашенька, оказавшись рядом с соседом, на секунду насупилась, а потом, протянув пухлую ручку, аккуратно положила её прямо на крошечный Славиков кулачок. И, удовлетворённо вздохнув, закрыла глаза.
Славик, почувствовав на своём кулачке тёплую, тоже маленькую, но всё-таки чуть бóльшую, чем его собственная, ладошку, пару раз моргнул в потолок. Потом моргнул на сестру. Затем вздохнул — длинно, по-взрослому, с явным облегчением.
И уснул.
В большой избе наступила тишина.
Беллатриса, замерев у колыбели, медленно повернула голову к Гермионе.
— Как это? — шёпотом спросила бывшая Пожирательница Смерти. — Я… я не понимаю.
— Они близкие, — тихо ответила Гермиона. — Они почти ровесники. Они растут в этой деревне в одной магии. Им страшно друг без друга. Вот и всё.
Володя, всё это время стоявший поодаль с раскрытым журналом в руке, медленно, ничего не говоря, опустил журнал. Потом, стараясь не скрипнуть половицей, подошёл к колыбели. Постоял над ней. Посмотрел на двух спящих детей: на маленькую круглолицую Дашеньку, ладонь которой так и осталась лежать на кулачке Славика, и на самого Славика, губы которого во сне сложились в подобие улыбки.
Володя молча развернулся. Подошёл к столу. Раскрыл журнал. На свежей странице в графе «Гипотезы» аккуратно зачеркнул все четыре пункта. Под ними, ровно посередине строчки, мелко, без всяких заголовков, написал одну фразу:
«Объект С предпочитает спать в присутствии объекта Д».
Подумал. Перечитал.
И, выдержав паузу, уже совсем мелко, в самом уголке страницы дописал ещё одну строчку, такую тихую, что её можно было заметить только при внимательном чтении:
«Первичная семейная связь — установлена».
Закрыл журнал. Положил его на стол. Аккуратно задул лампу.
В соседней избе почти в это же самое время Гоша, проснувшийся оттого, что в доме вдруг стало непривычно тихо (потому что Дашеньки рядом не было), встал, прошёл в сени и выглянул в окно.
В большой избе через двор горела ещё одна, последняя на этот вечер лампа. В течение минуты она погасла.
Гоша вернулся в постель. Повернулся к Гермионе, уже успевшей улечься обратно. Спросил шёпотом:
— Как там?
— Спят, — так же шёпотом ответила Гермиона. — Оба. Вместе.
Гоша подумал.
— Так это что же получается, — произнёс он наконец. — У нас теперь, выходит, вроде как братик и сестричка, что ли?
— Получается так, — улыбнулась Гермиона. — Только наш будущий зять об этом ещё не знает.
— Ну, — Гоша хмыкнул в подушку, — наш зять много чего ещё не знает. Например, как из «Салазара» получается «Славик».
— Через бабу Клаву, — уверенно сказала Гермиона. — Только так. У неё это, видимо, целое профессиональное умение.
— Через бабу Клаву, — согласился Гоша.
Они замолчали. За окном на безмолвной январской улице стоял тонкий, морозный лунный воздух. Над крышами Глухих Буераков висела всё та же луна, что неделю назад провожала рассвет, в который родился Славик. Уже не такая огромная, как в ту ночь, — но всё ещё яркая, спокойная и внимательная.
Деревня спала.
В большой избе спали два младенца в одной колыбели, и над ними ровно дышала мать. В соседней избе спали Гоша с Грушой. В избе у Снейпа над печью догорал едва теплившийся уголёк, а сам Северус, как всегда не нуждавшийся в долгом сне, сидел с открытой книгой, в которой не прочёл ни строчки, глядя в одну точку. У бабы Клавы в кухонном окне ещё горел жёлтый свет — старуха, как всегда после большого деревенского дня, не торопилась ложиться и пила одна в полной тишине свой заваренный на травах чай.
Под этой луной, в этой тишине, в этих избах — у деревни Глухие Буераки появился новый житель.
По документам он будет — Святослав Владимирович Реддл.
По жизни он будет — Славик.
И первым, что уже было ему дано в этой жизни помимо имени, стала сестра, которая засыпала, держа его за кулачок.
И это, как тихо подумала про себя баба Клава, размешивая ложечкой сахар в чае, было гораздо больше, чем семь поколений предков Слизерина.
Гораздо больше.
