Между поздней осенью и тем, что случилось в ту самую ночь, в Глухие Буераки уместилось два с половиной месяца настоящей русской зимы.
В ноябре, как и обещал Степан, настоящий снег пришёл и лёг — не пробной присыпкой, а основательно, по-хозяйски, на всю долгую зиму. Дороги выровнялись и забелели. Печи в избах загудели уже не с вечера, а с самого рассвета и до глубокой ночи. Реку сковало льдом такой толщины, что по нему уже на третьей неделе декабря можно было гонять Петровича на тракторе. И Петрович, разумеется, гонял — испытывал, как сам говорил, «ледовую обстановку на предмет грузоподъёмности». Лёд держал. Деревня жила.
В декабре Уикс привёз из Англии маленький, тщательно перевязанный пакетик. В пакетике лежали те самые ритуальные нити — чёрная, серебряная и красная, — заказанные в октябре у пожилого антиквара с Чаринг-Кросс. Беллатриса, получив посылку, тотчас села в большой избе у окна и принялась за работу. Она шила пелёнки. Пелёнки эти были самыми обычными: белыми, льняными, выстиранными и выглаженными бабой Клавой, но по краю каждой Беллатриса вышивала тёмный тонкий узор — змеевидный, ритмичный, повторяющийся. Где-то в этом узоре, на каждой пелёнке в одном и том же месте, серебряной нитью был вшит крошечный, едва различимый знак — старинный родовой символ Мраксов, ради которого, собственно, эти нити и заказывались. Без такого знака, по убеждению Беллатрисы, ни одна пелёнка не имела силы.
Дашенька в эти месяцы из сидячего младенца превратилась в ползающего. К Новому году она освоила передвижение по-пластунски, к Старому — на четвереньках. Гоша, которому пришлось поднять с пола все мало-мальски опасные предметы и вынести в сени все сапоги с длинными шнурками, ходил по избе, словно сапёр на минном поле. Гермиона, работавшая теперь над каталогом библиотеки в основном по вечерам, при свече и под одеялом, регулярно ловила дочь у самого порога погреба и водворяла обратно в манеж. Дашенька манеж не любила, считала его вопиющей несправедливостью и заявляла об этом громко.
Володя в эти зимние месяцы не давал себе ни одного выходного. «Журнал предродового мониторинга» вырос в толщину уже почти на палец. К графам «Фаза луны», «Давление» и «Эмоциональная стабильность объекта Б» прибавились графы «Вес», «Отёчность нижних конечностей», «Частота сердцебиений плода» — последнюю Володя получал, прикладывая к животу Беллатрисы особый медный стетоскоп, выписанный из медицинского магазина в Калуге. Беллатриса в эти моменты замирала, смотрела в потолок, и казалось, что не Володя её слушает, а она слушает Володю — внимательно, как жрица внимает голосу бога, проходящему через медный сосуд.
К началу января всё было готово. Так, по крайней мере, считал Володя.
Чего Володя не знал — потому что баба Клава своих средств никогда не объясняла, — так это того, что ровно за неделю до полнолуния старуха отрядила в Кудыкину гору Уикса с короткой запиской, в которой стояло всего одно слово: «Скоро». А в самый день полнолуния, ещё с обеда, Ядвига уже сидела у бабы Клавы в кухонной избе. Сани свои хозяйка горы оставила во дворе у Степана, лошадь распрягла, попила чаю и теперь ждала. Деревня этого не заметила — прибыла Ядвига кружным путём, не через главную улицу, а через лесную просеку, и к большой избе никто её при свете дня не водил.
Полнолуние пришлось на ночь со среды на четверг, в середине января, на седьмую луну этого нового, пока ещё безымянного года. Луна в этот вечер встала ранняя, огромная и низкая — словно специально для того, чтобы её можно было видеть из любого окна Глухих Буераков, не вставая с лавки. Свет от неё лежал на снегу синеватый, плотный, как свежее полотно, и от каждого тына, от каждого плетня, от каждой одинокой берёзы в полях падали длинные, как хвосты комет, тени.
Беллатриса с самого утра ходила по избе беспокойно. Поясница у будущей матери, в последние недели становившаяся всё более неподатливой, в этот день вела себя совсем иначе — то отпускала, то стискивала в железные клещи. Тогда Беллатриса прижималась плечом к дверному косяку и беззвучно, глядя в окно, шевелила губами. Жители деревни, возможно, увидели бы в этом обыкновенные предродовые схватки. Но Володя, с самого завтрака неотрывно следивший за ней с тетрадью в руке, видел нечто иное.
— Объект Б, — констатировал бывший Тёмный Лорд, делая очередную запись, — демонстрирует ритмичные сокращения мускулатуры с интервалом ориентировочно сорок две минуты. Согласно справочнику по акушерству, который я изучил в полном объёме, это начало активной фазы. Расчётное время до разрешения от бремени — от десяти до восемнадцати часов.
— Мой Лорд, — хрипло откликнулась Беллатриса, выпрямляясь после очередной волны, — он чует луну. Он понимает.
— Луну, — терпеливо произнёс Володя, не отрываясь от записи, — он, разумеется, не видит. Связь между лунными циклами и началом родовой деятельности у людей научно не подтверждена. Однако статистически коэффициент совпадений присутствует, и мы его сегодня, по-видимому, наблюдаем.
— Луну, — упрямо повторила Беллатриса.
Володя отложил тетрадь, поднялся из-за стола, прошёл в дальний угол большой комнаты — той самой, которую за последний месяц заранее освободили под родовую, — и взял в руки чёрный кожаный футляр. В футляре лежал свиток. Он развернул его, расстелил на полу и придавил по углам четырьмя одинаковыми, выточенными, разумеется, заранее камнями.
На свитке были диаграммы.
Это была подлинная гордость Володи. Месяц работы. Чертежи, схемы, окружности и прямоугольники, обозначенные мелом контуры: «Зона ходьбы для роженицы», «Зона приёма», «Вектор основной активности», «Оптимальная траектория передвижения плода в финальной фазе». Над каждой зоной были аккуратно надписанные пояснения. Снизу, на отдельной диаграмме, был расписан почасовой график предполагаемого процесса с двумя резервными вариантами: «Штатный» и «Альтернативный».
Назывался свиток торжественно: «Протокол Б1. Роды».
— Так, — Володя вытащил из кармана кусок мела, — сейчас разметим зоны на полу. Чтобы тебе, Беллатриса, было понятнее, где двигаться. Ходить нужно строго по обозначенному маршруту. Это позволит контролировать длительность интервалов между схватками и оптимизировать путь плода в малом тазу.
— Мой Лорд, — Беллатриса, держась за поясницу, посмотрела на свиток, на мел в руках Володи, потом на пол, — а если я не смогу по маршруту?
— Сможешь, — терпеливо сказал Володя. — Это очень простая траектория. Зелёная линия — от двери к окну. Синяя линия — от окна к печи. Красная линия — от печи к лавке. Между линиями интервал отдыха — четыре минуты. Я буду засекать.
И принялся чертить.
Беллатриса тяжело села на лавку и стала смотреть, как её Лорд ползает по полу с мелом в руке, аккуратно нанося на чисто вымытые половицы геометрически выверенные линии. Володя чертил с тем же сосредоточенным видом, с которым в иной, прошлой жизни рисовал на министерском полу руны для какого-нибудь особо изощрённого ритуала. Линии у него выходили ровные, будто проведённые по линейке.
К моменту, когда Володя добрался до жёлтой стрелки, обозначавшей «направление последнего рывка», у Беллатрисы прошла третья схватка. На этот раз — сильнее. Будущая мать вцепилась обеими руками в край лавки, выгнула шею и тонко, протяжно, сквозь зубы выдохнула:
— Tene… nere… serpens… — на той латыни, которую только она да Володя в этой избе и понимали.
Володя, не вставая с пола, посмотрел на часы.
— Интервал тридцать одна минута. Сокращается. Идём по графику.
Прошёл час.
К концу этого часа в большой избе Глухих Буераков — в той самой, на полу которой кропотливо были выведены мелом зелёная, синяя, красная и жёлтая стрелки, — происходило следующее: Беллатриса в позе, которую Володя совершенно точно не предусматривал ни в одном из вариантов «Протокола Б1», стояла на четвереньках посреди «Зоны ходьбы», упершись лбом в полено, и низким, не своим голосом выла что-то полугреческое, полулатинское, в чём изредка узнавались отдельные слова: «диос», «мегалос», «парус», «соль» и почему-то «катаракта». Свечей в избе горело уже не три, а семь. Шесть из них Беллатриса в один из приступов магической экзальтации зажгла мановением руки сама, и Володя так и не успел определить — намеренно или непроизвольно. Поленья в печи трещали неестественно громко. Зеркало над лавкой, ничем не накрытое, тонко звенело, словно по нему изнутри проходила невидимая трещина.
Володя стоял рядом с Беллатрисой со своим планшетом, секундомером и листом «Протокола Б1». Лист в его руках был уже немного смят. В нём были поспешно зачёркнуты три строки. Над четвёртой стояла приписка карандашом: «Невыполнимо. Объект отказывается двигаться по обозначенным линиям».
— Беллатриса, — терпеливо повторял бывший Тёмный Лорд, — я просил тебя после очередного приступа возвращаться на исходную точку в Зоне ходьбы. Сейчас ты находишься посреди Зоны приёма. Это нарушает протокол. Поднимись, пожалуйста.
— Серпенс… — глухо выдохнула Беллатриса в полено. — Серпенс, мой Лорд… он лезет… он лезет вверх…
— Куда «вверх»? — нахмурился Володя. — Беллатриса, ты, видимо, путаешь медицинскую и магическую модели. Согласно справочнику, плод движется вниз. Это закон гравитации и анатомическое строение родовых путей.
— Он идёт по змеиным путям, — внезапно ясным, твёрдым голосом произнесла Беллатриса в полено. — Он идёт вверх, потом по дуге, потом вниз. Так шёл первый из рода. Так пойдёт и наш. Уйдите, мой Лорд.
— Что значит «уйдите»? — Володя замер, опустив свои бумаги.
— Уйдите, — повторила Беллатриса. — Не вы тут хозяин. Кликните бабу Клаву и Ядвигу.
В этот самый момент на дальнем конце деревни раздался отчётливый стук в дверь Снейпа, потом — звук открываемых ворот, потом — решительный голос бабы Клавы, который у этой женщины звучал, кажется, на одной частоте с самим домом:
— Северус! Собрался? Иди, иди, не задерживайся.
Дед Митрич стоял на завалинке, наблюдая, как баба Клава, в овчинном кожухе и валенках, спешит по освещённой луной улице к большой избе. Луна стояла над Кудыкиной горой — огромная, низкая, в тонком ободке инея.
— Идёт, идёт, — пробормотал дед себе в усы. — Ну, поехали. Эта ночь — не для протоколов.
Баба Клава вошла в большую избу так, как умела только она: без стука, не снимая верхней одежды, не теряя ни секунды. Ей хватило одного взгляда, чтобы оценить ситуацию. Беллатриса на четвереньках. Семь свечей. Полено под лбом. Володя посреди комнаты с зажатым в руке листом и расходящимися по полу красной, зелёной, синей и жёлтой меловыми стрелками.
— Это ещё что такое? — басом спросила старуха, глядя на стрелки.
— Это «Протокол Б1», — терпеливо пояснил Володя. — Вспомогательная разметка для оптимизации перемещений роженицы.
Баба Клава медленно, очень медленно перевела взгляд с пола на Володю. Потом снова на пол. По полу красная стрелка вела от печи к лавке. Старуха пошла по этой красной стрелке от лавки к печи — обратно. На середине, ровно на месте пересечения с зелёной, остановилась. Носком валенка решительно стёрла большое меловое пятно.
— Будет тебе протокол, — спокойно сказала баба Клава. — Сейчас всё будет. Только сначала это вот — вон отсюда, — она кивнула на Володю. — Володенька, ты выйди.
— Куда? — холодно осведомился Володя.
— В сени, — пояснила старуха. — В сенях стой. Если совсем уж невмоготу — на крыльцо. На улицу не уходи, а то до утра простоишь. Ну, вышел, вышел, нечего тут.
— Я не намерен, — начал было Володя, — оставлять объект без…
— А я не намерена, — перебила его баба Клава, — рожать твоего наследника при тебе. Ты, Володенька, мужик. А мужикам в эту минуту место за дверью. Это в любой деревне так. Это и в твоей было бы так, если бы ты в ней рос. Иди.
Володя стоял неподвижно. В руках у него был лист «Протокола Б1». В голове — тщательно выверенная схема всех возможных вариантов происходящего. И ни в одном из этих вариантов не было графы: «Уход из помещения по требованию старшей женщины».
— Это нарушает мой протокол, — произнёс наконец бывший Тёмный Лорд.
— Володенька, — баба Клава вздохнула почти ласково. — Твой протокол сейчас в печке гореть будет. И ты его сам туда положишь. А не положишь — я положу. Не первая роженица у меня на руках, не первая. Иди, миленький. Иди. Не мешай.
Беллатриса с пола, не поднимая лба от полена, выдохнула:
— Уйдите, мой Лорд… Я прошу. И пришлите Ядвигу.
Именно в эту секунду в сенях, куда Володя ещё не успел выйти, открылась наружная дверь. Через неё, не отряхивая снег с валенок, не снимая платка, не говоря ни слова, в избу вошла Ядвига.
Хозяйка Кудыкиной горы была одета по-зимнему просто: тулуп, шерстяная юбка до самых валенок, пуховый платок. В руках — небольшая берестяная корзина, накрытая чистой холщовой тряпицей. Лицо у Ядвиги было таким же ровным, как всегда — без особых выражений, без лишних движений бровей, но с теми глазами, в которых читалось всё происходящее вокруг гораздо раньше, чем кто-либо успевал об этом сказать.
Ядвига кивнула бабе Клаве. Кивнула — едва заметно — Беллатрисе на полу. На Володю не взглянула.
— Я на кухню, — коротко сказала ведунья. — Воду греть. Печь топить ещё пожарче. Снейпу скажите — пусть сидит у двери, не лезет.
Володя постоял ещё несколько секунд. Беллатриса, не поднимая головы, простонала на латыни длинную тёмную фразу. Свечи в комнате одновременно вспыхнули чуть ярче — и тут же осели. Тонкое стекло одного из окон, выходивших в сад, отозвалось чуть слышным звоном.
Бывший Тёмный Лорд аккуратно сложил «Протокол Б1» пополам. Развернулся. Молча вышел в сени.
Баба Клава, посмотрев ему вслед, повернулась к Беллатрисе и тяжело опустилась на колени рядом — старуха была в годах, и суставы её скрипнули, как старые петли. Она положила широкую тёплую ладонь на спину роженицы, между лопаток.
— Ну, миленькая, — сказала старуха другим голосом, не тем, которым только что разговаривала с Володей. Голосом матери. — Вот и пришёл наш час. Рожать будем. Не бойся. Я с тобой. И Ядвига уже здесь.
Беллатриса всхлипнула. Не на латыни. По-русски. Тоненько, как маленькая девочка:
— Боюсь, баба Клава.
— Все боятся, — спокойно ответила старуха. — Это правильно. Кто не боится, та не любит. А ты любишь. Видно. Ну, давай. Давай, миленькая. Дыши.
Володя оказался в сенях.
Сени в большой избе были широкие, рубленые, с полками для тулупов и валенок, с висевшим на стене чесноком и связками сухой мяты. У двери стояла табуретка, рядом с которой сейчас, не зная, куда себя приткнуть, замер Снейп.
Бывший зельевар был при полном своём обмундировании: чёрная мантия, плотный шерстяной свитер под ней, в руках маленький саквояж с инструментами и зельями на случай осложнений. На пороге Снейпа поставила лично Ядвига одной короткой фразой, и Северус впервые на своей памяти не возразил.
Володя вышел в сени и остановился.
— Сядьте, Реддл, — сухо предложил Снейп, кивнув на соседнюю лавку. — Стояние на холоде у двери никак не повлияет на скорость родов.
Володя сел.
Сел прямо, не касаясь спиной стены. Через дверь, сквозь толстое дерево, доносились приглушённые звуки: тихий, мерный, басовитый говор бабы Клавы; короткие, отрывистые слова Ядвиги; и главное — голос Беллатрисы, переходивший то в стон, то в выкрик, то в длинную, певуче-страшную, не своим голосом произнесённую фразу на языке, который Володя со всей своей лингвистической эрудицией опознавал как поздний эллинский диалект.
Снейп посмотрел на Володю. Тот сидел прямой, как штабной офицер на докладе у генерала. Лицо у бывшего Тёмного Лорда было спокойным, но вокруг рта появилась тонкая, никогда раньше не встречавшаяся складка.
— Реддл, — мягче, чем обычно, произнёс Снейп. — Это не битва. И ты не командир. Это другая работа. И её нельзя ускорить, замедлить или выполнить вместо неё. Просто — сиди.
— Я понимаю, — ровно ответил Володя. — В теории.
— Сиди, — повторил Снейп.
Часа через два, ближе к полуночи, из-за двери раздался особенно длинный, особенно гулкий стон Беллатрисы. Это уже не был ни латинский, ни греческий — это был звук, какой издают женщины во всех языках мира, когда тело их перестаёт слушаться сознания и работает само, по своему древнему, вне всяких слов протоколу. Стон оборвался, затем раздался короткий, как удар, всхлип. Потом — голос бабы Клавы, спокойный, без напора:
— Дыши, миленькая, дыши.
Володя поднялся. Сделал три шага к двери. Положил руку на ручку. Дёрнул.
Дверь открылась, и в сени волной хлынул другой воздух — тёплый, насыщенный, пахнущий полынью, мятой, разогретым воском и чем-то ещё, очень древним и неузнаваемым. И тёплый этот воздух не выпустил Володю наружу, а сразу же был перегорожен широкой плечистой фигурой бабы Клавы.
— Володенька, — сказала старуха почти ласково, упираясь обеими руками в косяк, — а ты куда?
— Я хочу удостовериться в стабильности показателей, — ровно сообщил Володя.
— Удостоверишься, — кивнула баба Клава. — Утром. А сейчас — кыш.
И она с такой силой вытолкнула Володю обратно в сени, что бывший Тёмный Лорд, не ожидавший этого простого физического действия, отступил на полшага. Дверь захлопнулась прямо перед его лицом. С той стороны раздался отчётливый щелчок — баба Клава задвинула задвижку.
Володя стоял несколько секунд неподвижно. Потом аккуратно вернулся на своё место. Сел. Раскрыл «Протокол Б1». Карандашом, тонко, на полях надписал: «Попытка контроля № 1. Отрицательный результат. Помещение заблокировано изнутри».
Через полчаса, когда из-за двери донёсся звон одного из стёкол — не как при катастрофе, а так, тонко, как камертон, — Володя предпринял попытку № 2.
Постучал коротко, два раза.
— Беллатриса? — окликнул бывший Тёмный Лорд. — Какова частота сокращений?
В ответ из-за двери раздался обиженный, пронзительный, не оставляющий пространства для интерпретаций крик роженицы — длинный, на самом высоком регистре, в котором при желании можно было различить латинское слово «mortem».
Дверь приоткрылась. В проёме появилась рука бабы Клавы. Рука не пустила в избу никого, но вытолкнула в сени плотный белый парусиновый передник — старушечий, рабочий — и голос выдохнул:
— Обмочилась, ага. У меня тут руки заняты. На, сполосни в кадке. Только тихо. И обратно подсунь под дверь.
Володя посмотрел на передник. Потом на дверь. Потом — на застывшего рядом Снейпа, у которого в этот момент в уголке рта дёрнулось что-то похожее на улыбку, но тут же было подавлено.
— Я, — холодно произнёс Володя, — не намерен заниматься хозяйственными процедурами.
— Тогда передай Снейпу, чтоб занялся, — бесстрастно сообщила баба Клава из-за двери. — А коли не передашь — стой в сенях с передником. Мне всё равно. У меня тут роды.
Дверь снова захлопнулась.
Володя подержал передник в руках. Потом брезгливо положил его рядом с собой на пол. Сел. Открыл «Протокол Б1». Записал: «Попытка контроля № 2. Отрицательный результат. Запрос на хозяйственное содействие принят, временно отклонён».
Снейп через минуту молча взял передник, ушёл в дальний угол сеней к кадке с тёплой водой, ополоснул, отжал и подсунул сложенным в аккуратный квадрат под дверь. С той стороны коротко, будто между делом, бросили:
— Спасибо, Северус.
Володя на это ничего не сказал.
Третья попытка случилась под утро.
Луна за окном уже зашла за дальний край леса, но небо было ещё не серым, а тёмно-сине-зелёным, переходным — того особенного цвета, который бывает только зимой перед самым первым проблеском рассвета. В избе Беллатриса замолчала. Замолчала на долгую — слишком долгую, по ощущению Володи, — минуту.
Бывший Тёмный Лорд, считавший минуты, поднялся. Подошёл к двери. Постучал.
— Беллатриса, — ровно произнёс он. — Я зайду.
— Не зайдёшь, — отозвалась баба Клава за дверью.
— Я зайду, — твёрже сказал Володя и положил руку на ручку. — Я хозяин этого дома.
С той стороны послышался шорох. Шаги. Звук отодвигаемой задвижки. Дверь приоткрылась.
В проёме стояла баба Клава.
В одной руке у старухи был окровавленный полотняный лоскут — ничего страшного, ничего угрожающего, обычный родильный лоскут, чистое бельё, которое при родах всегда становится таким. А в другой — обыкновенное берёзовое полено среднего размера, с не до конца сбитой корой.
Старуха посмотрела на Володю. Глаза у неё были совершенно спокойными. Усталыми, добрыми, твёрдыми.
— Володенька, — сказала баба Клава. — Я тебя по-хорошему просила. Дважды. Сейчас в третий раз попрошу — и больше уже не словом.
Володя стоял.
— Что у вас в правой руке, баба Клава? — поинтересовался он.
— Полено, — спокойно ответила старуха. — Берёзовое. Сухое. Лёгонькое. Я его, Володенька, в человека ещё ни разу в жизни не запускала. Но если ты сейчас перешагнёшь этот порог — будет первый случай. И поверь мне, миленький, я с пяти шагов в курицу попадаю. А ты больше курицы.
Бывший Тёмный Лорд посмотрел на полено. Потом на старуху. Потом — за её плечо, в избу, где в полумраке, в свете нескольких догорающих свечей, на разложенных по полу пуховиках тяжело дышала Беллатриса. Около неё неслышно сидела Ядвига. Ядвига даже не подняла головы. Будто Володи и не было.
Володя долго молчал.
Потом аккуратно отступил на полшага.
— Понял, баба Клава, — произнёс он коротко.
— Вот и умница, — спокойно сказала старуха. — Иди, посиди.
Дверь закрылась. С той стороны раздался короткий щелчок задвижки.
Володя вернулся к скамье. Сел прямо. Раскрыл «Протокол Б1». На последней свободной строчке листа — у самого нижнего поля — карандашом, очень мелко, написал:
«Попытка контроля № 3. Отрицательный результат. Внешний контроль над процессом невозможен. Делегирую полномочия на месте».
Помолчал. Подумал. Перечитал свою запись. И, чуть помедлив, добавил совсем мелко, в самом уголке:
«К исполнению — окончательно».
Закрыл тетрадь. Положил рядом. Снял очки — Володя в этот год, к собственному удивлению, начал носить очки для чтения, выписанные через того же Червякова, — протёр стёкла полой свитера. Снова надел.
Снейп напротив него молча прислушался к звукам за дверью. И едва заметно улыбнулся.
— Реддл, — негромко произнёс Северус. — Поздравляю. Это, по-моему, первая твоя стратегически верная капитуляция в этом веке.
Володя на эту реплику не ответил. Только наклонил голову — едва-едва, на сотую долю движения. Это можно было принять за кивок. А можно было и не принять.
Часов с пяти Беллатриса перестала кричать.
Не потому, что роды кончились. Потому, что схватки стали такими, в которых уже нет места крику — есть только работа. Работа короткая, сосредоточенная, беззвучная. Беллатриса, лежавшая теперь на боку на тех самых пуховиках, расстеленных по Зоне приёма (Володиной разметкой, разумеется, никто не воспользовался, и стрелки на полу за ночь оказались стёрты то валенком бабы Клавы, то локтем Ядвиги, то ладонью самой роженицы), — так вот, Беллатриса лежала и работала.
Баба Клава держала её за руку. Просто держала. Иногда говорила: «Терпи, миленькая, терпи. Сейчас». Иногда: «Дыши, дыши. Хорошо. Молодец». Ядвига, неслышная, как лесная мышь, грела на печи воду, готовила полотно, негромко что-то шептала на своём, на старом, не на латыни — и когда она шептала, у Беллатрисы заметно проще шла очередная схватка.
В шестом часу — последняя.
Долгая, тёмная, полная, без перерыва, без пауз, без воздуха. Беллатриса не закричала. Беллатриса вцепилась в руку бабы Клавы так, что у старухи через две недели на запястье ещё держался синяк. И в самом конце — выдохнула.
Свечи в избе, все семь, одновременно вспыхнули чуть ярче. Потом все одновременно погасли.
И в наступившей темноте, прорезанной только синим оконным светом подступающего рассвета, в большой избе Глухих Буераков раздался тонкий, обиженный, требовательный, абсолютно живой и абсолютно человеческий писк.
Закричал ребёнок.
Ядвига взяла его на руки одним движением — как берут хлеб со стола, без церемоний. Очистила. Перевязала пуповину тонким холстяным шнурком. Завернула в одну из подготовленных пелёнок — ту, с серебряной змейкой по краю. Поднесла к окну. Посмотрела при синем свете. Кивнула.
И аккуратно положила свёрток матери на грудь.
Беллатриса посмотрела на сына.
Сын посмотрел на мать — серьёзно, незрячими ещё глазами, своим первым, удивлённым, ещё не понимающим взглядом.
И вот в этот момент случилось то, чего никто из присутствующих — ни баба Клава, ни Ядвига, ни Снейп за дверью, ни тот, кто в эту минуту медленно, не торопясь, вошёл в избу через сени, — никогда раньше у Беллатрисы Лестрейндж не видел.
Беллатриса заплакала.
Заплакала тихо, без всякой исступлённости, без латинского завывания, без декламации. Просто слёзы потекли из глаз ровными, тёплыми, по-человечески бессмысленными ручейками. Беллатриса смотрела на сына, на его мокрые тёмные пёрышки волос, на его сжатые кулачки, на его смешно открывающийся в крике рот — и плакала. Так, как плачет любая мать.
Сын тоже заплакал. Не страшно. Громко, требовательно, как ему и положено в его первые минуты.
Двое в этой комнате плакали в один голос — мать и сын. И мать впервые в своей жизни вдруг поняла, что эти слёзы — не унижение и не слабость. Эти слёзы — признак того, что у неё наконец-то есть кто-то более важный, чем она сама.
Володя, постояв ещё несколько секунд за дверью, тихо положил «Протокол Б1» на табуретку. Поднялся. Толкнул дверь.
На этот раз баба Клава не заперла. И никто его не остановил.
Бывший Тёмный Лорд медленно, будто сквозь глубокий снег, прошёл через комнату — поверх стёртых меловых стрелок, мимо догоревших свечей, мимо корзины Ядвиги, мимо полотняных лоскутов в тазу — и остановился над пуховиками, на которых лежали Беллатриса с ребёнком.
Сын у Беллатрисы на груди уже почти затих. Только мелко всхлипывал, как делают новорождённые, ещё не привыкнув к тому, что воздух надо забирать ртом.
Володя смотрел.
Долго смотрел.
И все, кто был в комнате — баба Клава, Ядвига и заглянувший в дверь Снейп, — все они этого ждали. Ждали, что бывший Тёмный Лорд сейчас что-нибудь скажет. Что-нибудь констатирует. Что-нибудь занесёт в журнал. Что-нибудь оценит.
Володя ничего не сказал.
Он просто стоял.
И с его лицом происходило что-то, чего на нём не происходило никогда раньше — за всю долгую и сложную, полную побед и поражений биографию. Что-то очень тонкое, очень тихое, очень, как вода, ровное. И это тонкое и тихое было гораздо более глубоким и сильным, чем любая из его прошлых эмоций. Ни торжества. Ни триумфа. Ни анализа. Только — узнавание.
За окном, над дальним лесом, небо начинало серебриться.
И на этом сером, ещё не белом, ещё по-ночному синеватом по краям небе, низко-низко над горизонтом, стояла огромная, бледнеющая полная луна. Она ещё не зашла. Она задержалась — словно специально, чтобы её увидели через окно те, у кого в этой комнате только что случилось самое важное событие в их жизни.
Луна была невероятно близкой. Будто кто-то её нарочно придвинул.
Беллатриса, лежавшая с ребёнком на груди, чуть повернула голову — и тоже увидела эту луну.
— Мой Лорд, — прошептала молодая мать, и в голосе её не было ни латыни, ни декламации, — посмотрите. Луна нас не оставляет.
Володя не ответил. Только медленно опустился на колени рядом с пуховиками. Протянул руку — но не дотронулся. Подержал ладонь над сыном на расстоянии в два пальца, словно проверяя какое-то очень тонкое поле, которого никто, кроме него, в этой комнате не чувствовал.
Сын в ответ слабо шевельнулся. Сжал крошечный кулачок.
Володя осторожно, будто это был не ребёнок, а очень хрупкий, способный рассыпаться кристалл, накрыл этот кулачок своей огромной взрослой ладонью.
Так они и замерли все втроём. Мать на пуховиках. Отец на коленях рядом. Сын в пелёнке, в материнских руках, под отцовской ладонью.
Баба Клава, перекрестившись, тихо отошла к печи. Ядвига молча начала собирать корзину. Снейп, постояв в дверях ещё секунду, тихо притворил дверь, оставив их троих в избе одних.
И в этот самый момент, действительно, точно в этот момент, за окном — над дальним краем поля, над крышами деревни, над спящим лесом — неспешно, обыкновенно, как делало это каждый день за миллионы лет до рождения этого ребёнка и будет делать за миллионы лет после, — встало солнце.
Над миром поднялся новый, ничего ещё не знающий январский день.
В Глухих Буераках, посреди среднерусской равнины, посреди заваленных снегом полей, посреди чужой, непонятной, несгораемой жизни, у бывшей Пожирательницы Смерти Беллатрисы Лестрейндж и бывшего Лорда Волдеморта родился сын.
Это был мальчик. Абсолютно живой. Абсолютно обыкновенный. Абсолютно их.
Имя у него пока было только в трёх вариантах в Володиной тетради. Какое из этих трёх станет настоящим, и не станет ли им в итоге совсем другое, было ещё не известно. Но это, по-видимому, был уже не вопрос «Протокола Б1».
«Протокол Б1» лежал в сенях на табуретке. На последней его строчке тонким карандашом было аккуратно написано: «К исполнению — окончательно».
И это была единственная строчка во всём этом длинном, тщательно составленном, многократно проверенном документе, которой Володе в эту ночь наконец-то удалось последовать.
