10 / 29
10 / 29
Часть вторая. Нелегалы

Складка

3 354 слов ≈ 13 мин
Ткачи: шумовое пятно, Саутварк, сектор 4. Источник не идентифицирован. Классифицировано как складка.

Спичка зажглась со второго раза.

Гарри поднёс её к спиртовке и прикрыл огонёк ладонью, пока синий язычок не перестал прыгать. Руки тряслись, но спичку держали. Он сидел на корточках у ножки стола, и колени тоже держали. Брезентовый потолок висел на месте, серый, в пятнах, с заплатой над входом, и пол больше не кренился. После трёх суток палубы это было почти неприлично.

На ногах у него были шерстяные носки, и ногам было тепло.

Гермиона спала за столом, сидя на табурете лицом ко входу и уронив голову на руки. Палочка лежала перед ней под правой ладонью, так, чтобы схватить её, не поднимая головы; волосы выбились из узла и закрыли ей пол-лица. В лесу Дин она так же засыпала на табурете у входа, когда оставалась дежурить за двоих, и так же не выпускала палочку. Кто-то, кого она ждала, так и не пришёл, и она всё-таки уснула.

Кофе — пакетик растворимого из пайка — нашёлся в сумке, которую она оставила открытой у ножки стола. Гарри вскипятил воду в жестяной кружке, мятой, с тёмным ободком внутри, высыпал кофе, подумал и положил две ложки сахара. Она не пила сладкое пять лет. В лаборатории, в первый вечер, она выпила его сладкий кофе до дна, и он тогда сделал вид, что не заметил.

Он поставил кружку у её локтя, сел напротив и поднял с пола обёртку от галет, на обороте которой её почерком были столбиком выписаны цифры: пайки — 3, бинты — 2, спирт — 2. Нашёлся и огрызок карандаша. Руки ходили, буквы получались кривые, но получались.

«Еда. Люди. Выход. Сегодня».

Потом он подумал, зачеркнул «сегодня» и написал: «Завтра».

Когда она открыла глаза, он всё ещё сидел напротив, и она посмотрела сначала на кружку, потом на него, потом на обёртку в его руке.

— Ты встал, — сказала она.

— Встал. — Он отдал ей обёртку. — Четвёртый день, как слёг. Пора работать.

Она прочла, шевельнув губами, и подняла на него глаза.

— «Сегодня» ты зачеркнул.

— Посмотрел на ноги и зачеркнул.

— Семнадцать лет я пишу за тебя списки, — сказала она. — Это первый, который написал ты.

— Три пункта.

— Четыре. «Завтра» — тоже пункт.

Она взяла кружку обеими руками и отпила — сладкий, две ложки. Он видел, как она это поняла, и видел, что говорить об этом она не станет.

Сначала она рассказала про ночь — ровно и по порядку, тем голосом, каким зачитывала результаты: его пальцы на раме койки, четыре и пауза, вдох между группами, сорок шесть секунд на десять групп, а под утро остановка — чисто, после паузы.

Он слушал, и ему было холодно.

— Ты сказал, что тебе слышится снизу, — закончила она. — И что это ломка.

— Я так решил.

— Ломка не держит интервал до десятой доли секунды, Гарри.

Он смотрел на свои руки: правая лежала на столе, и пальцы на ней были спокойные. Ни рамы, ни стука он не помнил — только темноту, её лицо под ладонью, а потом провал.

Три года дома он думал, что сходит с ума, потом она доказала, что нет, потом он решил, что сходит снова. А теперь его руки, пока он спал, отвечали кому-то, и знала об этом только она.

— Значит, он здесь, — сказал Гарри.

— Здесь. Под этим городом.

Он ждал облегчения, и облегчение пришло, а следом за ним что-то холодное, от чего захотелось спрятать правую руку под стол. Он не спрятал.

Снаружи, за брезентом и кирпичом, ровно гудел город, и Гарри поймал себя на том, что вслушивается: нет ли под гулом чего-то ещё. Днём там было пусто, и дома он три года держался за эти пустые дневные часы: раз днём тихо, значит, голова пока цела.

— Это не всё, — сказала она.

Про судорогу она рассказала коротко, про заклинание — ещё короче, а про следы у двери подробно: ботинки, стоптанный каблук, много следов на одном месте и цепочка к реке.

— Ты колдовала, — сказал он и поднял глаза.

— У тебя была судорога.

Он посмотрел на её руки, на свежие бинты, ещё белые, хотя сквозь левый уже проступало розовое. Три ночи, тот, с повязкой на глазах, в пяти шагах от них — и она колдовала.

Он открыл рот, чтобы сказать «спасибо», и закрыл. Она бы ответила «не за что», и это было бы враньё, потому что было за что.

— Не благодари, — сказала она, как будто он сказал.

— Не буду.

— Кто-то знает, где мы. Еды на два дня. Спирта на день. — Она постучала пальцем по обёртке. — Нам нужны люди, Гарри. А людей здесь можно найти только там, где на тебя не смотрят стены.

— А пока, — сказал он, — у меня есть кое-что, чего нет у стен.

Она подняла бровь.

— Я его слышу, — сказал Гарри. — Если он здесь, я могу понять, где.

Вышли они в тот же вечер, в сумерках.

Весь пятый день он ел, спал и ходил по складу из угла в угол, двадцать шагов туда и двадцать обратно, пока ноги не перестали дрожать после каждого круга. Пол был бетонный, в трещинах и масляных пятнах; одна плита у окна качалась под ногой, и с третьего круга он её обходил. К сумеркам он достал обёртку, зачеркнул «Завтра» и написал над ним: «Сегодня». Гермиона посмотрела на его ноги и спорить не стала.

— Ты протопчешь бетон, — сказала Гермиона, не поднимая головы от сумки.

— Аврорский норматив. Сорок кругов до обеда.

— Ты его только что придумал.

— Проверь. У тебя же всё записано.

Она дважды пересчитала то, что было в сумке, и только поджала губы. Трансфигурировать воротник его рубашки в высокий местный ворот она не стала — магия — и вместо этого отдала ему свою запасную мантию, тёмную и короткую ему в рукавах. Запястья торчали из рукавов на три пальца, в плечах мантия тянула, и шов под мышкой потрескивал, стоило поднять руку. Гарри застегнул её до горла и почувствовал себя пугалом.

— Ну? — спросил он.

Гермиона оглядела его от ворота до ботинок.

— Святочный бал, — сказала она. — Рон. Парадная мантия.

— Там были кружева.

— Кружев нет, — согласилась она. — Остальное похоже.

— Только руки не поднимай. — Она потянула рукав вниз, и рукав, конечно, не вытянулся.

План был её и простой: засечь направление из одной точки, отойти на полмили, засечь из другой, и там, где две линии сойдутся, будет он.

Они шли по южному берегу, и город здесь был не тот, что они видели в первый день. Руны светились не в каждой стене: целые кварталы стояли на мёртвой кладке, тёмные, с выбитыми окнами. Мантии на людях были проще и старше, лица худее, и в глаза здесь тоже никто не смотрел, но уже от усталости. Фонари горели через два на третий, и между синими кругами под ними лежала темнота. Гарри вспомнил Лютный переулок, куда в двенадцать лет вывалился из камина весь в саже: те же низкие двери, те же люди у стен.

Один раз навстречу им прошли двое в чёрном — не спеша, в ногу, с палочками на виду, в петлях у пояса. Люди расступались перед ними, не поднимая голов, и смыкались у них за спиной. Гермиона шагнула в подворотню раньше, чем Гарри успел её потянуть, а он проводил тех двоих глазами: походка, развёрнутые плечи, взгляд, который шарит по окнам, а не по лицам. Он сам так ходил девять лет. Здесь это, видно, называлось как-то иначе, но было тем же самым.

— Ни одного магла, — сказала Гермиона одними губами. — Пятый день. Ни проводов, ни машин, ни одной магловской вывески.

— Или их нет, — сказал он так же, — или их держат там, где не видно.

Она не ответила: ни один вариант ей не нравился.

Без десяти семь они стояли в глубокой нише у заколоченной лавки, лицом к реке. Река внизу лежала широкая и чёрная, без единого огня на воде; отсветы с того берега дрожали на ней синими полосами и рвались от ряби, и с воды тянуло сырым холодом. На том берегу горел центр: ровный синеватый свет, вывески, шпили, а надо всем — одна высокая чёрная башня, узкая, как игла, с рунами, бегущими по граням вверх. Гарри смотрел на неё и не мог понять, почему ему не хочется на неё смотреть.

Гермиона держала запястье с часами у лица. Головку она вытянула заранее, и секундная стрелка замерла; минутная стояла ровно на двенадцати, часовая — на семи. Пятый день у неё были часы, которые шли и ничего не показывали.

— Ты их так и носишь, — сказал он. — Циферблатом внутрь.

— С пятого курса.

— Всегда хотел спросить: зачем?

— На уроках у Амбридж. — Она не отрывала глаз от стрелок. — Чтобы она не видела, что я считаю минуты до конца.

— А я считал строчки.

Бледные буквы на тыльной стороне его ладони в синем свете почти не различались. Она всё равно на них посмотрела.

— Я помню, — сказала она. — Миска с жёлтой настойкой. Ты держал в ней руку и делал вид, что не больно.

Гарри закрыл глаза.

Сначала был только гул, а потом под ним, далеко, как шаги этажом ниже:

Тук. Тук. Тук. Тук.

— Семь, — сказал он.

Гермиона вдавила головку, щёлкнуло, и секундная стрелка пошла. Он открыл глаза и увидел, что она смотрит на циферблат так, как смотрят на письмо из дома.

— Теперь у нас есть время, — сказала она тихо. — Его время.

Он медленно поворачивался на месте, по полшага, как ищут в тёмном доме, откуда тянет сквозняком, и прислушивался: стук шёл снизу и чуть влево — нет, прямо, нет…

— Туда, — сказал он наконец и вытянул руку через реку, к огням. — И вниз. Сильно вниз.

Она отметила створ между дымовой трубой на том берегу и фонарём на этом, и они минут двадцать шли вдоль реки на восток. Дважды он останавливался отдышаться, а на третьей остановке снова закрыл глаза.

Стук был, тот же, слабый и ровный. Но направление…

— Ну? — спросила она.

— Не знаю.

— Гарри.

— Не знаю. — Он открыл глаза. — Он был там, а теперь он везде. Под ногами. Как будто я стою прямо над ним.

— Полмили назад ты показывал за реку.

— Я знаю.

Он снова закрыл глаза. Стук плыл — в первую ночь на складе было то же самое, — и Гарри тянулся к нему и каждый раз соскальзывал. Он вспомнил серое, полую нить и перед самым её концом место, которого не было: туда нельзя было смотреть, и стук тогда оборвался об это место, как о дверь.

— Что-то его прячет, — сказал он. — Он слышен, но не находится. Как будто кто-то стоит между нами и держит руку у него на рту. Не до конца. Только чтобы нельзя было понять, откуда.

Гермиона долго смотрела на него.

— Так не бывает, — сказала она. — Звук не может идти отовсюду.

— Здесь может.

Они стояли у парапета, и под ними текла чёрная вода, и где-то под водой, под камнем, под всем этим городом кто-то считал.

Обратно они пошли другой дорогой, петляя, на случай если кто-то снова стоит у двери. Переулки здесь ныряли под арки и упирались в глухие стены, и Гарри запоминал углы, как учили в Аврорате: вывеска с отбитой руной, пожарная лестница без нижнего пролёта, оторванный водосток. Примерно в четверть десятого он почувствовал, что стук стал громче.

Не ближе, а громче и чище, как будто они вышли из толпы на пустую площадь. Он остановился, и она остановилась рядом.

— Здесь, — сказал он. — Здесь он яснее.

Улица была узкая, дома старые, и на углу, в свете единственного фонаря, висела табличка: «Бридж-стрит». Фонарь был старый, с завитками на столбе, и кристалл в каркасе горел вполсилы. Мостовая горбилась к середине, в выбоинах стояла вода, а у порогов торчали железные скобы, чтобы счищать грязь с сапог, — на площади Гриммо были такие же. Швы в стенах светились через раз. Гарри положил ладонь на ближайший кирпич — и отдёрнул.

Ткань под пальцами была тонкой. На полуметре от Арки он чувствовал в нитях дыры. Здесь была царапина — место, где мир протёрся, как локоть старого свитера. И сквозь протёртое, чище и громче, шёл стук.

— Там что-то есть, — сказал он.

— Гарри. — Гермиона смотрела вдоль улицы. — Посмотри на людей.

Людей было немного, но они были. Мужчина в длинной мантии, дойдя до угла Бридж-стрит, достал из кармана часы на цепочке, взглянул и повернул в обход, через проулок. Женщина с мальчиком за руку перешла на другую сторону, быстро, не глядя; когда мальчик обернулся, она дёрнула его, не сбавляя шага. Старик на крыльце через дорогу поднялся, взял табурет и ушёл в дом, и за ним хлопнула дверь.

Через минуту на улице не было никого, кроме них.

— Они её обходят, — сказала Гермиона.

— Который час?

Она посмотрела на запястье — на его время.

— Двадцать минут десятого.

Надо было уйти, и аврор в нём это знал: когда местные уходят с улицы, туда не идут. Но так ясно он слышал стук только дома, в Комнате, на трёх метрах, и не мог заставить себя отойти. Он стоял, положив ладонь на стену, и слушал.

Двадцать три минуты десятого.

Дом на углу мигнул.

Трёхэтажный, заколоченный, с чёрными провалами окон, на миг он стал другим: целая стена, чистый кирпич, тёплый жёлтый свет в окнах, не синий, и занавески. Потом снова мёртвый, потом снова живой — и на этот раз остался.

Звякнула тарелка, и кто-то засмеялся — ребёнок, взахлёб. Мужской голос читал что-то вслух, с выражением, передразнивая. Из приоткрытого окна на первом этаже шёл пар, и Гермиона рядом с ним вдохнула глубоко и медленно, и он понял, что в этом паре есть запах — жаркое, наверное, или пирог. Для него — просто пар.

А на кухне, в глубине дома, пела женщина — тихо, себе под нос, фальшиво, всё время одну и ту же строчку.

Гермиона пошла к дому.

Он не сразу понял: она просто сделала шаг, потом ещё один, наизусть, не глядя под ноги. Лицо у неё было такое, какого он никогда не видел, — не взрослое, растерянное и счастливое, как у девочки, которую позвали ужинать.

— Гермиона.

Она не обернулась.

Он догнал её в три шага и схватил за руку. Рука была тёплая, и под пальцами на миг стало две руки: её край двоился, как отражение в тронутой воде. Плечо, локоть, прядь волос — одна здесь, в синем свете фонаря, другая чуть впереди, в жёлтом свете окна. Та, что впереди, была прозрачнее. И становилась плотнее.

— Гермиона!

Она потянула к дому — сильно, всем телом, — и он упёрся ногами в мостовую и держал. Руку она не вырывала, она просто шла, как будто его не было.

— Мама поёт, — сказала она спокойно, объясняя.

— Это не твоя мама.

— Она всегда одну строчку…

— Это не твоя мама! — Он перехватил её второй рукой за плечо и развернул к себе. — Смотри на меня. Гермиона. Смотри на меня.

Её глаза нашли его медленно — так же, как днём, в бреду, его собственные нашли её, — и край её дрогнул. Та, прозрачная, впереди, помедлила.

И в доме выбили дверь.

Грохот, треск дерева, сапоги по полу — много сапог. Чей-то голос, громкий, казённый: «Именем Конклава!» — и звон, все тарелки разом. Женщина на кухне оборвала строчку на полуслове, и закричал ребёнок.

Свет погас.

Дом стоял мёртвый, заколоченный, с чёрными окнами, наверное, уже десять лет. Пар из приоткрытого окна больше не шёл, и где-то капало.

Гермиона стояла перед ним одна, целая, в синем свете фонаря, и её трясло.

— Она пела не ту песню, — сказала она. Голос был чужой, тонкий. — Мама пела другую. Из «Звуков музыки», всегда одну строчку и всегда фальшиво. — Она сглотнула. — Не эту. Совсем не эту. А я всё равно пошла.

Он не отпускал её руку — не мог разжать пальцы.

Его самого складка не тронула. Он стоял в шаге от того же окна, слышал тот же смех и то же пение, и ничего в нём не шевельнулось, не потянулось к жёлтому свету. Ему нечего было там вспоминать. За таким столом он сидел только в гостях.

— Складка, — сказал кто-то за их спинами.

Гарри развернулся, закрывая её собой, и рука сама нырнула в рукав за палочкой — и остановилась: магия, нельзя.

Человек стоял у стены дома напротив, в тени, куда не доставал фонарь, — молодой, худой, в потёртой серой мантии с заплатой на локте. Руки он держал на виду, раскрытые и пустые, чуть разведя их в стороны, как показывают собаке, что камня нет.

— Местные в это время сюда не ходят, — сказал он. — Вы не местные.

Он шагнул на свет: русый, коротко стриженный, веснушки по всему лицу, даже на веках, и ухмылка — кривая, на одну сторону, неуместная. Гарри видел эту ухмылку тысячу раз, только на другом лице, за столом в гриффиндорской гостиной, над шахматной доской. Ухмылка разоружала, а разоружаться было нельзя.

— Кто вы? — спросил Гарри.

— Тео. Живу тут. — Ухмылка пропала. — Ей надо сесть. Первый раз всех трясёт.

Гермиона сама опустилась на ступень соседнего крыльца. Камень был мокрый, но она этого, кажется, не заметила: сжала колени и обхватила себя руками, как сидят в больничном коридоре. Гарри встал так, чтобы быть между ней и Тео, и Тео на это не обиделся.

— Что это было? — спросила Гермиона. Голос у неё ещё дрожал, но уже был её голосом.

— Дом помнит. — Тео посмотрел на мёртвые окна. — Каждый вечер, в четырнадцать минут десятого, он вспоминает последний ужин. Мать у них была маглорождённая. Кто-то из соседей донёс. Стражи пришли ровно в девять четырнадцать, десять лет назад. С тех пор дом и помнит.

— А если войти? — спросил Гарри.

— Останешься. — Тео пожал плечами. — Дом тебя тоже вспомнит. За тем столом уже не одна семья ужинает. Если долго слушать, голосов там больше, чем было стульев.

Гермиона смотрела на дом и молчала.

— Складки тянут тех, у кого болит, — сказал Тео, не глядя на неё. — По своим. Поэтому все и обходят. У всех кто-нибудь да болит.

Гарри скользнул взглядом по его ногам — девятилетняя привычка: первым делом руки и обувь. Ботинки у Тео были старые, стоптанные, в засохшей глине по самый верх, как у половины Саутварка, наверное.

— Вы не отсюда, — повторил Тео. — Мантия у тебя с чужого плеча, рукава короткие. Воротник у неё низкий, так в Лондоне не шьют лет двадцать. И вы оба смотрели на дом, как будто первый раз в жизни видите складку. Здесь их видели все. Их теперь много. — Он помолчал. — С каждым годом больше.

— Мы издалека, — сказала Гермиона.

Тео посмотрел на неё, потом на Гарри — долго.

— Издалека, — повторил он. Без вопроса.

Потом кивнул на стену, в которую Гарри упирался ладонью пять минут назад.

— Ты её чувствовал. Складку. Раньше, чем она открылась. Я видел: ты руку отдёрнул.

Гарри промолчал.

— У нас тут был один такой, — сказал Тео. — Мать рассказывала. Мальчишка из соседнего квартала, лет пяти. Чувствовал их, когда никто ещё и слова такого не знал. Говорил взрослым странное. — Он хмыкнул невесело. — Его забрали. Двадцать три года назад. Пришли днём, при всех, и увели за руку. Мать говорила, он не плакал. Я сам не видел: мне было три.

— Кто забрал?

— Конклав. — Тео сказал это без всякого выражения. — С тех пор у нас детям говорят: не чувствуй лишнего, а то придут, как за Поттером.

Гермиона на ступеньке перестала дышать, и Гарри почувствовал это, не оборачиваясь.

— Как за кем? — спросил он.

— За Поттером. Фамилия его. Гарри Поттер. — Тео посмотрел на него внимательнее. — А что?

— Ничего.

Тео смотрел на него ещё секунду, потом отвёл глаза, как здесь отводили все.

— Вам нужна еда, — сказал он. — И крыша. И люди, которые не спросят, откуда вы. По вам видно.

— А такие есть? — спросила Гермиона.

— Есть. — Он оглянулся на пустую улицу, и голос стал тише. — Саутварк, у старого моста, люк в мостовой. На нём руна, она светится, не перепутаете. Внизу Рынок Теней. Третья арка от входа. Скажете: «ткань тонкая». Они поймут.

— Кто — они?

Но Тео уже отступил в тень.

— Спросите сами, — сказал он оттуда. — И не колдуйте наверху. Стены здесь слушают.

Его шаги прошли по переулку и стихли. К реке.

Гермиона поднялась со ступеньки; её ещё потряхивало, но руки она держала у бёдер, ровно.

— Слишком легко, — сказала она очень тихо. Не ему, кажется. Себе.

Он посмотрел на неё: у неё было то лицо, с которым она смотрела на уравнение, где что-то сошлось раньше, чем должно было.

— Он ждал нас, — сказала она. — Или нет. Или просто живёт тут и видел нас. Он сразу понял, что мы не отсюда. Понял, что нам нужно. И сказал про стены.

— Нам и правда нужно.

— Я знаю. — Она сжала губы. — Еды на день.

Это означало, что выбора нет, и он кивнул. Она отложила «слишком легко» куда-то, где держала всё, что откладывала, и он видел, как она это сделала.

Они пошли к складу, и Бридж-стрит осталась за спиной, тёмная и пустая. Гарри не оборачивался. Где-то под мостовой, чистый и ясный здесь, у протёртого места, шёл стук, и Гарри шёл и слушал его, а в голове у него в такт крутились два слова, которые Тео сказал, как говорят номер дома.

Ткань тонкая.

На середине моста через какую-то тёмную протоку он остановился.

Белая комната, кресло, привинченное к полу, руны-электроды на тонких запястьях. Лицо без шрама — его лицо, иссохшее, с запавшими щеками. И голос, тонкий, детский, как будто этот человек в последний раз учился говорить в пять лет, — голос, который он три года заливал виски, потому что не мог слышать:

«Ткань… тонкая…»

Гермиона обернулась.

— Гарри?

Он слышал эти слова три года назад, в первом видении. Мальчишеским голосом. Своим.

А здесь ими открывали двери.

конец главы 10

Как вам эта глава?