Гарри остановился перед воротами Старого Лагеря. Тело ныло после избиения, сломанное ребро отзывалось болью на каждый вдох, в виске стучала кровь. Во внутреннем кармане мантии оттягивал ткань свёрток — кусок сырого мяса падальщика, добытый в схватке на тропе. Обломок меча, заткнутый за пояс, натирал бедро. Палочка ощущалась продолжением руки, а этот кусок железа, тяжёлый и чужой, годился только на то, чтобы рубить.
Стены вблизи оказались ещё уродливее, чем издали: брёвна, заострённый частокол, кривые дозорные вышки. После Хогвартса, где в витражных окнах горел тёплый свет, всё это походило на укреплённый загон для скота или разбойничий лагерь. Над стенами поднимались две каменные башни, соединённые переходами с полуразрушенным замком, который возвышался над всей долиной. Но и замок выглядел больным — серый, заросший мхом и плющом, как будто его тоже заперли под куполом вместе со всеми.
«Найди себе место. Найди тех, кто прикроет тебе спину», — всплыли в памяти слова того странного человека, Диего.
У ворот стояли двое стражников в тяжёлых красных доспехах, окованных железом, без всяких украшений; за спинами на ремнях висели большие арбалеты, взведённые, с болтами в желобах: здешняя стража носила их заряженными. Они лениво переговаривались, но то и дело обшаривали взглядом подходы к лагерю.
Гарри подошёл ближе, стараясь держать спину прямо и не слишком явно хромать: за этот день он успел понять, что здесь бьют тех, кто похож на жертву.
Один из них, крепкий мужчина с бронзовой серьгой в ухе, шагнул вперёд и перегородил путь рукой в кожаной перчатке с заклёпками. Второй окликнул его по имени — Гарри не разобрал, да оно ему ничего бы и не сказало.
— Стоять! — рявкнул стражник. — Куда намылился, оборванец?
Гарри остановился и посмотрел ему в глаза, привычно задавив шевельнувшийся в животе страх. Он стоял перед Волдемортом на кладбище в Литтл-Хэнглтоне и во дворе Хогвартса, выдерживал взгляд Снейпа на уроках зельеварения — выдержит и взгляд стражника у ворот.
— В Лагерь, — ответил Гарри, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я новый... заключённый.
Стражник оглядел его, задержавшись на очках с треснувшим стеклом и на мантии, которая когда-то была чёрной, а теперь висела грязными лохмотьями.
— Я вижу, что ты не Рудный Барон, — усмехнулся тот, с серьгой. — И что тебе нужно внутри? Думаешь, там тебя ждут мягкая перина, жареная курица и кружка эля?
— Мне нужно место, где можно переночевать, — процедил Гарри. — И работа.
— Работа? — Стражник рассмеялся. — У нас тут полно таких, как ты. Голодных ртов, которые хотят жрать, но не умеют держать в руках кирку и не знают, с какой стороны подходить к жиле. Зачем мне пускать ещё одного доходягу? Чтобы ты сдох на пороге чьей-нибудь хижины от голода и нам пришлось тащить твой смердящий труп к реке?
Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его разглядывали, как скотину на торгу, и поделать с этим он ничего не мог.
— Я могу постоять за себя, — возразил он, и рука сама легла на рукоять обломка.
Стражник с серьгой заметил это движение и презрительно хмыкнул.
— Ржавая железка не делает тебя мужчиной, парень. И уж тем более воином. Ребята посерьёзнее сожрут тебя на завтрак и даже не подавятся. Но раз уж ты дошёл сюда живым... — Он сплюнул под ноги. — Шахта. Или рудная жила. Тут либо так, либо никак. Новичок у нас — это пара рук под кирку. Понял?
Гарри замер. Выходит, внутрь его пустят — но только затем, чтобы гнуть спину на жилах. В нём закипала злость. «Они ловят новичков. Все до одного — кирка или рудная жила».
— Диего прислал меня, — выпалил он. Других козырей у него не было.
Стражник подобрался. Равнодушие на его лице сменилось настороженностью, потом интересом.
— Диего? — переспросил он, сузив глаза. — Ты встречал Диего? Когда?
— На помосте у воды, сразу после того, как меня сбросили, — кивнул Гарри. — Он отбил меня у Буллита и его своры. Сказал, что я могу быть полезен, и велел идти сюда, к вам: мол, в Лагере найду себе место.
Стражник с серьгой долго молчал, изучая его лицо.
— Диего редко ошибается в людях, — сказал он наконец, уже спокойнее. — Или он видит в тебе что-то, чего не вижу я, или он просто решил пошутить надо мной. В любом случае... — Он шагнул в сторону, открывая проход в ворота. — Проходи. Но запомни: здесь ты под защитой, только пока платишь. Если будешь создавать проблемы — вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь сказать «Гомез».
— Спасибо, — бросил Гарри и, не оглядываясь, прошёл в тяжёлые ворота, скрипнувшие на петлях.
За стенами было шумно и тесно.
Когда-то, впервые шагнув в Косой переулок, Гарри задохнулся от чудес. Здесь он задохнулся от вони. Старый Лагерь походил на Лютный переулок, помноженный на самые грязные трущобы викторианского Лондона.
Внешняя часть лагеря — беспорядочное нагромождение хижин, косых навесов и рваных палаток. Земля между ними, разбитая тысячами ног, превратилась в чавкающее месиво. Пахло немытыми телами, жареным на открытом огне мясом, дымом десятков костров, перебродившей брагой и нечистотами.
Люди были повсюду. Одни жарили на прутьях куски серого мяса, другие точили мечи и кинжалы, играли в кости на руду или просто валялись в грязи, уставившись в пустоту. Большинство носило коричневые штаны рудокопов с множеством карманов и жилетки на голое загорелое тело. Лица у всех потемнели от въевшейся рудной пыли, кожу покрывали шрамы, ожоги и грубые татуировки.
Гарри пробирался узкими проходами между хижинами, стараясь никого не задеть. На него глазели со всех сторон и, похоже, прикидывали, сколько руды с него можно снять. Кто-то свистел вслед, кто-то в голос смеялся над странной мантией.
— Эй, оборванец! — окликнул его заросший детина от костра. Он смерил Гарри взглядом и хохотнул, вытирая жирные пальцы о бороду. — Ладная тряпка на тебе. С трупа такую снимать сподручнее, чем с живого. Погляжу, где ты заночуешь.
Гарри отвёл взгляд и ускорил шаг. Даже его драная мантия здесь, оказывается, чья-то будущая добыча.
У вторых ворот, в дальнем конце лагеря, стояла длинная очередь к большому закопчённому котлу: раздавали какое-то варево. Запах доносился и сюда: грибы, варёные коренья и что-то кислое, с плесенью. А у самой дороги хриплоголосый торговец расхваливал товар:
— Мечи! Кирки! Отмычки из лучшей стали! Лучший товар из запасов стражи! Меняю на руду, меняю на шкуры, меняю на камни!
Галлеоны, сикли и кнаты здесь были мусором, годным разве что на переплавку. Платили рудой — магической рудой с тусклым внутренним светом, ради которой всех их и загнали под купол.
— Что, новенький? Совсем потерялся? — раздался хрипловатый голос сбоку.
Гарри резко обернулся, рука метнулась к мечу. На потрескавшемся бревне у потухшего костра сидел худой жилистый парень лет тридцати и перебирал сухие травы, связывая их в пучки. Стебли он подцеплял длинным жёстким ногтем на большом пальце, им же распутывал узелки. Лицо у него было сухое, ничем не примечательное, если не считать следа какой-то давней болезни на левой скуле. Головы он не поднял.
— Допустим, — осторожно ответил Гарри, не убирая руку с рукояти.
— Я Грим. — Парень осклабился. — Рудокоп. Про новичка, который у ворот назвал Диего, тут уже болтают: слухи у нас бегают быстрее, чем ты хромаешь. Кого Диего присылает, тот иногда поднимается — а я люблю дружить заранее. Вижу, ты совсем пустой. Даже штанов нормальных нет, в какой-то юбке ходишь.
— Это мантия, — огрызнулся Гарри.
— Да хоть королевская мантия с горностаевым мехом, тут она — тряпка, — фыркнул Грим. — За полу зацепится ползун в шахте — тварь с телёнка, жвалы как садовые ножницы, — и поминай как звали. Тебе нужны нормальные штаны рудокопа, новенький. И место, где можно кости бросить без риска, что тебя зарежут во сне.
— У меня нет руды, — сразу предупредил Гарри, помня урок Диего. — Платить нечем.
Грим равнодушно махнул костлявой рукой.
— Да это и так понятно. С тебя, как с новенького, нечего взять. Но тут есть свободные хибары, которые никто не занял. Вон та, например, — он ткнул грязным пальцем в покосившуюся лачугу у самой внешней стены. — Бывший хозяин... скажем так, неудачно поспорил с парнями Гомеза и ушёл на корм рыбам в реке. Заселяйся, если не брезгливый. Только крышу почини как-нибудь, а то в первый же дождь смоет вместе с пожитками.
Гарри посмотрел на хижину. Назвать её сараем было бы щедро: гнилые, посеревшие от времени доски, в крыше прорехи, сквозь которые видно небо. Пахло сыростью и падалью.
— Спасибо за наводку, — кивнул он. — А где здесь можно достать инструменты? Гвозди, доски?
— Найдёшь, — неопределённо пожал плечами Грим. — Тут всё можно найти. Или украсть. Или отобрать. Привыкай, новенький. Это Колония.
Гарри побрёл к хижине и, пригнувшись под низкой притолокой, зашёл внутрь. В нос ударило плесенью и гнилью, он закашлялся. Земляной пол, в углу вместо кровати — ворох грязных тряпок. Он пнул какой-то мусор, и из-под тряпья с писком выскочила жирная крыса размером с кролика.
Гарри опустился на голую землю, привалился спиной к занозистым доскам и закрыл глаза. Сил не осталось никаких.
Всё замкнулось. Я снова в чулане. Ни родителей, ни Сириуса, ни Люпина, ни Дамблдора, ни Рона, ни Гермионы. Ни Джинни. Только теперь у меня есть ржавый меч вместо волшебной палочки, и я научился убивать собственными руками.
От этой мысли стало страшно. Гарри всегда боялся стать похожим на Тома Реддла — сироту, отверженного, озлобленного на весь мир. А лучшего рассадника тёмных магов, чем этот Барьер, не придумать: отчаяния и ненависти здесь хватило бы, чтобы сделать чудовище из кого угодно.
— Нет, — прошептал он. — Я не стану таким. Я не Том. Я выберусь отсюда. Я найду Гермиону. Она жива. Она должна быть жива.
Сколько он так просидел в полудрёме, Гарри не знал. Снаружи раздались шаги — тяжёлые, уверенные, в подкованных сапогах.
Свет в дверном проёме заслонили два силуэта.
Гарри вскинул голову. Перед ним стояли двое стражников в красных доспехах Старого Лагеря. Первый — высокий широкоплечий громила со светлыми волосами средней длины, стянутыми на затылке; грубое лицо кривила самодовольная ухмылка, в руке он лениво покачивал деревянную дубинку. Второй, пониже и щуплый, поглядывал хитрыми маленькими глазками.
— Ну привет, новосёл! Новоселье празднуешь? — насмешливо спросил первый, без приглашения шагнув в хижину. — Уютно, я смотрю, устроился.
Гарри поднялся на ноги, держа руку у пояса.
— Кто вы такие?
— Я Бладвин, — представился громила. — А это мой друг Шакал. Мы тут, так сказать, следим за порядком во Внешнем Кольце. — Он обвёл рукой трущобы за дверью, между частоколом и стенами замка. — Присматриваем, чтобы такие, как ты, спали спокойно и их не загрызли волки или не прирезали во сне свои же.
— Я сплю спокойно, — ответил Гарри.
— Это потому, что мы хорошо делаем свою работу, — почти отечески сказал Шакал с порога, загораживая дверь. — А любая работа должна оплачиваться, верно? Это честно.
— Плата за защиту, — пояснил Бладвин и шагнул ближе; в тесной хижине он уже почти нависал над Гарри. — Десять кусков руды. В неделю. И мы проследим, чтобы никто не поджёг твою халупу ночью и не вспорол тебе брюхо за ржавый меч.
— У меня нет руды.
В Гарри снова поднималась злость. Обычный бандитский рэкет — с той разницей, что здесь за неуплату убивали.
— Нет руды? — Бладвин притворно удивился, округлив глаза. — Какая досада. Какая жалость. Но правила для всех одни, новосёл. Нет руды — значит, ты нам не друг. А если ты нам не друг...
Не договорив, он махнул дубинкой, целя Гарри в плечо. Но после встречи с Буллитом Гарри был начеку: нырнул влево, под удар, и сдержал вскрик, когда сломанное ребро полоснуло болью. Дубинка глухо стукнула в дощатую стену.
— Ах ты ублюдок! — взревел Бладвин, разворачиваясь. — Увёртливый, значит!
Шакал, стоявший в дверях, загоготал, хлопая себя по ляжкам:
— Давай, Бладвин! Поучи щенка хорошим манерам! Покажи, как мы тут встречаем новеньких!
Обломок Гарри доставать не стал: с этим огрызком против двух стражников в доспехах его порубили бы за несколько секунд. Зато он был ловцом, самым молодым в Гриффиндоре за сто лет, и умел уворачиваться от бладжеров.
Когда Бладвин замахнулся снова, Гарри не отступил. Он подался к нему вплотную, туда, где дубинкой уже не размахнёшься. Этого Бладвин не ждал: по инерции он качнулся вперёд, нависнув над Гарри, и тот, собрав остаток сил, рванулся вверх и врезал ему лбом в переносицу.
Влажно хрустнул хрящ.
Бладвин взвыл, выронил дубинку и схватился за лицо. Кровь хлынула сквозь пальцы, оставляя на красном доспехе тёмные потёки.
— Сволочь! Ублюдок! — заорал он, отшатываясь и натыкаясь спиной на стену. — Убью! Я тебя на куски порежу!
Шакал оборвал смех. Он сорвал со спины арбалет и вскинул к плечу. Но в тесной хижине Бладвин стоял почти на линии выстрела, и Шакал медлил.
— Не двигаться! — рявкнул Шакал, направляя оружие на Гарри. — Дёрнешься — пришью к стене, как бабочку!
Гарри замер, тяжело дыша, напротив скулящего у стены Бладвина. В горле тянуло кислым; пальцы сами сжимались и разжимались, будто искали, что бы ещё сломать. Но в голове голосом Гермионы звучало: «Не лезь на рожон, Гарри. Против арбалета в упор ты ничего не сделаешь».
Бладвин сплюнул под ноги сгусток крови и поднял на Гарри бешеные глаза. Свёрнутый набок нос превратился в кровавое месиво.
— Мне нос ломали дважды, — прохрипел он гнусаво, трогая переносицу. — Оба раза недолго потом жили. Ты хоть знаешь, кого ударил?
— Того, кто пытался меня ограбить, — ответил Гарри, не отводя глаз.
Бладвин, опираясь на стену, подобрал с пола дубинку.
— Ограбить? Я не граблю. Я получаю своё. А теперь получу по-другому. Но не сейчас...
Бладвин покосился на вход: там уже собралась кучка зевак. Рудокопы заглядывали внутрь и перешёптывались, но вмешиваться никто не собирался — Гарри понял, что, забей его стражник насмерть прямо здесь, никто и слова не скажет. И всё же Бладвин медлил. В толпе мелькнул красный доспех — кто-то, похожий на Диего, остановился посмотреть, — и Бладвин, судя по лицу, сообразил, что убивать новичка при свидетеле, не зная, чей он, глупо.
— Шакал, уходим, — скомандовал он, вытирая кровь рукавом доспеха. — Но помни, щенок... Десять кусков в неделю ты мне больше не должен. Ты мне теперь нос должен. А я подожду, пока у тебя заведётся что-нибудь, что жалко терять.
Они вышли, расталкивая толпу и раздавая подзатыльники любопытным. Зеваки поглядывали на Гарри с опаской и, кажется, с уважением: сломать нос самому Бладвину решались немногие.
Тут же напомнило о себе ребро: Гарри согнулся пополам и с минуту не мог вдохнуть. К хижине подошёл Грим, задумчиво почесал подбородок и покачал головой, пряча ухмылку.
— А у тебя есть зубы, новенький, — протянул он уважительно. — Зубы есть, а вот мозгов маловато. Бладвин — злопамятный ублюдок. Теперь тебе лучше спать с открытыми глазами и держать меч под рукой.
— Я привык, — буркнул Гарри, вытирая пот и саднящий от удара лоб. Рука дрожала. — Лучше скажи вот что.
Он вытащил из кармана мантии свёрток и развернул лист, показывая кусок сырого мяса падальщика.
— Где это можно пожарить?
— Ого, свежатина? — Грим присвистнул, но тут же покачал головой. — Падальщик... Мясо жёсткое, как подошва шахтёрского сапога. Если просто сунешь в огонь, зубы сломаешь. Его нужно варить, долго, со специями. Неси лучше к Снэфу, повару. Он у северных ворот, рядом с колодцем. Ему вечно нужны продукты. Обменяешь на готовое рагу, ещё и спасибо скажет. А пока, чтобы кишки не свело...
Грим полез в карман мешковатых штанов и достал кусок жареного мяса — заветренный, в пыли, но пахнущий едой.
— Держи. Мясной жук, между прочим. Их в шахтах полно: с кошку величиной, панцирь не прокусишь, а брюхо мясное. Должен будешь. Один кусок руды.
Гарри взял мясо и вгрызся в него. Жёсткое, как старая резина, волокнистое, странное на вкус — и всё же ничего вкуснее он, кажется, никогда не ел. Дым, соль, жир и жизнь.
Он жевал, глядя на темнеющее небо: сквозь пелену Барьера проступали звёзды — слишком яркие и слишком близкие, словно нарисованные на внутренней стороне купола.
Мясо жука притупило голод, но в животе всё ещё урчало. Гарри вспомнил совет Грима и, нащупав под мантией свёрток с мясом, направился к северным воротам, где над огромным котлом колдовал тучный повар.
Очередь уже рассосалась, и Снэф лениво помешивал варево большим черпаком.
— Чего тебе, доходяга? — буркнул он, не глядя на Гарри. — Раздача закончена. Дармовщины не будет.
— Я не за дармовщиной. — Гарри положил на грубый деревянный прилавок свой трофей — кусок мяса падальщика. — Обмен?
Снэф поднял бровь, взял мясо, понюхал и ткнул толстым пальцем, проверяя упругость.
— Хм. Свежее. Неплохо, — одобрительно хмыкнул он. — Жилистое, конечно, но для общего котла сойдёт. Если порубить помельче да поварить часика три... Ладно, доходяга. За этот кусок налью тебе полную миску рагу с мясными жуками. И даже горбушку хлеба дам. Идёт?
— Идёт, — кивнул Гарри.
Через минуту он уже сидел в сторонке и хлебал горячее варево прямо через край миски. Острое, пряное, оно перебивало привкус тины. По телу пошло тепло, и дрожь понемногу отпустила.
Гарри подобрал остатки горбушкой хлеба. Первый день под куполом подходил к концу.
Гарри лежал на куче тряпья, служившей постелью, и смотрел в дыры на крыше, где мерцало фиолетовое от магии Барьера небо. Сон не шёл. От каждого шороха он вскидывался и хватался за меч: Бладвин мог прийти в любой момент, а мог и кто-нибудь ещё, кто сочтёт новичка лёгкой добычей.
Прежде чем лечь, он отпихнул ногой торчавший из-под постели высохший трупик — другой крысы, давно издохшей. Лёг спиной к стене, лицом к двери: так учил Грозный Глаз. Точнее, Крауч в его обличье, но урок от этого хуже не стал.
Он думал о Гермионе.
Она должна быть где-то здесь, под тем же куполом. Если их обоих затянуло в ту вспышку после Авады Кедавры, то и выбросить должно было в одно место. Или хотя бы в одно время.
Но Барьер был огромен. Насколько, Гарри никто не говорил, но даже отсюда было видно, что купол накрывает целую долину с лесами, горами и шахтами. Куда её могло выбросить? В лес, где кишат твари? В шахты к ползунам? Или куда-нибудь похуже?
Спросить бы. Только кого — стражника, который пускал в ворота, как на торгу? Грима, который «любит дружить заранее»? За весь день Гарри не видел под куполом ни одной женщины, а за всё прочее здесь назначали цену. Скажи он вслух, что ищет девушку, цену назначили бы и ей.
Гермиона — самая умная ведьма своего поколения. Она выживет. Найдёт способ.
Он вспомнил, как в ноябре, в палатке, она засовывала ему в рукав ледяные пальцы, чтобы согреть. Подставить бы ей сейчас рукав — хоть раз, прежде чем он научится обходиться без этого.
Где-то за стеной завыл волк. Гарри сжал рукоять меча и закрыл глаза.
В конце концов он всё-таки уснул. Снились зелёные вспышки, крики, падающие тела, смех Волдеморта. И карие глаза Гермионы, полные страха, исчезающие в синем пламени.
Проснулся он на рассвете, продрогший до костей. Ночью прошёл короткий дождь: бок мантии промок насквозь, тряпьё отсырело, а сквозь дыру в крыше на землю всё ещё срывались капли. Грим был прав: ещё пара таких ночей — и смоет вместе с пожитками. Только пожитков у Гарри не было. Тело ныло сильнее, чем вчера. Он полежал ещё минуту, слушая, как по развалине, в которой он теперь жил, стекает вода.
