Машина с надписью «Народный целитель А. Жук», уехавшая накануне в сторону Кривых Коленей, к полудню следующего дня вернулась.
Она появилась со стороны мостика — того самого, через речку, который Гоша когда-то помогал чинить вместе с Долоховым, — и, тяжело пыхтя, медленно вползла на околицу. На этот раз ехала уже без всякой осторожности, по-хозяйски, будто шофёр успел за ночь убедить себя, что эта дорога — его. Колёса с размаху плюхнулись в первую же лужу, обдав грязью не успевшего отскочить деревенского пса, который в ответ обиженно гавкнул и стремглав юркнул под чьё-то крыльцо.
Машина остановилась посреди улицы, рядом с колодцем. Из неё, кряхтя и охая, выбрался человек.
Был он невысок — макушкой едва доставал до зеркала собственной машины, — щупл, с круглым обветренным лицом и маленькими, очень внимательными глазами, которые быстро, как два юрких жучка, бегали туда-сюда, осматривая всё подряд: избы, плетни, бельё на верёвках, выглядывающую из-за угла рябину. На голове у пришельца сидела плотная коричневая кепка с потёртым козырьком, надетая, как у тракториста на параде, чуть набок. Под пиджаком, явно купленным в районном универмаге лет пятнадцать назад, виднелся жилет, а под жилетом — клетчатая рубаха. В одной руке гость держал чёрный кожзамовый портфель, чьи клапаны и ручки были многократно и аккуратно перешиты толстой армейской ниткой. В другой — большой потрёпанный блокнот.
Это и был Аркадий Прохорович Жук.
Привёз его в деревню один из тех самых дальних кривоколенских — мужик по фамилии Кудрявцев, троюродный брат Фоминой жены. Этому самому Кудрявцеву Жук неделю назад отговорил поясницу — отговорил, как сам потом хвастался, «в пять минут, мазью собственного составления и хорошим, добрым словом». Поясница у Кудрявцева на следующий же день, что характерно, перестала ныть, и не потому, что мазь Жука была хороша, а потому, что радикулит у мужика был сезонный и сам собой прошёл бы за сутки. Но Кудрявцев этого знать не мог. И на радостях рассказал Жуку, что в соседней деревне, в самих Глухих Буераках, живёт некто, который, говорят, лечит ещё лучше — травами какими-то, отварами, словом, «настоящий Север, ну, прозвище такое».
Жук это имя в свой блокнот записал. И на следующий же день, едва закончив дела в Кривых Коленях, поехал.
Выбравшись из машины, нежданный гость постоял у колодца, оглядывая улицу с видом человека, который оценивает, на чьём дворе у хозяина шапка богаче. На крыльце ближайшей избы сидел дед Митрич — старичок неопределённого возраста, всем глухобуеракским дедам дед, который к девяноста годам сросся со своей завалинкой так, что, кажется, и завалинка уже без деда не стояла бы. Митрич пыхтел трубкой, набитой не то самосадом, не то какой-то не менее душистой травой, и смотрел на гостя поверх очков, ничуть не торопясь начинать разговор.
— День добрый, отец, — звонко произнёс Жук, склоняясь в лёгком полупоклоне, который в его арсенале, видимо, означал «уважение». — Аркадий Прохорович Жук, целитель народный, по травам и мазям специализируюсь. Скажите-подскажите, где у вас тут, в Глухих Буераках, такой… доктор Север проживает? Я бы с ним по-соседски познакомился, обмен опытом, так сказать, и всё такое.
Дед Митрич длинно, неспешно затянулся. Потом так же длинно и неспешно выпустил клуб ароматного дыма, в котором отчётливо угадывалась мята.
— Доктор Север, — раздумчиво повторил дед. — Это какой такой доктор Север? Это, может, Снежок имеешь в виду, дочку Петровича? Так она ещё в школе учится, ей не до приёма.
— Да нет, — терпеливо улыбнулся Жук, и в его улыбке была та особая, многократно отрепетированная вежливость человека, который зарабатывает на хлеб разговором. — Мужчина это. Высокий, говорят. Худой. В чёрном ходит. Травы заваривает, мази готовит.
— А-а-а, — протянул дед Митрич, ничуть не торопясь. — Это, видать, ты про Севера нашего. Так его не Север зовут. Его Северус Северыч зовут. Полностью, по паспорту. А Север — это для своих. А ты ему своим пока ещё не приходишься.
— Ну и пусть Северус Северыч, — не сбавил темпа Жук. — Где найти-то его, отец?
Дед Митрич ткнул мундштуком в сторону третьей от него избы, дальней, на пригорочке.
— Туда вот. Калитка зелёная, за ней — пёс. Пса не бойся, собака умная, на дурного не лает. На дурного у нас другая управа.
Жук этого тонкого замечания не уловил. Поблагодарил и зашагал к калитке. Дед Митрич проводил его глазами — долго, до самого Снейпова крыльца, — потом тихонечко в усы пробурчал:
— Шакал. Так и есть, шакал.
И снова взялся за трубку.
Снейп в это утро возился во дворе. Часть его аптечного хозяйства — пучки сушёной мяты, душицы, лесной моркови, какие-то корешки, которые ни на одно русское название не отзывались, потому что носили латинские имена ещё со времён, когда самого Северуса звали иначе, — сушилась на длинных верёвках под навесом. Хозяин перебирал их, отсортировывал, что-то перевешивал, что-то откладывал в сторону.
Когда лязгнула калитка, целитель поднял голову. Нежданный гость, не дожидаясь приглашения, уже шёл по двору с видом доброго старого друга семьи, который заглянул на чай.
— Северус Северыч, как я понимаю? — провозгласил Жук, протягивая для пожатия мягкую влажноватую ладошку. — Аркадий Прохорович Жук, коллега ваш, можно сказать. Рад наконец-то лично познакомиться. О вас тут столько слухов, столько слухов!
Снейп посмотрел на протянутую руку. Потом на её хозяина. Потом снова на руку. И не пожал.
— Не имел чести слышать о вас, — произнёс Снейп тем особым ледяным голосом, которым раньше встречал на пороге своего класса опоздавших гриффиндорцев. — И, как мне теперь становится ясно, ничего от этого не потерял.
Жук на эту реплику не обиделся. Скорее наоборот — расцвёл, будто получил неожиданный комплимент. Он, видимо, к подобному обращению был привычен и считал, что человек, который встречает гостя сразу холодно, — это человек, которому есть что прятать, а значит, есть чем поделиться.
— Скромничаете, скромничаете, Северус Северыч! — посетитель добродушно покачал кепкой. — Слышали мы, и не раз. У моего, между прочим, пациента — Кудрявцев такой, кривоколенский, — у него тёща ваша знакомая. Так она про вас рассказывала, что, мол, вы и от грудной жабы, и от ломоты, и даже от женского, простите за выражение, всё-всё лечите. Без врачей, без таблеток, без рецептов. Талант, говорит, от Бога.
— Зайдите в избу, — сухо сказал Снейп.
Сказал он это не из гостеприимства, а из того простого медицинского соображения, что во дворе, где сушилось его сырьё, посторонним делать было нечего. Лишний нос — лишняя пыль на травах. А пыль в его травах была недопустима так же, как когда-то — ошибка в зелье на сдаче СОВ.
Жук, восприняв приглашение в избу как знак установленного контакта, расплылся в улыбке и пошёл за хозяином.
Внутри Снейповой избы было всё как полагается. По стенам — полки. На полках — банки, склянки, мешочки, пузырьки. Каждый подписан мелким аккуратнейшим почерком на двух языках: русском и латыни. В углу — печь, на которой томилось что-то тёмное и густое. На столе — раскрытая толстая тетрадь с медицинскими записями, чисто вымытая ступка и рядом — старая медная мерная ложечка, отполированная до благородной густой темноты.
Жук вошёл, увидел всё это великолепие и тонко присвистнул.
— Ого, — произнёс гость, и в его голосе впервые за всё утро прозвучало что-то похожее на искренность. — Вот это лаборатория. Вот это я понимаю. И ведь без оборудования, без сертификатов, без лицензии — а так всё стоит, как у людей. Уважаю.
Снейп на этот сомнительный комплимент промолчал. Указал гостю на лавку. Сам сел напротив, скрестив длинные пальцы.
— Излагайте, Аркадий Прохорович.
Жук, не теряя времени, поставил свой кожзамовый портфель на колени и принялся щёлкать многочисленными замочками. Из недр портфеля на свет божий начали появляться вещественные доказательства его профессиональной деятельности: пузырёк с мутной зеленоватой жидкостью, баночка с густой коричневой мазью, коробочка с какими-то комочками, завёрнутыми в пергамент, и, наконец, две стеклянные бутылки чего-то похожего на самогон, но с неаккуратно наклеенными бумажками, на которых от руки было написано: «Настойка от всего».
— Вот, Северус Северыч, — гордо сказал Жук, расставляя свои сокровища на столе. — Образцы продукции. Это от ломоты, это от живота, это от женского, это от мужского, а это вот, — гость погладил бутылку с «настойкой от всего», — это, можно сказать, наш флагманский продукт. Сорок градусов основа, три недели выдержки, двенадцать секретных компонентов. Поднимает любого, любого, я вам говорю.
Снейп долго, очень долго смотрел на эту коллекцию. Потом одним движением взял пузырёк с зеленоватой жидкостью, открыл, осторожно понюхал. Поморщился. Закрыл. Поставил обратно.
— Аркадий Прохорович, — произнёс целитель спокойно, но в голосе его появилась та самая фирменная острота, которая раньше заставляла студентов искать пол под ногами. — В вашей «настойке от женского» — этиловый спирт, перегар, перец, мёд и, если я не ошибаюсь, толчёные высушенные зонтики тмина. Это хорошее средство для растирания конечностей при глубоком переохлаждении. И ничего иного. Вы людей травите.
— Ну зачем вы так, — обиделся Жук. — Помогает же!
— Помогает спирт, — сухо отрезал Снейп. — А не та растительность, которую вы туда крошите для запаха. И помогает, разумеется, в основном вашим клиентам — на короткое время и преимущественно в виде эйфории. После — приходится лечить уже по-настоящему.
— Северус Северыч, — Жук расцвёл ещё шире, словно его не отчитали, а наградили. — Вот за этим я и приехал. Вот за этим я и здесь. У меня — клиентская база. Большая, по двум районам. У меня — машина, у меня — товар, у меня — известность определённая. У вас — знание. Настоящее, серьёзное. Травы вон какие у вас. Мази. Я понимаю: вы не аптекарь, вы — мастер. Давайте объединимся. Вы готовите, я продаю. Я свою наценку себе, вам — за рецепт фиксированно. Через год у нас тут будет, грубо говоря, медицинская империя на два района. У вас же тут что? Один тулуп вместо вывески. И тот, простите, не первой свежести.
Снейп молчал.
Молчал он долго. Так долго, что Жук, привыкший к мгновенным «да» или «нет», начал ёрзать на лавке, поглядывая то на Снейпа, то на свои образцы, то в окно, за которым на верёвке покачивалась тяжёлая чёрная мантия.
— Аркадий Прохорович, — произнёс наконец Снейп, и голос его был таким же ровным, как если бы он диктовал список ингредиентов второкурсникам. — Я вижу в вас три типа невежества одновременно. Это редкое сочетание, и в иной обстановке я бы рассматривал его как достойный объект для специального исследования. Но обстановка обыкновенная, поэтому я ограничусь констатацией.
Жук моргнул.
— Первое невежество, — продолжал Снейп, поднимаясь из-за стола, — медицинское. Вы не различаете симптом и причину, состав и эффект, действующее вещество и наполнитель. Второе невежество — экономическое. Вы сюда ехали с полным убеждением, что если человек не повесил вывеску, значит, его легко перекупить. Это глубокое и весьма распространённое заблуждение. Третье и самое тяжёлое невежество — социальное. Вы, по-видимому, искренне полагаете, что человек, лечащий деревню бесплатно, по дружбе, делает это исключительно потому, что не догадался брать деньги.
Гость открыл было рот, но Снейп жестом, очень коротким и сухим, его оборвал:
— Я не буду с вами сотрудничать. Я не буду продавать вам ни одного рецепта. Я не буду показывать вам ни одной из этих банок. И, что ещё важнее для вашего долгосрочного здоровья, я никогда не разрешу вам присутствовать у меня в избе во время приёма. Заберите ваши, простите за выражение, образцы. И покиньте мой двор.
Жук побагровел. Лицо у него пошло пятнами — там, где раньше была улыбка, теперь обозначились две глубокие складки. Маленькие глазки сузились, но не от обиды — от расчёта. Расчёт у этого человека всегда стоял впереди обиды. Это было его главное профессиональное свойство.
— Северус Северыч, — заговорил гость, и в голосе его впервые проступил настоящий, неподкрашенный тембр. — Зря вы так. Зря. Я ведь по-доброму. По-соседски. Подумайте. У вас тут, я смотрю, и баб странных много, и мужиков странных, и иностранец, говорят, какой-то живёт. И вообще — деревенька-то, простите, не совсем обычная. Таким вещам всегда лучше иметь, как бы сказать, прикрытие. Я бы вас прикрыл по своей линии, по медицинской. Бесплатно, считай. А вы бы рецептиком одним поделились. Просто рецептиком. От ломоты. А? Подумайте.
— Я подумал, — сухо сказал Снейп. — Уходите.
— Хорошо, хорошо, — Жук начал поспешно собирать свои образцы обратно в портфель. — Я уйду. Уйду. Но имейте в виду, Северус Северыч: я человек памятливый. Я того, кто мне дверь захлопнул, помню всю жизнь.
— Я это себе обязательно запишу, — отозвался Снейп с такой холодной любезностью, что у Жука по спине пробежало нечто похожее на сквознячок.
Гость поднялся и пошёл к двери. На пороге, уже взявшись за ручку, обернулся, чтобы напоследок сказать какое-нибудь весомое прощальное слово, после которого, по его представлениям, остаются с открытым ртом.
И в этот момент Снейп едва заметно повёл рукой.
Жест был таким коротким, что заметить его мог разве что человек, специально обученный замечать жесты подобного рода. Со стороны показалось, будто хозяин просто стряхнул со стола невидимую соринку. Но кепка Аркадия Прохоровича Жука, надетая по-парадному набок, мягко, без всякого видимого усилия исчезла с его головы.
Просто исчезла.
Ни ветра, ни звука, ни облачка пыли. Только что была — и нет.
Жук моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом медленно, как человек, который не уверен, есть ли у него ещё голова, поднял правую руку и пощупал темя. Темя было на месте, но кепки на нём не было.
— Э-э-э… — растерянно протянул гость. — А кепочка моя?
— Ваша кепка, — невозмутимо ответил Снейп, — судя по моим наблюдениям за вами, давно нуждалась в перемене обстановки. Я ей такую перемену предоставил. Не благодарите.
— Северус Северыч, — Жук попытался придать голосу прежнюю вкрадчивость, но в горле у него пересохло, и получилось не вкрадчиво, а сипло. — Это, конечно, ловкость рук… Я в цирке бывал, видел, как… Но вы её мне верните, кепочку-то, мне в ней ехать! Мне, между прочим, с непокрытой головой нельзя — простуда сразу.
— Голова без покрытия, — задумчиво повторил Снейп, словно цитируя медицинский справочник. — Действительно, риск. Но в вашем случае, я думаю, природа разберётся.
Жук молча, с побагровевшей шеей, развернулся и вышел за дверь.
Деревня к этому моменту уже знала всё.
Дед Митрич с завалинки увидел и лязг калитки, и быструю, почти птичью походку гостя с непокрытой головой, и багровое лицо, и портфель, прижатый к груди двумя руками. Снейп остался стоять на крыльце — высокий, прямой, в своём извечном чёрном халате, который в свете октябрьского солнца казался ещё чернее. Целитель смотрел, как гость идёт к машине, и на лице его не было ни малейшего следа удовлетворения. Это было лицо человека, который только что выполнил неприятную, но необходимую гигиеническую процедуру.
Жук дошёл до своей машины. Открыл дверь. Бросил портфель на пассажирское сиденье. Остановился. Поднял голову — раз, другой, словно ища в небе пропавшую кепку. Потом, не выдержав, повернулся всем корпусом обратно к деревне, к избам, к крыльцам, к завалинке деда Митрича.
И, вытянув руку с указательным пальцем, торжественно, будто где-то там, за деревьями, его слушала невидимая, но многочисленная аудитория, провозгласил:
— Такого оскорбления Аркадий Прохорович Жук не оставляет! Такого оскорбления он, простите, не прощает! Меры будут приняты, Северус Северыч! Меры по линии! Помяните моё слово! По линии! По всей линии!
Произнеся всё это, Жук с силой захлопнул за собой дверь, завёл мотор и тронулся с места. Правда, не сразу, а после третьей попытки — мотор у него, видимо, тоже был не в восторге от хозяина и завёлся неохотно.
Дед Митрич, понаблюдав за этой патетической сценой со своей завалинки, медленно вынул трубку изо рта и, обращаясь не то к удаляющейся машине, не то к Снейпу, не то к собственным валенкам, сообщил:
— Этот ещё вернётся. Шакал, он шакал и есть, как ни пляши. Поскребётся, поскребётся, а вернётся. Вот увидите.
Слышали ли его слова — неизвестно. Но запомнила их деревня крепко. У деда Митрича была такая особенность: он редко говорил, но если уж говорил, то после его слов что-то в мире обязательно сбывалось.
Машина, тяжело вздыхая мотором, уже выезжала из деревни, когда взгляд Аркадия Прохоровича, бегло скользнувший по дворам, зацепился за одну из изб.
Это был дом, в котором жили Володя, Беллатриса и Долохов. И на крыльце этого дома в этот самый момент стояла, придерживая поясницу одной рукой и медленно, тяжело спускаясь по ступеням, женщина.
Жук притормозил. Машинально притормозил, ещё не зная зачем.
Женщина была одета в длинное чёрное платье, свободно ниспадающее от груди. Волосы — чёрные, гладкие, собранные в тяжёлую косу, перекинутую через плечо. Лицо — бледное, удлинённое, с теми особыми тенями под глазами, которые случаются у беременных на седьмом-восьмом месяце. Живот — большой, основательный, аккуратно поддерживаемый ладонью.
Но глаза. Глаза у этой женщины были совсем не деревенские.
Это были глаза, которые Жук — человек, видавший на своём веку разное и многое, — узнал бы из тысячи. Глаза человека, умеющего смотреть так, что от одного взгляда в комнате замирают мухи.
Беллатриса в это утро выходила из дома по своим делам — нужно было дойти до бабы Клавы за очередной банкой свёклы. Гостя в чужой машине она заметила краем зрения, не выделив его из общего фона деревенского пейзажа, и пошла себе дальше по тропинке, придерживая живот.
Жук же, остановив машину почти посреди дороги, смотрел.
Смотрел внимательно — на платье, на волосы, на неуловимо неместную осанку, на тяжёлое тёмное кольцо, тускло блеснувшее на пальце левой руки, когда женщина поправила платок. Целитель смотрел минуту, может быть, две. Потом, не отрывая взгляда, медленно потянулся к лежавшему рядом блокноту и пододвинул его к себе.
Раскрыл. Перелистнул несколько страниц — там были записи о Кудрявцеве, о его пояснице, о трёх процентах для Кривых Коленей, о цене на спирт и о расходе масла. Нашёл чистую страницу. Достал из нагрудного кармана огрызок химического карандаша, послюнявил кончик.
И, прищурившись, начал писать. Писал он коряво, торопливо, как человек, который боится упустить подробность:
«Деревня Глухие Буераки. Изба третья от въезда — Северус, чёрный, лечит без лицензии. Прижать. Дальше. Изба пятая, с резным крыльцом — вышла беременная. Лет тридцать пять — сорок, иностранка, видно, цыганка не цыганка, не разобрать. Живот месяц седьмой. Приехала непонятно откуда. Без бирки роддома, без, поди, и медкарточки. Это ребёнок, считай, нигде не зарегистрирован. Это уже совсем другая статья. Для размышления».
Жук закусил карандаш. Посмотрел ещё раз на крыльцо, у которого уже никого не было — Беллатриса успела уйти за угол. Подумал. И приписал ниже, ещё корявее:
«Северус и беременная — оба чужие. И в одной деревне. Случайностей таких не бывает. Покопать».
Закрыл блокнот. Сунул в карман. Огрызок карандаша вернул на прежнее место.
И наконец тронулся с места — на этот раз решительно, с громкой перегазовкой, с лёгким скрипом передачи. Машина прокатилась мимо последнего двора, выехала на полевую дорогу и через четверть часа скрылась из вида за гребнем дальнего холма.
Снейп всё ещё стоял на своём крыльце. Смотрел туда, где растворялся в сером воздухе пыльный след гостевой машины. Лицо у целителя было неподвижным, как лес в безветренный день.
Из-за угла избы тихо вышла Беллатриса, уже возвращавшаяся от бабы Клавы с обещанной банкой свёклы. Она прошла мимо Снейповой калитки, остановилась, посмотрела на хозяина.
— Северус, — доверительно заметила она, — ты сегодня кого-то кепкой проводил, я слышала. Это талант. Это, Северус, до самых хороших времён ещё пригодится.
— Не было никакой кепки, — отозвался Снейп, не поворачивая головы. — Я её никуда не отсылал.
— Конечно, конечно, — кивнула Беллатриса с тем выражением, с которым она во всём с Северусом соглашалась последние полгода. — Конечно, не отсылал. А она просто сама. Как у моего тонометра.
И, придерживая живот, пошла дальше.
Снейп ещё постоял. Посмотрел на дорогу. На следы от шин. На лужу, в которой плавали жёлтые берёзовые листья, придавленные подсыхающей грязью.
Потом, ничего никому не сказав, развернулся и ушёл в избу. Хозяин вернулся к своему столу, к раскрытой тетради, к ступке. Взял мерную ложечку. Открыл одну из банок. Отмерил. Записал. И продолжил утреннюю работу так, будто никакого Аркадия Прохоровича Жука сегодня не приходило.
Только в самом конце дня, когда уже стемнело и пора было задувать лампу, Снейп достал из ящика стола небольшую, в чёрной потёртой коже, тетрадь — отдельную от того толстого журнала, в котором он вёл записи приёмов. На корешке этой тетради своим аккуратным почерком когда-то давно он вывел одно слово: «Чужие». Тетрадь эта в Глухих Буераках до сих пор оставалась почти пустой — за два года в неё попало всего три строчки, ни одна из которых ничем не закончилась.
Снейп раскрыл тетрадь на свежей странице. Обмакнул перо. И ровным, аккуратным почерком вывел: «Жук, Аркадий П. День первый. Без согласия. Кепка возвращена в обиход земли».
Подумал. Перечитал. Закрыл тетрадь. Убрал в ящик. И только тогда задул лампу.
Дед Митрич в это самое время докуривал на завалинке свою последнюю за день трубку. Над деревней опускалась ранняя октябрьская темнота — синеватая, с жёлтыми точками окон, с дальним собачьим лаем, с запахом дровяного дыма, с первыми, едва заметными звёздами над лесом.
Старик неспешно затянулся. Выпустил дым. Сказал в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Раз пришёл — двух раз не миновать. Это уж так. Шакал, он потому и шакал, что один к падали идёт. А двое — это уже стая.
В соседнем дворе залаяла собака. В третьем — стукнула калитка. В четвёртом — заплакал ребёнок и тут же утих под убаюкивающее бормотание матери. Жизнь в Глухих Буераках шла своим чередом. Никто ещё не знал, что в чёрном кожзамовом портфеле, который в эту минуту увозили прочь от деревни по серой полевой дороге, лежит, среди банок, склянок и листков с рецептами от ломоты, обыкновенный потёртый блокнот.
И что в этом блокноте уже есть две странички, исписанные торопливым химическим карандашом.
И что эти две странички через два месяца обернутся тонким, аккуратно сложенным листком, опущенным в почтовый ящик областной прокуратуры.
И что листок этот, в свою очередь, ляжет на стол одной немолодой, очень спокойной женщины в сером костюме, профессией которой было не верить ни единому слову.
Но это будет только через два месяца. А пока в Глухих Буераках укладывались спать, гасили лампы и подбрасывали в печи последние на ночь поленья.
