12 / 24
12 / 24

Святочный бал. Декларация

3 966 слов ≈ 16 мин

Первого декабря, в четверг, на истории магии Биннс плыл над кафедрой, слегка прозрачный, как всегда, и бубнил про очередное восстание гоблинов — на этот раз тысяча семьсот пятьдесят второго года — с таким выражением, с каким обычно зачитывают списки гостей на чужой свадьбе. Гарри через проход дремал. Гермиона сидела за третьей партой у окна, над раскрытой чёрной тетрадью наблюдений, которая вела теперь двойную жизнь: на виду — конспект, под чертой — всё остальное.

На семнадцатой минуте урока Биннс произнёс:

— …и тогда вождь гоблинов Раграк Хитрый, обнаружив предательство одного из своих капитанов, приказал передать изменнику его собственный шлем, наполненный горячими углями…

Гермиона дописала строчку и только тогда подняла голову.

Эту фразу Биннс уже произносил. Две недели назад, семнадцатого ноября, за неделю до первого испытания, Гермиона сидела с той же тетрадью у того же окна и представляла, как Гарри выйдет к дракону. Тогда эти слова застряли у неё в памяти, потому что про шлем с углями было неприятно думать, а о приятном в тот день всё равно не думалось. А если бы и не застряли — с конца сентября она записывала за Биннсом слово в слово. Из года в год он, конечно, повторялся (это было видно по подшивке её конспектов за три курса), но дважды за один учебный год — ни разу.

Сейчас фраза прозвучала снова — дословно, с тем же ударением на слове «собственный».

Гермиона закрыла глаза, сосчитала до трёх и открыла.

Биннс уже говорил о другом, но она успела поймать эту крошечную петлю и теперь держала её, как бабочку в сложенных ладонях: раздавить нельзя, а разглядеть нужно. Одну такую Гарри заметил ещё в октябре, у Кубка, на репликах массовки. Но та, кажется, просто экономила на второстепенных, а эта латала то, что порвали они сами.

Трое суток, которые она в тетради дала миру на первую заплатку, ещё не истекли. Под чертой конспекта она аккуратно написала:

«1 декабря, 10:17. Первая заплатка. Биннс дословно повторил фразу из урока 17 ноября. Зафиксировано».

Как и собиралась, обвела запись рамкой и ниже, тем же почерком, приписала:

«Наш первый трофей».

И совсем мелко, в нижнем углу страницы, чтобы никто случайно не увидел:

«Гипотеза подтверждена. Мир сбоит. Мы — причина. Счёт предсказаний: шесть из шести».

Когда урок закончился и ученики потянулись из кабинета, Гермиона нашла Гарри в коридоре: он вышел первым и ждал её у окна. Внизу лежало Чёрное озеро, в тот день особенно холодное на вид; у берегов его уже затянуло первым тонким ледком. «В феврале там буду я», — подумала Гермиона и отвела глаза.

Она встала рядом и без предисловий сказала:

— Поймала.

Гарри не стал спрашивать, что именно, — понял сразу. Повернулся к ней без улыбки.

— Где?

— Биннс. Повторил фразу слово в слово. Про шлем с углями. Ту самую, что я слышала перед первым испытанием.

— Ты уверена?

— Гарри, — спокойно сказала Гермиона, — этот шлем с углями засел у меня в голове, как песенка из рекламы зубной пасты. Это точно та же фраза.

Гарри кивнул и больше ничего не спросил, только перевёл взгляд на озеро и на далёкую тёмно-зелёную полосу Запретного леса. В эти дни у него появилось новое, собранное выражение лица: так выглядит игрок, у которого на руках козырь, а за столом об этом ещё никто не знает.

— Значит, началось, — сказал он.

— Началось, — подтвердила Гермиона. — Мир латает дыры.

— Тогда подкинем ему поводов, — сказал Гарри и, подумав, добавил: — Покрупнее.

В Выручай-комнату они пошли не сразу: ещё минуту постояли плечом к плечу, глядя, как ветер гонит по льду снежную крупу.

Декабрь выдался холодным и тягучим.

К Рождеству замок начали украшать на несколько дней раньше обычного — словно кто-то торопил события. Хагрид тащил по коридорам гигантские ели одну за другой, обдирал им бока о дверные проёмы, и за ним тянулись дорожки хвои. На доспехи вешали серебряные гирлянды, которые, если верить Лаванде Браун, пели рождественские гимны, стоило их коснуться. Гермиона коснулась одной, никакого пения не услышала и заключила, что Лаванда опять перепутала источник чуда.

Святочный бал был назначен на двадцать пятое декабря.

О нём говорили все и везде, даже в библиотеке: кто с кем пойдёт, кто кого пригласит первым и кто в чём будет. Лаванда и Парвати не умолкали — список возможных кавалеров у них был длиннее рецепта Оборотного зелья, и первым номером в нём стояло «Гарри Поттер». Гермиона видела в этом любопытное проявление нарративной гравитации.

Гарри пригласил её тринадцатого декабря.

Во вторник, за завтраком, в Большом зале, на глазах у всей школы. Первый повод покрупнее они придумали сами и накануне, в Выручай-комнате, обсудили деловито, как военную операцию.

— Публично, — сказала тогда Гермиона. — За завтраком. Встаёшь, подходишь, говоришь.

— Почему публично?

— Потому что «публично» — это действие. Оно оставляет след. А «наедине» — это жест, о котором потом можно сказать, что его не было.

— А если Рон…

— Рон справится, — твёрдо сказала Гермиона и, помолчав, добавила тише: — Ему сейчас в любом случае будет больно. Но меньше, если он узнает сразу и от нас, а не последним и из сплетен.

И вот наступил вторник. Большой зал до потолка пропах овсянкой, тыквенным соком и хвоей с новых гирлянд. Гарри встал из-за стола, обошёл его слева, чтобы не протискиваться за спиной у Рона (тот сидел через два места), и подошёл к Гермионе. Она читала «Ежедневный пророк» и намазывала тост мёдом.

— Гермиона, — громко сказал Гарри, чтобы услышал гриффиндорский стол. Как тут же выяснилось, услышал весь зал.

Гермиона опустила газету. Мёд с ножа капнул на скатерть — она даже не заметила.

— Гарри.

— Пойдёшь со мной на бал?

По залу пробежала тишина — как волна по длинной, туго натянутой верёвке. Лаванда, сидевшая чуть дальше по скамье, поперхнулась чаем. Парвати уронила ложку. Джинни Уизли, которая как раз шла вдоль стола с тарелкой, замерла на полушаге и простояла так целую секунду, прежде чем двинуться дальше.

Гермиона смотрела на Гарри секунды две, не больше, но и за это время в голове у неё успела пронестись целая маленькая лекция на тему «сколько социальных законов Хогвартса я сейчас нарушу». Кончилась она коротко и твёрдо: «Ну и пусть».

— Конечно, Гарри, — ответила она негромко и буднично, тем же тоном, каким сказала бы «конечно, бери», попроси он у неё перо.

Зал перевёл дух и вернулся к завтраку. Малфой за слизеринским столом криво усмехнулся и что-то сказал Крэббу и Гойлу — и те, впервые на памяти Гермионы, не заржали.

А Рон…

Рон не уронил вилку.

Всё это время Гермиона следила за ним краем глаза. Рон сидел над тарелкой с куском хлеба в руке и даже не шевельнулся, когда Гарри произнёс «пойдёшь со мной на бал». Должно быть, он давно знал, что так будет, и давно решил, что ничего не уронит — ни вилки, ни хлеба, ни лица.

Он доел хлеб, встал и вышел из Большого зала — без единого лишнего жеста, будто у него нашлось дело в другом коридоре.

Она мысленно записала: «Рон вышел без сцен. Не отступление — уважение». И тут же поправила себя: «Или попытка уважения. Чего она ему стоила, я пока не знаю».

Всю следующую неделю Рон садился в дальнем конце стола. С Гарри он здоровался и говорил о квиддиче — и больше ни о чём.

Крам подошёл к ней в библиотеке через два дня.

Гермиона сидела в углу, между стеллажами с руническими словарями, и переписывала конспект по заклинаниям на чистовик. Крам возник рядом — большой, сутулый, с лёгкой неловкостью в плечах, которая, как Гермиона уже знала, означала: «пытается казаться меньше, чтобы никого не задеть». Английский у него был очень плохой, но не смешной: каждое слово он сначала переводил в уме, а потом выговаривал — осторожно, как несут чашку, налитую до краёв.

— Мисс Хермиона. Можно?

— Садитесь, — сказала Гермиона.

Он сел напротив. Стул под ним застонал.

— Я хотеть пригласить тебя на бал, — с ходу сказал Крам. — Раньше. Поттер быть первый.

Она подняла глаза от конспекта.

— Виктор, я…

— Я знать. Я слышать. Все слышать. — Он чуть улыбнулся, без обиды. — Я не приходить звать. Я приходить сказать.

— Что сказать?

Крам помолчал. Его широкое скуластое лицо, обычно угрюмое, стало удивительно внимательным: он подбирал слова для сложной мысли.

— Ты быть другой, — наконец сказал он. — С первый день, как мы приехать. Я смотреть.

— В каком смысле другая?

— Как… как человек, который проснуться.

Гермиона крепче сжала перо.

— Почему ты за мной наблюдал? — осторожно спросила она и, заметив, что перешла на «ты», поправляться не стала.

Крам пожал плечами — тяжело, всей спиной.

— У нас, в моя школа, — сказал он, — есть разница. Есть студент, который учиться. И есть студент, который… искать. Кто искать — таких мало. Я их видеть сразу.

— И ты думаешь, что я…

— Искать. Да.

Она положила перо и аккуратно выровняла его по линейке.

— Виктор, — сказала она, — можно вопрос не про бал?

— Можно.

— Что ты чувствовал, когда Кубок выбросил твоё имя?

Крам думал секунд пятнадцать, и Гермиона видела, что красивых слов он не ищет.

— Я чувствовать, — сказал Крам, — что кто-то другой выбрать за меня. Я ходить на отбор. Я писать имя на пергамент. Но когда Кубок выплюнуть моё имя, я думать: решать — не я. И потом я… как сказать… я делать ходы, но рука не моя.

— И как ты это называешь? — спросила она.

— Не знать слово в английский. По-болгарски — «куклар». — Он пошевелил над столом пальцами, будто дёргал за нитки невидимую марионетку. — Но слово — не совсем правильный.

Гермиона молчала.

— Я быть рад, — сказал Крам, вставая, — что ты идти с Поттер. Он — тоже искать. Мы с тобой — нет, не подходить. — И через короткую паузу: — Поттер — редкий. У него нет… гордость нет. Это редко. В чемпионах — очень редко.

И ушёл.

Гермиона ещё долго сидела над конспектом, так и не дописав начатую строчку. Значит, в этом мире проснувшихся больше, чем она думала.

Вечером, при Люмосе, под одеялом, она вписала Крама в тетрадь — в список осознающих. К «устройству» Рона, «геометрии» Гарри и её собственному «градиенту» прибавился «куклар» — слово без всякой теории, и ему она поверила сразу.

«Крам — не просто функция романтического соперника. Следить осторожно, не вовлекать».

Седрика Диггори она встретила у входа в Большой зал за три дня до бала.

Случайной эта встреча казалась только Седрику. Гермиона дождалась, когда после обеда он один пойдёт к лестнице в подземелья, где была гостиная Хаффлпаффа, подошла и сказала:

— Седрик, можно на пару минут?

Седрик обернулся. У него было лицо, которое в плохих книгах описывают как «открытое», а в хороших не описывают вовсе: оно и так читается с первого взгляда. Добрый человек без второго дна — неглупый, но беззащитный. Гермиона видела это слишком ясно, и ей стало его жаль: в историях у таких, как он, обычно одна функция. Какая — она не стала договаривать даже про себя.

— Конечно, мисс Грейнджер.

— Можно без «мисс». Гермиона.

— Хорошо. Гермиона. — Он улыбнулся. — Это насчёт Турнира?

— Вроде того. — Она замялась: любое лишнее слово тут могло всё испортить. — Может, это глупость. Но если яйцо у тебя до сих пор только кричит — попробуй подумать про воду. Правда. Просто — про воду. Только не спрашивай, откуда я знаю.

Седрик посмотрел на неё внимательно и без улыбки.

— Про воду.

— Про воду. — Гермиона смотрела ему в плечо. — Знаю, звучит странно. И это, наверное, нечестно. Если ты уже догадался — тогда забудь. А если нет… решай сам.

— В ноябре Гарри тоже ничего не объяснил и оказался прав. Вы с ним заодно? Зачем вам это?

— Потому что я не хочу, чтобы в этом Турнире кто-нибудь погиб, — тихо сказала Гермиона. — Правила у него странные, Седрик. Слишком… драматургические. Слишком зрелищные. Мне это не нравится.

Седрик долго молчал, потом кивнул — спокойно, по-хаффлпаффски, не сказав ни «спасибо», ни «я верю».

— Хорошо. Я про воду подумаю.

И пошёл дальше, вниз, к кухням.

Гермиона осталась стоять у входа в Большой зал с таким чувством, будто отдала кому-то вещь, которая была нужна ей самой.

Двадцать пятое декабря.

Гермиона собиралась в спальне девочек в полном, почти благоговейном молчании. Лаванда и Парвати, наоборот, щебетали за целую клетку канареек, но она их не слушала: держала в руках парадную мантию и смотрела на неё как на решение, которое потом уже не переиграешь.

Мантия была тёмно-голубая и совсем простая, без рюшей, блёсток и прочих «бальных» красот: длинная, в пол, с высоким воротом и узкими рукавами. Ничего такого, от чего ахнула бы Лаванда.

— Гермиона, — сказала Парвати, заглядывая ей через плечо, — ты же не это наденешь?

— Это.

— Но она же какая-то… монашеская?

— Я знаю.

— А розовая? Которую тебе мама прислала…

— Я знаю, — повторила Гермиона. — Потому и не надену.

Парвати уставилась на неё, словно на незнакомку. Гермиона не стала её разубеждать.

Она надела голубую, подошла к зеркалу и высоко подняла голову. Зеркало показало строгую тёмную мантию, которая ничего не выставляла напоказ. Волосы убраны наверх, в тугой узел, без локонов и лент. Лицо — без косметики, только капля чего-то розоватого на обветренных губах: такой компромисс Гермиона сочла разумным.

Зеркало сказало:

— Ох, милочка, ну что это за траур?

Гермиона посмотрела зеркалу в глаза (глаз у зеркал, строго говоря, не бывает, но у этого имелось место, где им полагалось быть) и спокойно ответила:

— Это не траур. Я сама её выбрала.

И вышла.

Мраморная лестница в холле была украшена ледяными гирляндами — настоящим льдом, который не таял и мягко светился изнутри голубым. Гарри ждал её у нижней ступеньки. Он был в парадной мантии — бутылочно-зелёной, простой, без вышивок, — и одежда наконец-то сидела на нём как надо. За последние два месяца он перестал сутулиться и оттого казался выше.

Он поднял голову, увидел Гермиону и застыл.

В книгах герои застывают в такие минуты картинно, под невидимый оркестр. Гарри застыл попросту: Гермиона из Выручай-комнаты оказалась ещё и Гермионой в голубой мантии, и он, кажется, не сразу смог сложить одну с другой.

— Ты, — сказал Гарри. И запнулся.

— Я?

— Ты очень.

Гермиона улыбнулась.

— Это, Гарри Поттер, была лучшая незаконченная фраза, которую я от тебя слышала.

— Я могу закончить.

— Не надо. Испортишь.

Он подал ей руку, и они не торопясь пошли к залу — вдвоём, как и решили.

У дверей их остановила МакГонагалл и отправила в конец процессии: чемпионы с парами входят последними. Гермиона отметила про себя, что нарратив в кои-то веки работает на них — сцену, которую они выстроили сами, он теперь обязан показать всей школе.

Гермиона не надеялась, что танцевать будет легко: скорее придётся считать шаги, бояться наступить Гарри на ногу и краснеть на виду у всех. Поэтому всю неделю до бала она отрабатывала три основных танца по старой библиотечной книге — одна, в пустом классе трансфигурации, перед большим зеркалом. Оставить хоть что-то на волю случая значило отдать это нарративу.

На седьмой вечер в дверь заглянул Гарри. Он посмотрел, как она делает поворот, обнимая пустоту, и сказал:

— Гермиона, ты, по-моему, уже знаешь этот танец лучше, чем твоя книга.

— А бал открываешь ты, — ответила она, не сбиваясь со счёта. — Чемпионы танцуют первыми. Иди сюда.

Он подошёл. Она положила ладонь ему на левое плечо, и Гарри дёрнулся: под рукавом была новая кожа, которая до сих пор не любила, когда на неё давят.

— Не то плечо, — сказал он.

Гермиона посмотрела в зеркало, потом на него. Неделю она танцевала с отражением, и правое с левым у неё поменялись местами.

— Не то, — согласилась она и переложила руку.

На втором круге он наступил ей на ногу и извинился. На третьем наступил снова и извинился уже шёпотом. Она не засмеялась: смех сбил бы счёт обоим. К концу вечера он больше не наступал ей на ноги, а сцепленные руки они держали на ладонь ниже, чем требовала книга, чтобы не тянуть обожжённое плечо.

А на самом балу, когда они вышли на паркет, ей стало легко.

Гарри вёл её уверенно и бережно — так, как они нащупали накануне в пустом классе. «Ведуньи» играли странно, медленно, в размере три четверти, и ноги помнили этот ритм, как выученное наизусть стихотворение. Лицо Гарри было совсем рядом, и где-то на втором круге Гермиона перестала считать такты.

Она танцевала. Зал смотрел на них со всех сторон, но Гермиона выхватила из толпы только одно лицо — Лаванды, которая так и не закрыла рот.

Танец развернул их, и Гермиона увидела через две пары Седрика с Чжоу Чанг, а у самой сцены — Крама со старшекурсницей из Когтеврана, которую знала только в лицо; он вёл её старательно и деревянно, как по обязанности. Поверх плеча Чжоу Гермиона на миг встретилась взглядом с Седриком, и он коротко кивнул.

Она кивнула в ответ.

— У вас с Седриком секрет? — негромко спросил Гарри, ведя её дальше.

— Немножко, — ответила Гермиона.

Гарри помолчал полтакта. Его ладонь у неё на спине на мгновение стала тяжелее.

— Хорошо.

Рассказывать она не стала и потом. Гарри, наверное, и сам догадается, в чём секрет; но если кто-нибудь спросит его, откуда Седрик знает про воду, пусть ему не придётся врать.

Рон пришёл на бал в парадной мантии — той самой, которую миссис Уизли купила ему на распродаже и которую он ненавидел. Тёмно-бордовое полотнище с рюшами висело на нём, как на вешалке. Его парой была Падма Патил: Рон позвал её в последний момент, из чисто тактических соображений, и по обоим было видно, что такой расклад их не радует.

Гермиона подошла к ним во время второго танца — всего на минуту.

— Рон.

— Гермиона.

— Эта мантия у тебя ужасная.

— Я знаю, — сказал Рон.

— Хочешь, переделаю? Быстро. Рукава обрежу, воротник поправлю — будет нормальная.

Рон молча смотрел на неё — дольше, чем принято на людях.

— Да, — сказал он наконец. — Хочу.

Гермиона достала палочку. Три коротких движения — Диффиндо, Репаро, Тергео. Эту связку она придумала сама ещё на третьем курсе: Репаро в ней возвращало ткань не «как было», а «как должно быть по выкройке», если на полсекунды представить нужный фасон. Рукава укоротились до запястий, воротник лёг ровно, а рюши — Гермиона была безжалостна — исчезли совсем.

— Спасибо, — сказал Рон.

— На здоровье.

Она уже повернулась, чтобы уйти, когда Рон тихо сказал ей в спину:

— Гермиона.

— Да?

— Вы с Гарри… это правильно. Ну, просто чтоб ты знала.

Гермиона не обернулась: обернись она сейчас — заплакала бы, а плакать на Святочном балу в голубой мантии было бы глупо. Она только кивнула и ушла к Гарри.

Гарри заглянул ей в лицо.

— Ну как? — спросил он.

— Хорошо, — сказала Гермиона.

Когда музыка смолкла, Рон сам подошёл к ним у стола с пуншем. Перешитая мантия сидела на нём почти прилично.

— Держи. — Он сунул Гарри бокал. — Ты открывал, тебе положено.

— Спасибо.

— Мантия, — сказал Рон и одёрнул укороченный рукав. — Нормальная теперь.

— Нормальная, — согласился Гарри.

Рон помедлил, как будто собирался сказать что-то длинное, потом передумал, хлопнул Гарри по правому, здоровому плечу и ушёл обратно к Падме.

Они вышли в парк после третьего танца.

Розовые кусты — по слухам, Хагрид и профессор Спраут ухаживали за ними по очереди — были увешаны ледяными фонариками; в них плясали мягкие огоньки и бросали голубые отблески на снег и каменные скамьи. Из-за кустов доносились еле слышные смешки и время от времени — недовольный голос Снейпа, выгонявшего очередную парочку на свет.

На одном из поворотов совсем рядом, за живой изгородью, послышались два голоса — Снейпа и чей-то ещё, с тяжёлым акцентом:

— …с каждым месяцем всё яснее, Северус. Не делай вид, что у тебя иначе.

— Не здесь, — отрезал Снейп.

— Каркаров? — одними губами спросил Гарри.

— Не наша сцена, — так же беззвучно ответила Гермиона и потянула его на другую дорожку.

Они нашли свободную скамью — каменную, на маленькой лужайке с ледяными розами, — и сели.

Гермиона немного дрожала: мороз пробирал сквозь тёмно-голубую мантию. Плаща она не накинула — ей хотелось чувствовать холод. Раз холодно, значит, жива; в последнее время в этом приходилось себя убеждать.

— Гарри. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я долго об этом думала. Пыталась разобрать то, что между нами, на составные части: какая доля — сюжетная функция, какая — переходный возраст, какая — привязанность двух людей, которых напугало одно и то же, а какая — просто одиночество, которое нашло себе пару. Я пыталась, Гарри. Как умею — по пунктам, с контрольными вопросами.

— И?

— И я не смогла. Это не делится без остатка. А остаток не подходит ни под один мой пункт. Он просто есть, и он — ты. Я думаю… — она перевела дыхание, — …я хочу думать, что этот остаток и есть настоящее — в нашем мире, в любом. Даже если всё остальное — нет.

Гарри дослушал её, не перебивая.

— Тогда хватит анализировать, — сказал он.

— Да, — согласилась Гермиона.

И он поцеловал её.

Их второй поцелуй был совсем другим. Вместо привкуса старой воды и холодной раковины — морозный воздух, запах хвои, который они вынесли из зала на мантиях, сладость на губах (в начале вечера Гермиона съела марципанового оленёнка) — и, главное, никакой спешки. Первый поцелуй был решением, этот — признанием.

Гермиона положила руки ему на плечи, на левое — едва касаясь. Гарри обнял её за талию. Они целовались среди ледяных роз, и вдруг ей послышалось, что одна роза у неё за спиной тихо скрипнула, как молодой лёд.

Только потом, вспоминая этот вечер, она сообразила, что краем глаза видела жучка за ближайшим кустом — сине-зелёного, со странными светлыми отметинами вокруг усиков, похожими на очки. Совсем маленький, он сидел на ветке неподвижно, с хозяйским видом.

Но это — потом. Сейчас она целует Гарри, и в голове у неё нет ни одного недописанного пункта.

Наутро на первой полосе «Ежедневного пророка» уже стояла статья — номер, судя по всему, сдавали ночью.

ЛЮБОВНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК ПОТТЕРА: ГЕРМИНОНА ГРЕЙНДЖЕР ВАРИТ ПРИВОРОТНОЕ ЗЕЛЬЕ?

Гермиона перечитала заголовок несколько раз. Потом опустила газету на колени и сказала вслух — самой себе, потому что Гарри ещё не пришёл на завтрак:

— Герминона.

Через «н» в середине. Имя переврали четырежды: три раза — «Герминона», один раз — вообще «Герминина». Заодно Гриффиндор превратился в «Гриффиндорф», бал перенесли на «двадцать четвёртое декабря», а Крама в одном месте назвали «болгарским ловцом Вильмаром».

Статья была кривая от первой до последней строчки. Похоже, кто-то очень хотел вписать случившееся в привычную скандальную схему — «Грейнджер водит за нос двух чемпионов», «Крам ревнует», «приворотное зелье», «старые как мир интриги», — но перо у него было плохое и спотыкалось на каждом третьем слове.

Только в одном месте оно почти не споткнулось. В предпоследнем абзаце «источник, близкий к паре» сообщал, что в саду мисс Грейнджер призналась своему спутнику: в её чувствах есть «некий осадок». Гермиона сказала «остаток». Сказала вполголоса, на скамье среди ледяных роз, и слышать это мог только Гарри.

Она положила газету рядом с кружкой чая, посидела так немного и засмеялась — тем новым смехом, который появился у неё в ноябре и до сих пор доставался только Гарри. Вышло, пожалуй, увереннее, чем она себя чувствовала.

Гарри сел рядом.

— Что смешного?

Гермиона молча подвинула ему газету. Гарри прочитал заголовок, первый абзац, второй и посмотрел сначала на «Герминону», потом на Гермиону.

— Это, — сказал он, — заплатка?

— Это большая заплатка, — сказала Гермиона. — Самая большая из всех, что я видела. Смотри: нарратив хочет наказать нас по всем правилам — скандалом, статьёй Скитер, — а у него не получается. Имена перевраны, факты перепутаны. Он втискивает нас в рамку «одна девушка и два чемпиона», а такой рамки больше нет. Приходится сколачивать её наспех — и выходит вот что. — Она постучала пальцем по «Герминоне». — Мы не предусмотрены, Гарри.

Гарри дочитал статью и вернулся к предпоследнему абзацу.

— А «осадок»?

Она забрала у него газету и сложила вчетверо, «осадком» внутрь.

— Этого я пока не знаю.

— Ладно, — сказал Гарри. — Тогда сколько у нас трофеев за декабрь?

— Три, — сказала Гермиона. — Биннс со шлемом, Рон, который не уронил вилку, и вот это. Я веду счёт.

— Ты счастлива?

Гермиона посмотрела на него прямо.

— Да, — сказала она. — Кажется, да. Давно так не было.

конец главы 12

Как вам эта глава?