На соседней кровати, через тумбочку от Гарри, посапывал Рон. Заходящая луна светила прямо на него: одеяло сползло почти до колен, длинная рука свешивалась к полу, пальцы полусогнуты. Рыжие волосы торчали во все стороны, и весь он был похож на ребёнка, уснувшего на полуслове. Наверное, все Уизли спят так, будто их кто-то уронил, — Рон, близнецы, даже мистер Уизли. Гарри как-то застал его задремавшим в кресле в «Норе»: ни дать ни взять свалился с дерева и забыл об этом.
От этой мысли Гарри едва не рассмеялся и зажал рот ладонью. Разбудить Рона он не боялся — того и рухнувший потолок не поднял бы, — но смеяться сейчас было как-то не к месту.
Он теперь каждое утро просыпался затемно, первым в спальне, и сегодня тоже лежал на спине и смотрел в балдахин. Красно-золотой, с прожжённым правым углом: на третьем курсе Симус разбил над кроватью что-то светящееся, и ткань прогорела. Дыру так никто и не залатал — было некому. Мадам Помфри штопает раны, а балдахины, видимо, предоставлены сами себе.
«Как и многое другое в этом замке», — подумал Гарри.
Он сел, спустил босые ноги на холодный пол, натянул носки. Оделся в темноте — за две недели наловчился управляться минуты за три, почти бесшумно и не прыгая на одной ноге.
У двери он задержался, оглянулся и долго смотрел на Рона.
Свесившаяся рука, прядь на лбу, которую шевелит дыхание, — Рон, свой до последней мелочи. Но теперь Гарри видел его как сквозь стекло, которого раньше не было, — такое чистое, что и не заметишь, пока не наткнёшься.
«Гермиона говорит, что он якорь нормальности.
Я не хочу смотреть на него через стекло».
Гарри вышел.
В гостиной было пусто, в камине серела остывшая зола. На столе у окна лежал раскрытый учебник по Прорицаниям, и на полях почерком Лаванды было выведено: «НЕ ЗАБЫТЬ: чашку крутить ТРИ раза левой рукой!!!»
Гарри развернул Карту Мародёров — без особой надобности, по привычке — и шёпотом произнёс пароль. По пергаменту, как тушь в воде, расходились линии: контур замка, этажи, точки с именами. «Рон Уизли» — точка в спальне, неподвижная. Точки «Гермиона Грейнджер» не было нигде. Ну конечно: Выручай-комнату карта не видит. Восемнадцатое ноября, ещё нет семи, а Гермиона уже там.
Между ним и Роном была одна винтовая лестница: сорок ступеней и скрипучая доска на площадке. Полминуты ходу, а казалось — другая страна.
— Шалость удалась, — прошептал Гарри уже в холодном коридоре седьмого этажа, и точки погасли.
Когда он вошёл, Гермиона подняла голову. Сегодня в Выручай-комнате было просторно и тепло — деревянный пол, длинный стол, три разные лампы. Она сидела за столом спиной к стене и держала в ладонях что-то, от чего шёл пар.
— Какао, — сказала она, не здороваясь. — Сделала крюк через кухню. Предложили — я, разумеется, не отказалась.
— Ты не пьёшь какао.
— Пью. Иногда. В седьмом часу утра оно попадает в категорию «всё что угодно, лишь бы тёплое». — Она указала подбородком на вторую чашку на краю стола. — Твоё. Эльфийка подала две. Не знаю, откуда она узнала, что нас будет двое.
— Но узнала же, — сказал Гарри.
Он сел рядом и, не отпивая, грел пальцы о чашку. Рукав его мантии коснулся её рукава. Гермиона не отодвинулась, он тоже, и с минуту они так и сидели — двое над двумя чашками, в Комнате, которая их ждала.
Потом Гермиона заговорила — тем тоном, каким продолжают вчерашний разговор, хотя вчера о Роне и речи не было:
— Нам нужно обсудить Рона.
— Я так и думал.
Гарри отпил и поставил чашку. Какао обожгло нижнюю губу — несильно, но хватило, чтобы убедиться: всё это наяву. Этому фокусу он научился у Гермионы за последние недели: узнавать настоящее по мелким приметам. «Ожог губы. Запах шоколада. Скрип стула. Я — здесь».
Гермиона открыла тетрадь и положила перо на чистую страницу, но писать не стала.
— По расписанию, — сказала она, — Рон должен помириться с тобой после первого испытания. Увидит дракона, увидит ожог, поймёт, что никто добровольно на такое не пойдёт. Раскается. Придёт. Примирение — трогательное, неуклюжее, по-мужски без единого «извини». Ты примешь. Всё вернётся. Сценария я, конечно, не читала, но эту фигуру видела уже трижды, по разу в год. Стоило кому-то из нас троих выпасть из круга, как всё складывалось в один и тот же узор. С поправкой на обстоятельства.
— И?
— И, по-моему, этого допускать нельзя.
Гарри смотрел на неё, а она упорно разглядывала перо, будто надеялась, что самое неудобное оно сформулирует за неё.
— Объясни, — сказал он.
Она начала, тщательно подбирая слова:
— Если вы помиритесь по расписанию, узор подтвердится: раскол — испытание — раскаяние — воссоединение. Мы ничего не изменим. Просто проживём написанное.
— А если помиримся раньше?
— Тоже узор. «Герои опережают ожидания». Нарратив впитает и это — и пустит в следующую сцену.
— Ладно. А тогда что?
Гермиона подняла глаза. Перо наконец перекочевало на край стола.
— Не мириться. Пока.
— Объясни, — повторил Гарри. На этот раз вышло резче, чем хотелось, а отчего — он и сам не сразу понял.
— Я тебе уже говорила: Рон — якорь нормальности. Рядом с ним всё становится как раньше: шутки, «передай-ка мармеладку», плановые обиды, плановые примирения. — Она помолчала. — И ещё. Шесть дней, Гарри. Если он вернётся сейчас, вечера будут в гостиной, а не здесь. Он спросит, куда мы уходим. Ты ему соврёшь? Или расскажешь всё? Он потянет нас обратно, даже если сам этого не захочет. Это его функция.
Комната чуть дрогнула — одна из ламп стала на полтона тусклее.
— Его функция? — переспросил Гарри.
— Да.
— Гермиона.
Она посмотрела на него.
— Ты говоришь о нём, как будто он не человек.
Он не собирался этого говорить, тем более так. Слова вырвались раньше, чем он успел додумать, и, наверное, правильно: дай он себе время — обязательно бы смягчил. По её лицу Гарри видел, что до неё доходит — медленно, словно в старом фотоаппарате наводится резкость.
Она была бледнее, чем две минуты назад. Можно было бы свалить это на лампу, но Комната без причины свет не приглушает.
— Я не… — начала она.
— Ты сказала: «Его функция».
— Я имела в виду — его роль в структуре…
— Ты так и сказала. Я переспросил — ты подтвердила. Про Рона. Ты же сама мне две недели назад говорила: Рон — не декорация. А «не мириться» — это опять «делать наоборот». Мы это уже выкинули.
— А если я права? Если он правда утянет нас обратно — за шесть дней до дракона? И ты готов рискнуть?
— Да, — сказал Гарри. — Ради него — готов.
Она замолчала, но не обиделась — похоже, спорила теперь сама с собой. Гарри не торопил.
Он снова обхватил чашку ладонями. Пар от какао поднимался между пальцами тонкими неровными струйками. Ещё одна примета: раз неровно — значит, наяву.
Наконец Гермиона сказала почти чужим голосом:
— Я говорю о нём как о персонаже.
— Да.
— Я говорю о нём так уже несколько недель. Возможно, с первого курса — только слов для этого у меня тогда не было.
Гарри ждал.
Она плотно прижала ладони к лицу, то ли пытаясь что-то удержать, то ли стереть. Плечи у неё один раз вздрогнули — и только.
— Ничего страшнее ты мне сказать не мог, — проговорила она в ладони. — Понимаешь? Ничего. Потому что для меня мир — текст. А если мир — текст, то все — персонажи. И Рон, и я, и ты. Как только я это приняла, так со всеми и стала обращаться: методично выстраивала стратегии, решала, кого «нам нужно» приблизить, а кого «нам нужно» отдалить. Я перестала наблюдать и стала автором.
— Гермиона.
— Я не хотела становиться автором.
— Гермиона.
Она опустила ладони. Глаза у неё были сухие, только блестели слишком ярко.
— Что? — сказала она.
— Ты не автор. — Гарри говорил с расстановкой, чтобы не ошибиться ни в одном слове. — Ты испугалась и схватилась за то, что умеешь лучше всего, — раскладывать по полкам. И разложила всех, до кого дотянулась. Рона. И меня, кажется, тоже — до какого-то момента.
Гермиона долго смотрела на него.
— Точнее обо мне никто ещё не говорил, — отозвалась она наконец. — И сказал это не аналитик. Обидно.
— Я учусь у аналитика.
Тут она невольно хмыкнула.
— До какого момента? — спросила она тихо.
— Не знаю. — Гарри пожал плечами. — Где-то до ночи Манифеста. Когда ты уснула, а я сидел с твоей тетрадью.
Гермиона отвела взгляд.
— Я пойду к Рону, — сказал Гарри. — Не сейчас. Сегодня, позже. В коридоре, где-нибудь между Заклинаниями и обедом. И неважно, по расписанию это или наоборот. Он мой друг, и мне надо посмотреть ему в лицо и сказать ему… ну, сказать.
— Что сказать?
— Пока не знаю. Пойму, когда его увижу.
Гермиона, помедлив, кивнула.
— Только не про книгу, — сказала она. — Это слишком: ни он к такому не готов, ни мы. А всё остальное — расскажи.
— Договорились.
Она взяла перо и придвинула тетрадь. Написала строчку, поставила рядом звёздочку и тут же всё вычеркнула. Начала другую — и закрыла тетрадь, так и не дописав.
— Что?
— Я записала: «Г. идёт говорить с Р. — действие вне расписания, зафиксировать последствия». А потом поняла: ты ведь именно об этом и говорил. Я всё равно так делаю. Даже понимая — делаю. И это пугает.
— Чего тут пугаться? — сказал Гарри. — Значит, ты ещё учишься. Ну, как все.
— У тебя всё так просто.
— У меня всё так коротко. Это не одно и то же.
До Заклинаний Гарри гонял Акцио тут же, в Комнате, — повторений давно не считал, лишь бы руки были заняты. С чего начать разговор с Роном, он так и не придумал. Может, оно и к лучшему: заготовишь реплику — и ты уже играешь роль.
После урока коридор четвёртого этажа превратился в водоворот. Говорили сразу на трёх языках: делегации жили в Хогвартсе не первую неделю, и болгарский с французским стали фоновой музыкой. Сумки били по ногам, пергаменты сыпались на пол, их подбирали — и они сыпались снова. Лаванда Браун хохотала с Парвати нарочито громко и всё поглядывала через плечо — слышат ли шармбатонцы.
Рон стоял один у ниши с пустыми рыцарскими доспехами и смотрел в пол. Дин и Симус ушли вперёд и о чём-то спорили у поворота, а он остался. Раньше такого не бывало, и Гарри уловил это тем боковым чутьём, которое Гермиона называла «вниманием к аномалиям».
«По её правилам побочный персонаж не отделяется от своих без сюжетной причины.
А он отделился».
Гарри подошёл.
— Рон.
Рон поднял голову. Сначала удивился, потом насупился и глянул исподлобья, а под конец на миг чуть ли не обрадовался — и тут же спохватился. Уши у него порозовели.
— Поттер.
«Поттер. Не „Гарри“».
— Поговорим?
— Я занят.
— Ты стоишь у рыцаря.
— Рыцарь — занятие.
— Две минуты.
Рон посмотрел в ту сторону, где всё ещё спорили Дин и Симус, потом в другую — туда, где за поворотом исчезала в толпе длинная светлая коса Флёр Делакур, — и снова на Гарри. На скулах у него заходили желваки, будто решение приняли мышцы, не спросив головы.
— Две минуты, — сказал Рон. — И не в коридоре.
Они свернули в пустой класс. Заброшенных кабинетов в Хогвартсе было больше, чем тех, где шли уроки, и во всех пахло мелом и старым деревом. Из окна падал свинцовый ноябрьский свет. В углу лежал опрокинутый небесный глобус; одна звезда на нём перекосилась и мигала — видно, её плохо закрепили.
Рон встал у окна, спиной к Гарри.
— Говори.
Первым на язык просилось «прости». Начал Гарри с другого.
— Я не бросал своё имя в Кубок.
— Это я уже слышал.
— Тогда послушай ещё раз. От меня.
— Ну, послушал.
Рон замолчал, глядя в окно.
— Рон, — сказал Гарри совсем тихо. — Уговаривать не буду. Не веришь — не верь, заставить я не могу. Только я правда не хотел участвовать. И не радовался, когда имя вылетело из Кубка. Доказательств у меня нет. Есть только моё слово.
— Твоё слово, — сказал Рон, не оборачиваясь.
— Да.
— Знаешь, в чём беда с твоим словом, Гарри?
«Гарри. Уже не „Поттер“».
Он отметил это и не подал виду.
— В чём? — спросил он.
— В том, что оно… — Рон по-прежнему стоял спиной, и плечи у него были напряжены: он искал слова и, похоже, боялся их найти. — В том, что всё всегда происходит с тобой. Зеркало — тебе. Василиск — тебе. Сириус — тебе. Кубок теперь — тоже тебе. А я? Я просто стою рядом. На первом курсе я — конь, которого съели, чтобы ты прошёл дальше. На втором — разгребаю камни по ту сторону завала. На третьем — лежу со сломанной ногой. Каждый год. Как по расписанию. И поневоле думаешь: это что, специально? Он что, нарочно так делает, чтобы всё вертелось вокруг него? Или… или это так устроено?
Гарри ответил не сразу: за полминуты Рон сказал о себе то, на что Гермионе понадобилась бы целая тетрадь.
— Рон. — Он шагнул к окну и встал у Рона за спиной, почти вплотную. — Я ничего этого не выбирал. Ни зеркала, ни голоса в стенах, ни Кубка. А если бы ты тогда не разгрёб камни, мне некуда было бы вернуться. Клянусь: будь моя воля, я бы выбрал стоять рядом. Именно рядом. Это, если хочешь знать, лучшее место.
Рон наконец обернулся.
Лицо у него было знакомое, в тех же веснушках, что и три года назад. А такого Рона Гарри прежде не видел — тихого, взрослого, без следа привычного шумного Уизли. Видимо, этот Рон жил в нём всегда, только до сих пор помалкивал.
— Гарри, — сказал он. — Я знаю, что ты не выбирал.
— Тогда…
— Но легче-то не становится. Понимаешь? Ладно, ты не выбирал. А я всё равно рядом. И главное опять происходит с тобой. Это не твоя вина. Это… это вообще ничья вина. Это устройство.
У Гарри ёкнуло под рёбрами, будто кто-то ткнул пальцем в строчку: вот это запомни.
Чуть не вырвалось: «Знал бы ты, как ты прав». Но утром Гермиона просила не говорить про книгу. Гарри прикусил язык. Так он Рону ещё не врал — молча, глядя ему в лицо.
— Устройство, — повторил он.
— Ну, я имел в виду — как оно устроено. Мир. Или школа. Или… — Рон махнул рукой. Мысль, до которой он только что додумался, была ему велика, как мантия с плеча старшего брата. — Не знаю, как сказать. Была бы доска — расставил бы фигуры и показал. А словами не умею. Не умею как Гермиона.
— Никто не умеет как Гермиона.
— Ты — иногда умеешь.
— Я у неё учусь.
— И теперь ещё вы с ней. Вечно где-то вдвоём. Я даже не знаю где.
Рон посмотрел на Гарри, потом мельком на дверь: не войдёт ли сейчас Гермиона и не испортит ли всё. Дверь не открылась, только глобус в углу мигнул кривой звездой.
— Я не прошу тебя возвращаться сегодня, — сказал Гарри. — Я вообще ни о чём не прошу. Но ты не «просто стоишь рядом». Ты мой друг, а это совсем другая геометрия.
— Геометрия, — помолчав, сказал Рон. — Это точно Гермиона.
— Да.
— Она заразная.
— Да.
Рон, кажется, хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Потом кивнул — коротко, резко, как ставят точку.
— Я подумаю, Гарри.
— Хорошо.
— Две минуты прошли.
— Прошли.
Рон обошёл его и направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь:
— Ты… береги себя двадцать четвёртого. Что бы там ни было.
Дверь закрылась.
Гарри стоял у окна, один в пустом классе, и слушал, как за дверью снова шумит коридор — голоса, шаги, смех, обычный Хогвартс. Хотелось сесть прямо на пыльный пол, но он не сел: сядешь — потом долго не встанешь, а вставать было надо.
Он вышел.
Вечером они ещё раз сверили план на двадцать четвёртое. О Роне Гермиона пока не спрашивала — сначала испытание, потом остальное. Когда она закрыла тетрадь, Выручай-комната переменилась: тёмное дерево, два мягких кресла, низкий столик, одна лампа. Гарри про себя окрестил этот облик «вечерним»: в такой комнате хорошо разговаривать допоздна.
Гермиона взялась за книгу. Все эти дни она не брала в руки ничего, кроме тетрадей и конспектов, а теперь на коленях у неё лежал магловский томик в мягкой обложке, потрёпанной по углам.
— Что читаешь?
— Стихи. Ларкина. Тебе не понравится.
— Какао. Стихи. Что ещё я про тебя не знаю?
— На отдельную тетрадь хватит. — Она закрыла книгу, заложив пальцем страницу, и подняла на него глаза. — Ты говорил с ним.
— Говорил.
— Ну и как?
Гарри сел в кресло напротив и рассказал — вразнобой, как запомнилось: сначала слово «устройство», потом глобус с кривой звездой, «ты — иногда умеешь», просьбу беречь себя и только в конце — спину у окна и лицо, какого он у Рона ещё не видел.
Гермиона слушала, не перебивая. На середине отложила Ларкина.
Когда он закончил, она помолчала, потом повторила:
— «Устройство».
— Да.
— Он сказал «устройство».
— Да.
— Гарри. — Голос у неё стал глуше. — Он не знает слова «нарратив». Но он точно назвал своё место в структуре. Сам. Это…
— Что это?
— Это значит, что он чувствует структуру. Видит её, только терминов у него нет. — Она коснулась пальцами губ — как всегда, когда мысль обгоняла слова, — и тут же опустила руку. — Я была неправа.
— В чём?
— Я разделила людей этого мира на две категории: тех, кто может осознать свою функцию, и тех, кто не может. Рона я отнесла ко второй. Решила: «Он не сможет, роль не позволит». Удобное, очень аккуратное деление. Только я его не проверяла: предположила — и сразу начала строить на нём стратегии.
Гарри кивал.
— Ты хочешь всё рассказать Рону.
— Я хочу, чтобы мы ему рассказали. Мы оба. Не сейчас: нам и вдвоём тяжело, а на него всё это свалится разом. Но в своё время. Он имеет право знать. И, может быть, его место — с нами. Не как якорь, а как третий.
— Не как мебель.
— Мебель? — Гермиона подняла бровь.
— Да так, подумалось. Мы же его обозвали якорем. А якорь — это почти мебель. Но он не якорь и не мебель. Он — Рон. Этого — достаточно.
Гермиона смотрела на него не моргая.
— «Этого — достаточно», — повторила она. — Я это запишу. Дословно. Завтра перечитаю и, возможно, перенесу в начало тетради.
— Не записывай сразу. Ты же учишься.
— Учусь.
— Не всё нужно записывать.
— Не всё нужно записывать, — сказала она с нажимом, явно записывая это в уме.
Они помолчали. Свет лампы на столике качнулся влево, вправо — как пламя свечи на сквозняке, только сквозняка не было. Гарри подумал, что Комната одобряет. Или просто слушает.
— Если уж Рон чувствует, — сказал Гарри, — то Дамблдор и подавно. Он сто лет в этом замке. Может, он не автор. Может, он как мы. Только дольше.
Гермиона подобралась — от Гарри такое уже не ускользало. Она смотрела на лампу.
— Тяжёлая мысль, — медленно сказала она. — Из самых тяжёлых за все эти недели.
— Почему?
— Потому что если это правда… — Она осеклась, но всё-таки договорила: — Если это правда, мы смотрим в зеркало. И в зеркале — старик, который когда-то узнал то же, что узнаём мы. И который за всю свою долгую жизнь в Хогвартсе так и не нашёл выхода.
— Гермиона.
— Что?
— Нам сейчас это знать необязательно.
Она рассмеялась — коротко, против воли.
— Необязательно, — согласилась она.
— Договорились.
Она взяла тетрадь, открыла чистую страницу и написала:
«Дамблдор — по-прежнему открытая переменная. Не приближаться. Наблюдать».
Подумала — и, не удержавшись, добавила ниже другим, чуть более мягким почерком:
«Рон — не якорь. Не мебель. Человек. Записано со слов Г. П., который, по совокупности данных, начинает формулировать лучше меня».
Из тетради наблюдений Г. Грейнджер, 18 ноября, поздний вечер. Записано после того, как Г. П. рассказал о разговоре с Роном.
Задача побочного персонажа. Ревизия.
1. Исходная модель: «сценарные персонажи не способны осознать свою сценарность». Модель ложная. Данные: «устройство» (Р. У., 18.11). Структуру он замечает, не имея для неё ни одного термина.
2. Следствие: «функция» и «человек» друг друга не исключают. Можно исполнять функцию и чувствовать, что исполняешь. Осознание — градиент, а не переключатель: кто-то ближе, кто-то дальше.
3. Закономерность, которую Р. описал сам: третий выбывает до кульминации. Три из трёх. Проверить 24-го.
4. Этическое следствие: поскольку мы не знаем, кто насколько близок к осознанию, мы обязаны обращаться со всеми как с людьми, даже когда выстраиваем стратегии. Элементарная гигиена мышления. Продолжай я видеть в Роне только якорь — упустила бы то, что Г. П. разглядел за две минуты в пустом классе.
5. Новое правило — не моё: «Он — Рон. Этого — достаточно» (Г. П., дословно).
6. Проверка: если Р. вернётся после 24-го — это будет по расписанию или из-за сегодняшнего разговора? Различить можно только по тому, как он придёт.
7. Д. — см. выше. Возможно, зеркало.
8. До первого испытания: шесть дней. Страшно. Но страх — тоже данные, а с данными я работать умею.
Приписка карандашом на полях, почерк Г. П.:
Гермиона сегодня сказала «я была неправа». Вслух, при мне. Первый раз за три года. Ей я этого не говорил, но запишу: хорошо у неё вышло.
Рон сказал «устройство». Я сказал «геометрия». Гермиона написала «градиент». Все трое — разными словами про одно и то же. И от этого почему-то легче.
Гермиона задремала в кресле с тетрадью в руках, и Гарри долго её не будил. Из Выручай-комнаты они вышли уже за полночь. У развилки, где расходились лестницы к спальням девочек и мальчиков, она поймала его за рукав двумя пальцами — еле-еле, вроде бы и не касаясь, — но Гарри сразу остановился.
— Гарри, сегодня был важный день.
— Да.
— Скажу один раз, повторять не буду, так что запомни: ты сделал то, чего я бы не смогла. Я могу придумать стратегию, как говорить с Роном. А говорить с ним — не могу. Между одним и другим — пропасть. И ты её перешёл не задумываясь.
— Я задумался.
— Над пропастью — не считается. — Она слабо улыбнулась. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она отпустила рукав и ушла. Гарри постоял на развилке ещё секунду и пошёл к себе.
В спальне Рон уже спал. Одеяло, разумеется, сползло. Рука, разумеется, свешивалась к полу. Гарри тихо укрыл его до плеч.
Рон не проснулся.
Гарри лёг, посмотрел в балдахин с прожжённым углом и закрыл глаза.
Шесть дней.