11 / 24
11 / 24
Английский перевод этой главы пока недоступен — открыта русская версия.

Не та ванная

3 559 слов ≈ 14 мин

Золотое яйцо лежало на столе в Выручай-комнате и молчало. Стоило его открыть — и комнату заполнял вопль, от которого у Гарри сводило зубы. В первый раз Гермиона выдержала двадцать секунд и сказала: «Закрой, пожалуйста, иначе моя нервная система подаст в отставку».

В этом звуке смешались визг ржавых петель, плач младенца, расстроенная скрипка и скрежет мела по доске; после него ещё полчаса стучало в висках.

Так прошли четыре дня после драконов. Алая полоса ожога на левой руке стала розовой — новая кожа, тонкая, как пергамент, и до смешного чувствительная к холоду. Утром двадцать восьмого ноября мадам Помфри сняла повязку и велела ещё три дня беречь плечо.

Гарри слушал её вполуха и думал только о яйце.

Палатка была не в счёт: туда Рон пришёл к раненому. После неё он несколько дней кивал Гарри издалека и садился на другой конец стола — видно, сам испугался своего «ладно». А вот завтрак в то утро, когда сняли повязку, был в счёт. Рон впервые за четыре недели сел напротив Гарри.

Напротив — через стол, овсянку и солонку, через трещину, что пролегла между ними с Хэллоуина и теперь, похоже, начинала затягиваться. Сесть рядом значило бы сделать вид, что всё по-старому, а притворяться Рон не стал.

Он подвинул Гарри молочник.

— Левой не бери, — сказал он. — Разольёшь.

— Я правой беру.

— Я и говорю. — Рон уставился в свою тарелку. — Левый локоть у тебя не разгибается, я видел.

Гарри посмотрел на него. Рон ел с сосредоточенной яростью — он всегда так ел, когда разговор шёл о чём-то трудном.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— Да ладно, — буркнул Рон. И, помолчав, тише: — Яйцо орёт?

— Орёт.

— Жуть какая. У близнецов такое было — не золотое, обычное, для розыгрышей. Они его кому-то на свадьбу подарили, а оно от сырости заткнулось — мы сами видели. Может, и твоё надо в воду.

Гарри так и застыл с ложкой в руке. Но Рон уже тянулся к чайнику — рыжие вихры, как всегда, торчали во все стороны — и ничего не заметил.

«Подсказка, — подумал Гарри. — Ждёшь её от взрослого или от другого чемпиона, в самый нужный момент, а она приходит от Рона, между овсянкой и чаем».

Он отложил ложку и посмотрел вдоль стола. Гермиона сидела на своём обычном месте, через два человека от него, читала утренний «Ежедневный пророк» и пила чай с таким видом, словно газета лично её оскорбила. Скитер всё ещё мусолила первое испытание, а о цепи обронила одну строчку — про «досадную оплошность драконоводов». Поймав его взгляд, Гермиона чуть наклонила голову — условленный знак: после завтрака, Выручай-комната.

Гарри кивнул в ответ.

— Рон, — сказал он, вставая.

— М-м?

— Я тебе потом расскажу, что выйдет. С яйцом.

Рон не поднял глаз. Только слегка пожал плечами и сказал в тарелку:

— Не умирай.

Гарри вышел из зала с чувством, что в груди у него до щелчка затянули давно разболтавшийся винт.

Выручай-комната в этот день обернулась маленьким кабинетом: письменный стол под зелёным сукном и два кресла, поставленные под странным углом — не напротив и не рядом, а по диагонали, — чтобы из обоих было видно и стол, и дверь. Гермиона уже сидела в одном из кресел и что-то записывала. До первого урока оставалось минут двадцать.

— Рон сказал «в воду», — сообщил Гарри с порога. — И ещё он сказал: «Не умирай».

Гермиона подняла голову. Карандаш у неё в руке так и не дошёл до бумаги.

— А про воду он сам понял? — спросила она наконец.

— Нет. Он в это время учил меня не разливать молоко.

— Прекрасно, — сказала Гермиона. — Гарри, а ты понял, что это значит?

— Что яйцо надо в воду?

— Что Рон говорит важные вещи, сам того не зная. Как тогда, с «устройством». У него в руках линейка без делений, а мерит она, чёрт возьми, точно. — Гермиона быстро дописала в тетради строчку и подчеркнула её.

Гарри подошёл к столу, сел во второе кресло и осторожно положил левую руку на подлокотник. Плечо ещё ныло, рубашка натирала новую кожу.

— Так что мы делаем с яйцом?

Гермиона придвинула к нему раскрытую тетрадь. Вверху страницы — её аккуратным почерком:

ГИПОТЕЗА: звук яйца предназначен не для человеческого слуха. Не для человеческого — значит, либо для других видов (русалки, великаны, кентавры), либо для другой среды (вода, воздух под давлением, огонь). Простейшая проверяемая среда — вода.

— Ты это утром придумала? — спросил Гарри.

— Я дошла до этого ещё в пятницу, через три страницы выкладок. Рон — за пять секунд, между делом. Но проверять я не хотела, пока у тебя не заживёт рука. Если мы полезем в воду с яйцом, которое орёт, мне понадобятся обе твои руки: одна — держать яйцо, другая — меня, если я поскользнусь. А кричать на тебя всю ночь «береги плечо!» я не собиралась.

— Ты не кричишь.

— Я сдерживаюсь, — сказала Гермиона. — Знал бы ты, чего мне это стоит. — Она искоса глянула на него и тут же опустила глаза в тетрадь. — Но вот повязку сняли. Рука тебя почти слушается. Значит, сегодня ночью. Если ты согласен.

— Согласен, — сказал Гарри.

— Ещё одно. — Гермиона положила ладонь на тетрадь. — Мы не пойдём в ванную старост.

Гарри поднял брови.

— А где тогда?

— В ванной на четвёртом этаже, возле кабинета Заклинаний. Там старые краны, плохая вода и никакой пены. Туда месяцами никто не заходит — разве что старосты, когда в их ванной засорятся трубы. — Гермиона усмехнулась. — Зато она не сценарная. Если мы в книге, нас непременно отправят в ванную старост: Перси годами не давал никому забыть про её золотые краны и разноцветную пену. Нарядней места с водой в замке нет, а нарратив любит красивое. И Плакса Миртл в придачу — она ходит по трубам замка куда захочет, уж это мы с тобой знаем лучше многих. Всё это — декорация. Нарратив её уже выстроил и ждёт, когда мы в неё войдём.

— И если мы войдём…

— …мы получим свою песню, и свою подсказку, и свою Миртл, хлопающую мокрыми ресницами. А я хочу песню без Миртл. — Гермиона нарисовала на полях тетради что-то похожее на раковину с волнистой линией поверх. — И заодно проверю, поёт ли яйцо в простой воде, без золотых кранов. Если поёт — значит, подсказка в самом звуке, а не в обстановке. А если нет — всё хуже, чем я думала.

— Потому что тогда причины ни при чём, — подумав, сказал Гарри. — Одни декорации.

Она подняла на него глаза.

— Ты начинаешь говорить как я, — заметила она.

— Приходится, — сказал Гарри. — С кем поведёшься.

Гермиона коротко засмеялась — тем тихим, сдавленным смехом, который появился у неё недели две назад. Гарри пока не разрешал себе думать, что из всех перемен в ней эта нравится ему больше всего.

Гермиона ещё дописывала, и Гарри вышел первым.

Посреди пустого коридора, заложив руки за спину, стоял Дамблдор — похоже, уже давно — и разглядывал гобелен с танцующими троллями. Он перевёл взгляд на Гарри поверх очков-полумесяцев и сказал так тихо, что слова почти растворились в обычных шорохах замка:

— Замок в это время года плохо хранит чужие тайны, мистер Поттер. Ваши он пока хранит. И мисс Грейнджер.

И прошёл дальше, не дожидаясь ответа. Шагов его Гарри не услышал — только мантия прошуршала по камню и стихла за поворотом.

Через полминуты в стене за спиной у Гарри открылась дверь, и вышла Гермиона с сумкой на плече. Увидела его лицо и остановилась.

— Дамблдор, — сказал Гарри. — Стоял здесь. Говорит, замок пока хранит мои тайны. «И мисс Грейнджер». Отдельно так сказал.

Гермиона оглядела коридор, потом гобелен и достала тетрадь.

— Возможно, он оказался здесь случайно. Возможно, шёл в Выручай-комнату. Возможно, ждал, когда мы из неё выйдем.

— Многовато «возможно».

— Многовато. Поэтому записываю все три и ставлю число. Когда узнаем, какое из них верное, будет видно, что я додумалась до него уже сегодня.

До ночи Гарри успел отсидеть уроки и не запомнить из них ни слова. Вечером, в углу гостиной у окна, он ещё раз проделал палочкой движение Акваменти — вхолостую, без слов, пятый вечер подряд, просто чтобы рука помнила. Гермиона сидела в кресле у камина и в его сторону не смотрела.

Ночью они шли под мантией-невидимкой — первый раз за долгое время. Гарри держал в руке Карту Мародёров и то и дело в неё заглядывал, проверяя ближайшие коридоры. Филча поблизости не было, миссис Норрис бродила на первом этаже, Снейп, судя по карте, дежурил у подземелий. Точка в кабинете Защиты стояла на привычном месте; Гарри скользнул по ней взглядом, не читая подписи, и отвёл глаза. Всю последнюю неделю он почему-то думал о Грюме больше, чем следовало.

— Впереди — ниша, — шепнула Гермиона. — Налево.

Они свернули.

Ванная на четвёртом этаже оказалась именно такой, какой её описала Гермиона: унылой, старой, пахнущей известью и холодным камнем. Витражей и золота здесь не водилось, да и ванны не было. Посередине стояла большая каменная раковина, из тех, что ставили в школьных умывальных лет сто назад. Медные краны над ней позеленели от времени. На стене висело зеркало, местами слепое, а под потолком — один-единственный масляный светильник; когда они вошли, он вяло вспыхнул, и света как раз хватило, чтобы не доставать палочки.

Гермиона сбросила мантию-невидимку на скамью. Гарри положил рядом яйцо.

— Готов? — спросила она.

— Готов.

Гермиона открыла кран. Трубы загудели на весь этаж; оба замерли, и Гарри уткнулся в карту, но ни одна точка поблизости не сдвинулась. Вода пошла сначала ржавая, потом чистая — настоящая и такая холодная, что у Гермионы сразу порозовели пальцы. Раковина наполнялась медленно, и Гарри было странно думать, что едва ли не главное за весь год решится здесь, в воде из старого крана, под которым месяцами никто не мыл рук.

— Клади, — сказала Гермиона.

Гарри опустил яйцо в раковину. Золотое, тусклое под водой, оно казалось чужим среди старой меди и серого камня.

Гермиона склонилась над водой. Волосы упали вперёд, кончик одного локона тут же намок, но она этого не заметила и смотрела вниз, как в микроскоп.

— Открывай, — сказала она. — И сразу — обе руки на яйцо. Опусти поглубже.

Гарри открыл яйцо под водой.

Вопля не было. Где-то в соседнем коридоре капала труба, далеко скрипела лестница, а над водой слышалось только глухое бульканье, будто кто-то пел за толстой стеной.

Гермиона молча набрала воздуха и окунула голову в раковину по самые уши. Гарри — следом.

Ледяная вода стиснула виски. Лбы почти соприкасались. И бульканье стало пением — тихим, многоголосым, и теперь в нём можно было разобрать слова.

Они вынырнули одновременно. Гарри, не глядя, нащупал яйцо и захлопнул его. Гермиона, даже не вытерев лица, повторила песню слово в слово, с одного раза:

— «Ищи нас там, где наши голоса звучат, но над водой их не услышать… Мы забрали то, что тебе дорого. И целый час у тебя будет, чтоб вернуть своё… а через час — потеряно навсегда, уже не отыщешь…»

Волосы у неё были мокрые, вода капала с кончиков и струйкой сбегала по щеке. Потом она заговорила снова — негромко, без всякого торжества.

— Гарри.

— Да.

— Они заберут у тебя то, что тебе дорого.

— Да.

— И это будет человек.

— Да, — сказал Гарри. — Я понял.

— И это будет в озере. Голоса, которых не слышно над водой, — это русалки, а русалки живут в Чёрном озере; в «Истории Хогвартса» про них полторы страницы. Больше им тут быть негде.

Оба помолчали секунд десять. Вода в раковине ещё ходила кругами; закрытое яйцо лежало на дне.

— По старой расстановке, — начала Гермиона, — это должен быть Рон.

— Да.

— Потому что Рон — «лучший друг».

— Да.

— Но мы, — сказала Гермиона тем ровным голосом, каким перед контрольной читала вслух трудные абзацы из учебников, — мы изменили расстановку. Рон отдалился, а мы его не удержали. Он возвращается, да, но пока сидит напротив, а не рядом — за солонкой и молочником. И ближе всех тебе сейчас не он.

Она произнесла это, не глядя на Гарри.

— Значит, — продолжила она, — нарратив, если он последователен — а он последователен, — возьмёт в заложники того, кто ближе. — Она повернула к нему голову. Свет единственного светильника лежал у неё на скуле неровным пятном и подрагивал: Гермиона дрожала. — Он возьмёт меня, Гарри.

Гарри смотрел на неё долго — секунды четыре. За это время в голове у него успело сложиться и распасться примерно шестнадцать разных фраз — от «не думай об этом сейчас» до «давай сбежим, я найду магловский поезд». А сказал он совсем другое.

— Гермиона, ты сейчас сказала, что я тебя люблю.

— Я такого не говорила, — не сразу ответила она.

— Сказала.

— Я сказала «ближе всех».

— Это и есть «люблю».

— Это не обязательно то же самое.

— Для меня — то же самое.

Гермиона открыла было рот — и промолчала. Она держалась обеими руками за край раковины, вжимая пальцы во влажный камень.

— Гарри, — совсем тихо сказала она, — ты слышишь, что сейчас говоришь? Ты уверен, что это твои слова? Или нарратив толкает нас друг к другу, потому что «романтическая линия» — стандартный элемент второго акта? Посмотри со стороны. Двое подростков: он — знаменитый мальчик со шрамом, она — умная лучшая подруга; вдвоём они идут против целого сюжета, и в какой-то момент… — голос у неё дрогнул, — …в какой-то момент, как раз когда это удобно автору, они понимают, что любят друг друга. Это структура. Всё по расписанию.

— Да, — спокойно сказал Гарри.

— «Да»?

— Да. Это может быть структура. Может быть, нас пишут так, чтобы мы сейчас стояли над этой раковиной и говорили эти слова. Может, сцену из ванной старост просто перенесли сюда и дописали: Гарри целует Гермиону. Только ванная похуже и без пены. — Он сделал маленький шаг к ней. Подошва скользнула по мокрому камню. — Может быть.

— И?

— И мне, — сказал Гарри, — плевать.

Тем же ровным голосом он три недели назад ответил Малфою.

Гермиона перестала дрожать — хотя бояться, кажется, не перестала.

Гарри поднял правую руку — левая всё ещё не разгибалась до конца — и осторожно убрал ей со лба мокрый локон. Пальцы у него пахли медью и ржавой водой. Кожа у Гермионы была холодная — и всё равно живая. Гарри постарался это запомнить.

— Мы ведь и раньше друг друга касались, — сказал он.

— Я знаю.

— Мы держались за руки через стол. Ты брала мою ладонь в палатке. В ту ночь в Выручай-комнате, когда мы писали Манифест, я протянул тебе руку, и ты её взяла. — Он говорил негромко, почти ей в висок. — А это будет решение.

Гермиона на миг прикрыла глаза.

— Хорошо, — сказала она.

И тогда Гарри поцеловал её.

Вышло мокро и неловко, с привкусом холодной воды из раковины. Ничего похожего на поцелуи из книг: ни музыки, ни головокружения. И мир никуда не исчез. Даже в эту минуту Гарри отчётливо слышал, как где-то в трубе капает вода, и чувствовал, как липнет к ноге отсыревший подол мантии.

Гермиона ответила не сразу. Сначала постояла, будто ещё думала, а потом её ладонь поднялась и легла ему на затылок — крепко, всеми пальцами, как держат то, что боятся уронить.

Она отстранилась едва-едва, только чтобы вдохнуть и посмотреть на него. Гермиона плакала — просто плакала, ничего не раскладывая по пунктам, — и такой Гарри её ещё не видел. Одна слеза упала в раковину, рядом с яйцом.

— Ты понимаешь, — сказала она, и голос у неё был девчоночий, без обычной взрослой твёрдости, — ты понимаешь, что мы только что сделали? Если мы персонажи, то нас так не писали. На дне озера должен был ждать Рон, а теперь буду я. Мы сломали одну из главных сюжетных линий.

Гарри посмотрел на неё и улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он.

Гермиона снова заплакала, теперь бесшумно.

Они простояли над раковиной ещё минут десять.

Больше не целовались. Гермиона понемногу успокоилась. Гарри снял с крючка у зеркала старое льняное полотенце, неожиданно чистое, и мягко вытер ей щёки.

— Ты вынешь яйцо? — спросила она.

Гарри вынул его и положил рядом, на край раковины. Вода стекала по золотым бокам.

— Я успею за час, — сказал Гарри.

— Я знаю. Только не обещай вслух — нарратив услышит.

Гарри кивнул.

— Пока мы отсюда не вышли, мне нужно кое-что сказать. — Гермиона перевела взгляд на яйцо.

— Говори.

— Нарратив не сможет принять это сразу. — Она говорила спокойно, без того азарта, с каким обычно выдвигала гипотезы. — То, что сейчас произошло, — отклонение посерьёзнее, чем «мне плевать» Малфою, чем твой Протокол «Не-Герой», даже чем Манифест. Манифест был декларацией, а это факт. Сюжету придётся его как-то проглотить, а переваривать то, чего нет в сценарии, он не умеет.

— Что он будет делать?

Гермиона помолчала. Гарри почти видел, как она перебирает в голове варианты — один за другим, словно карточки в библиотечном каталоге.

— Импровизировать, — сказала она. — А импровизирует он заплатками — мелкими, наспех нашитыми там, где расползается логика. Думаю, первые мы увидим уже на этой неделе. Где-нибудь в коридоре повторится слово в слово чей-то разговор. Или лестница дважды приведёт в одну и ту же комнату. Мелочи, на которые нормальный человек не обратит внимания.

— А мы обратим.

— Мы — да. Потому что теперь знаем, куда смотреть. — Гермиона провела рукой по краю раковины, смахивая каплю. — Заплатки — вот наши новые улики. Их надо считать, все до одной.

— Ты уже считаешь.

— Да, — призналась Гермиона. — Я начала считать примерно с того момента, как ты меня поцеловал.

Гарри рассмеялся.

Смех вышел низкий и на редкость довольный — он и сам от себя такого не ожидал. Гермиона попыталась возмутиться — и тут же прыснула следом, так же сдавленно, как утром. Эхо разнеслось по пустой ванной, и Гарри на всякий случай заглянул в карту.

Обратно шли под мантией-невидимкой. В коридоре у кабинета Грюма Гарри замер — рука Гермионы машинально сжала его запястье, — но из-за двери не доносилось ни звука. Только тонкая жёлтая полоска света под ней и запах, который Гарри теперь узнавал безошибочно: металл, кожа и что-то горьковатое, болотное, как из котла на зельеварении.

За портретом Полной Дамы Гарри стянул с них мантию. Гостиная была пуста: в камине ещё дотлевали угли, на столе у окна с вечера лежал чей-то забытый учебник по Прорицаниям. У лестниц в спальни Гермиона мимолётно тронула его ладонью между лопатками.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной, — ответил Гарри.

— И ещё, Гарри.

— М-м?

— Это было решение.

— Это было решение, — повторил он.

Она ушла наверх, в спальню девочек. А Гарри оставалось только дойти до своей, лечь и уснуть по-человечески — как он давно не спал.

Он дошёл, лёг и уснул.

Во сне он слышал, как поёт вода.

Из тетради наблюдений Г. Грейнджер, ночь с 28 на 29 ноября. Запись сделана в постели, при свете Люмоса, под одеялом, поскольку Лаванда храпит.

Подсказка ко второму испытанию.

1. Звук яйца — для подводного слуха. Хватило простой воды из старого крана в холодной ванной с лужами на полу. Нарратив любит красивые декорации — мы от них отказались, и подсказка всё равно сработала. Значит, причины здесь всё-таки действуют. До сегодняшнего дня я доверяла только счёту дней на полях. Теперь доверяю и причинам.

2. Содержание подсказки: у Гарри заберут то, что ему дороже всего, и спрячут на дне озера. Вернуть это можно за час, после — потеряно навсегда. Во втором испытании у Гарри отнимут меня. Фиксирую без комментариев. Комментарии — ниже, в свободной форме.

3. Рон сказал «в воду» — не зная, и «не умирай» — зная. Побочные персонажи говорят правду чаще, чем главные: им нечего защищать.

4. Заплатки. Первую жду в пределах трёх суток. Попутно: о цепи Скитер дала одну строчку — «досадная оплошность драконоводов». Подрезанное звено назвали оплошностью — кому-то нужно, чтобы так и считали.

5. Дамблдор. В четверг он сказал «я вас вижу» числом — десятью баллами, сегодня у Выручай-комнаты — словами: «и мисс Грейнджер». Расстояние сокращается. Я по-прежнему не приближаюсь.

6. Акваменти. Гарри каждый вечер повторяет его в углу гостиной и думает, что я не вижу. Я вижу. Этого заклинания не было ни в одном нашем плане — он выбрал его сам. Записываю как маленькую победу.

7. —

Свободная форма.

Он сегодня меня поцеловал.

Я полжизни обустраивала свою голову так, чтобы туда нельзя было попасть случайно. Через парадный вход — да, можно: задать вопрос по учебнику, упомянуть хорошее эссе, процитировать что-нибудь умное. Но других дверей, без табличек, там просто нет: я их не прорубала.

А он вошёл.

Без всяких цитат и эссе — через мокрую раковину, яйцо, две секунды молчания и слово «хорошо». Слово, которое я всегда считала самым плоским из всех, — а оно, оказывается, может быть дверью.

Записываю это не ради данных. Если не запишу, завтра решу, что мне это приснилось, и начну проверять — а это было бы нечестно: Гарри и так в последнее время приходится выдерживать слишком много моих проверок.

Он поцеловал меня, и мир не взорвался. Мир только чуть-чуть скрипнул — как половица в старом доме. Я услышала этот скрип, запомнила его тон — и не стала анализировать.

Про озеро я сегодня писать не буду. Это и есть комментарий к пункту 2.

Двенадцатый пункт Манифеста — дополнение.

Вода — настоящая.

Рон — важен.

Гарри — мой.

Разрешаю себе уснуть с этим списком — и проснуться с ним же.

Приписка карандашом, нижний край страницы, почерк торопливый:

Если найду в коридоре заплатку — запишу, обведу рамкой, поставлю дату и час, и это будет наш первый трофей. Если до четверга не найду — значит, я ошиблась, и это я тоже запишу, той же рамкой. Отговорку «нарратив научился молчать» запрещаю себе заранее.

Но пока — спать. Спать мне сегодня не страшно.

Впервые с лета.

конец главы 11

Как вам эта глава?