Хагрид плакал над тыквами.
Не буквально — хотя с Хагридом буквальный плач над тыквами был бы вполне в порядке вещей. Полувеликан стоял за хижиной у грядки, на которой ещё два дня назад росли гигантские тыквы размером с карету (выращенные к Хэллоуину, разумеется, потому что Хэллоуин в Хогвартсе без гигантских тыкв был бы как Рождество без ёлки — немыслим), а теперь остались только увядшие плети и подмёрзшая земля. Ноябрь добрался до огорода. Хагрид ковырял грядку лопатой с видом человека, копающего могилу любимому питомцу.
— Хагрид! — Гарри помахал от калитки.
Лицо лесничего — заросшее бородой по самые глаза, обветренное, широкое — просветлело мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем: секунду назад — мрачность, и вот — радость, неподдельная, огромная, пропорциональная размерам самого Хагрида.
— Гарри! Гермиона! Заходите, заходите, я как раз чайник поставил!
Гермиона шла на полшага позади Гарри. Блокнот — в кармане куртки. Ручка — за ухом (привычка, приобретённая за последние недели; Лаванда однажды спросила, не собирается ли Гермиона стать журналисткой, и Гермиона ответила «возможно» с такой интонацией, что Лаванда решила, что это шутка, — и ошиблась).
План был прост. Безукоризненно, математически прост.
«Шаг 1: чай. Шаг 2: расспросить о делегациях, о Турнире, „вообще". Шаг 3: подвести к теме магических существ — Хагрид не устоит. Шаг 4: ждать проговорки».
Гермиона ненавидела этот план. Не его логику — логика была безупречна. Ненавидела суть: использовать доброту Хагрида, его неспособность хранить секреты от тех, кого любит, его уязвимость — как инструмент. Это было манипуляцией. Тонкой, мягкой, обёрнутой в дружеский визит и каменные кексы, но — манипуляцией.
«А что мне ещё делать? — спросила себя Гермиона, переступая порог хижины. — Ждать, пока нарратив сам подбросит подсказку? Ждать, пока „сюжет" решит, что Гарри пора узнать? Мы договорились: не по правилам истории. По своим».
«Свои правила иногда — те же, что чужие. Просто выбранные осознанно».
Утешение было слабым. Но другого не было.
Хижина Хагрида пахла — всем. Псиной (Клык, борзая размером с телёнка, слюнявил коврик у камина). Дымом (камин тянул плохо, и сизая пелена висела под потолком, как облако в миниатюре). Чем-то кислым — капуста? Квашеная капуста? — и чем-то сладким — тыквенными пирожками, сгоревшими до состояния угольков, но Хагрид считал их «золотистыми» и гордился ими. И под всеми этими слоями — земля. Земля, трава, лес, навоз, жизнь. Хижина Хагрида пахла жизнью — грязной, беспорядочной, громкой жизнью, непричёсанной и не отредактированной.
«Может быть, поэтому здесь — легче дышать», — подумала Гермиона, усаживаясь на табурет (ножки которого были разной длины, и табурет покачивался — нерегулярно, и Гермиона поймала себя на том, что улыбается этой нерегулярности, и не стала спрашивать себя — почему).
Чай. Кексы — твёрдые, как гранит, с изюмом, который подозрительно хрустел на зубах. Гарри откусил, мужественно прожевал, запил. Гермиона спрятала свой кекс в карман — навык, отработанный за три года визитов к Хагриду.
— Ну, — Хагрид сел напротив, и стул под полувеликаном застонал, — как вы, ребята? Гарри, ты как? После этого… после Кубка…
— Нормально, — ответил Гарри. Стандартный ответ, произносимый ровным тоном. Но — рука, лежавшая на столе, чуть дёрнулась: указательный палец постучал по дереву — раз, два, три. Условленный сигнал: «начинай».
Гермиона сделала глоток чая (горячий, крепкий, настоящий — Хагрид заваривал чай так, будто собирался покрасить им сапоги).
— Хагрид, — начала Гермиона. Голос — лёгкий, непринуждённый, голос девочки, которая просто болтает за чаем. — Как тебе делегации? Лошади Шармбатона — они абраксанские, да? Я читала, что абраксаны пьют только односолодовый виски.
Хагрид расцвёл.
— О! Мадам Максим попросила МЕНЯ за ними присматривать! — Борода встопорщилась от гордости. — Красавцы! Двенадцать голов! Каждый — в холке выше человека! Я им бочку виски ставлю каждый вечер — жрут, как…
Глаза — чёрные, маленькие, блестящие — загорелись. Хагрид любил магических существ так, как другие люди любят детей: безоговорочно, безрассудно, с готовностью простить любой укус, ожог и сломанное ребро.
Гермиона кивала. Улыбалась. Подливала масла в огонь:
— А что Дурмстранг привёз? На корабле были какие-нибудь существа?
— Не-а. Только ученики. Но — но! — Хагрид наклонился вперёд, и стул издал звук, похожий на предсмертный хрип. — На территории кое-что есть. Для Турнира привезли. Я помогал встречать — ночью, позавчера. Мерлинова борода, ребятки, вы бы видели…
Пальцы Гермионы — под столом, невидимые — сомкнулись на блокноте. Сердце ударило один раз — тяжело, гулко, как колокол.
«Вот оно», — подумала Гермиона.
— Что привезли, Хагрид? — спросил Гарри. Тон — идеальный: любопытство, смешанное с тревогой, щепотка мальчишеского восторга. Не наигранный — Гарри не умел наигрывать. Настоящий интерес, направленный в нужное русло. Мальчик учился.
Хагрид открыл рот. Закрыл. Открыл снова. На лице — битва: секретность против энтузиазма, приказ Дамблдора против любви к магическим существам, «должен молчать» против «не могу молчать». Битва длилась три секунды. Энтузиазм победил — как всегда, как каждый раз, потому что Рубеус Хагрид был создан — или написан — неспособным хранить секреты от тех, кого любил.
«Функция», — шепнул голос в голове Гермионы. Холодный, аналитический.
«Доброта», — ответил другой голос. Тёплый. Тихий.
— Драконы, — выдохнул Хагрид. Шёпот полувеликана был громче обычного голоса нормального человека. — Четыре дракона. Четыре гнездящиеся самки. Привезли из Румынии — Чарли Уизли сопровождал. Гарри, ты бы видел — венгерская хвосторога! Шведский короткорылый! Китайский огненный шар! Валлийский зелёный! Красота!
Клык заскулил. Камин треснул. Где-то далеко, за стенами хижины, в ноябрьской темноте — может быть — рыкнуло что-то огромное.
Гермиона сидела неподвижно. Лицо — спокойное. Внутри — шторм.
«Драконы. ЧЕТЫРЕ дракона. По одному на каждого чемпиона. Гнездящиеся самки — значит, яйца. Испытание: пройти мимо дракона и забрать яйцо. Золотое яйцо — подсказку ко второму испытанию.
Четырнадцатилетний мальчик. Против гнездящейся самки дракона.
Конечно. КОНЕЧНО. Максимальная опасность. Максимальная зрелищность. Максимальная драматургия. Читатель — если он есть — перелистывает страницу с замиранием сердца. Автор — если он есть — потирает руки.
А мальчик — если он НАСТОЯЩИЙ — может СГОРЕТЬ».
— Хагрид, — голос Гермионы звучал ровно, слишком ровно; она слышала свои слова как бы снаружи и понимала, что эта ровность — признак паники, загнанной глубоко внутрь, утрамбованной, как порох в гильзе. — Чемпионы знают? О драконах?
Хагрид побледнел — насколько вообще может побледнеть человек, чьё лицо скрыто бородой на девяносто процентов.
— Нет! И вы не должны — я не должен был — Дамблдор сказал, что это секрет — ох…
— Мы никому не скажем, — быстро вставил Гарри. — Правда, Хагрид. Ни одной живой душе. Но… — взгляд на Гермиону, короткий, как вспышка, — …можешь рассказать больше? Про драконов? Просто… мне интересно. Как… как любителю магических существ.
«Любителю магических существ». Гарри Поттер, который в жизни не проявлял особого интереса к магозоологии, произнёс эти слова с такой естественностью, что Гермиона на секунду засомневалась — играет мальчик или верит в то, что говорит. И решила: неважно. Результат — один.
У Хагрида просветлело лицо — он уже забыл о том, что секрет был секретом.
Следующие сорок минут полувеликан рассказывал о драконах с детальностью, граничащей с одержимостью. Виды, повадки, слабости, длина хвоста, температура пламени, рацион, брачные ритуалы. Гермиона записывала — в блокнот, под столом, на ощупь, не глядя, — и каждый факт ложился в память с тяжестью свинцовой пули.
«Венгерская хвосторога. Самый опасный вид. Пламя — до пятнадцати метров. Хвост с бронзовыми шипами — удар смертелен. Чешуя — заклинания отскакивают. Слабости: глаза (не защищены чешуёй), подбрюшье (мягче, уязвимо для колющих заклинаний), чувствительность к Конъюнктивитусу (ослепляющее проклятие).
Вопрос: какой дракон достанется Гарри?
Ответ: хвосторога. Разумеется — хвосторога. Самый опасный. Потому что протагонисту полагается САМЫЙ СИЛЬНЫЙ враг».
Чай остыл. Кексы — нетронутые, каменные — лежали на тарелке. Клык уснул, положив голову на ботинок Гарри. За окном — ноябрьские сумерки, и дождь, и где-то далеко, в Запретном лесу, в загонах, скрытых за тройным периметром защитных заклинаний, — четыре дракона дышали огнём в шотландскую мглу.
Обратный путь к замку. Дождь — мелкий, холодный, настойчивый. Тропинка от хижины Хагрида вилась по склону холма, мокрая трава хлюпала под ногами, и Хогвартс возвышался впереди — чёрный силуэт на фоне серого неба, с тысячей окон, каждое из которых горело жёлтым, как глаз огромного зверя.
Гермиона и Гарри шли рядом — плечо к плечу, быстрым шагом, не разговаривая. Молчание было рабочим: не тяжёлым, не неловким, а плотным — набитым мыслями, которые ещё не обрели форму слов, но уже существовали, как тесто перед тем, как его раскатают.
У входа в замок Гермиона остановилась. Дождь стекал по волосам, по лицу, по мантии. Капли на очках Гарри дробили мир на тысячу маленьких радуг.
— Хвосторога, — сказала Гермиона.
— Знаю, — ответил Гарри.
— Я предвидела это. Магические существа. Зрелище. Максимальная опасность. Всё — точно по структуре.
— Гермиона.
— Пятнадцать метров пламени. Бронзовые шипы. Заклинания — отскакивают. И тебе — четырнадцать лет, и —
— Гермиона.
Мальчик взял подругу за плечи. Мокрые руки — на мокрой ткани. Дождь барабанил по обоим.
— Мы знаем. Благодаря тебе — мы знаем. У нас — девятнадцать дней. Раньше я про всё узнавал… ну, когда уже некуда было деваться. А сейчас — девятнадцать. Это, наверное, первое в моей жизни настоящее преимущество.
Гермиона моргнула. Дождевая капля — или слеза, различить было невозможно — скатилась по щеке.
— Ты цитируешь мою же теорию.
— Я использую твою теорию. Разница — существенная. — И Гарри улыбнулся — мокрый, замёрзший, напуганный (и Гермиона видела страх, как бы мальчик ни старался спрятать его за улыбкой), — но живой. — Пойдём. Выручай-комната. У нас есть работа.
Выручай-комната ждала.
Не «была на месте» — ждала. Дверь проявилась раньше, чем Гарри закончил третий проход мимо стены — словно Комната знала, что они придут, и готовилась. Внутри — камин (огонь уже горел), кресла (сухие, тёплые, как объятия), стол (на котором лежали два полотенца и миска с яблоками).
— Полотенца, — сказал Гарри, вытирая очки. — Комната даёт полотенца.
— Фиксирую, — пробормотала Гермиона, выжимая волосы. — Комната предвосхищает потребности. Не реагирует — предвосхищает. Мы ещё не вошли, а полотенца уже были. Это — выше стандартных расширяющих чар. Это…
— Это — добрая комната, Гермиона. Может быть, иногда — достаточно.
Гермиона замолчала. Вытерла лицо полотенцем. Полотенце пахло лавандой и свежестью — запах, который невозможно подделать, как невозможно подделать вкус маминого джема. Настоящий запах. Или настолько совершенная имитация, что разница — не имеет значения.
«Может быть, иногда — достаточно».
Гермиона села в кресло. Открыла тетрадь в чёрной обложке. На столе — уже сухом, уже тёплом — разложила: блокнот, ручку, фломастеры, чистый пергамент. Карта Нарратива на стене мерцала в свете камина — четыре столбца, четыре года, и красная линия четвёртого года тянулась вправо, в пустоту.
— Итак, — сказала Гермиона. Голос — деловой. Переключение произошло мгновенно: от мокрой, напуганной девочки — к исследователю. Гарри наблюдал за этим переключением каждый раз с одинаковым выражением — смесью восхищения и лёгкой тревоги, как наблюдают за красивой, но опасной машиной. — Итак. Первое испытание: двадцать четвёртое ноября. Дракон. С высокой вероятностью — венгерская хвосторога. Задача: забрать золотое яйцо из гнезда. Девятнадцать дней.
— Восемнадцать, — поправил Гарри, глянув на часы — была без малого полночь.
— Восемнадцать. — Гермиона записала цифру, обвела. — Но прежде чем планировать как — нужно закрыть один вопрос. Контракт Кубка.
— Контракт?
— Дамблдор сказал: «Контракт заключён. Гарри будет участвовать». Крауч-старший подтвердил: «Правила Турнира предусматривают магический контракт. Отказ невозможен». Все — все, Гарри, от директора до министерского чиновника — приняли это как данность. Как закон.
— И?
— И я провела несколько дней в библиотеке, пытаясь найти текст этого контракта.
Пауза. Гарри перестал жевать яблоко.
— Нашла?
— Нет.
Слово упало в тишину, как камень в колодец. Гулкое. Окончательное.
— Нет текста, — продолжила Гермиона, и голос стал жёстче, как сталь, закалённая повторением. — Нет формулировки. Нет документа. Я прочитала «Историю Турнира Трёх Волшебников» — двести сорок страниц, включая приложения. «Свод правил магических соревнований» — три тома. Подшивку «Ежедневного пророка» за 1792 год — последний Турнир до нашего. Нигде — ни на одной странице — нет текста контракта. Нет описания механизма. Нет объяснения, что именно произойдёт, если чемпион откажется. Потеря магии? Смерть? Штраф? Ничего?
— Ничего, — повторил Гарри.
— Ничего. Контракт — это слово. Не юридический акт. Не заклинание с проверяемым эффектом. Слово, которое произносят взрослые с серьёзными лицами, и все принимают его, потому что… потому что…
— Потому что так заведено.
— Да. Как Распределяющая Шляпа. Как платформа девять и три четверти. Как всё в этом мире: оно работает, потому что все верят, что работает. Контракт Кубка — это… — Гермиона искала слово, и слово пришло — тяжёлое, точное, — …это нарративная условность. Приём, который позволяет автору заблокировать «Отказ от Зова». Герой не может отказаться от приключения — потому что без приключения нет книги. А чтобы читатель не спросил «почему не отказался?» — существует контракт. Волшебный, непреложный, безальтернативный. Чёрный ящик с надписью «не открывать».
— И никто не открывает.
— Никто. Потому что внутри ящика — пусто. И если кто-то это обнаружит — рухнет не контракт. Рухнет доверие. Доверие к правилам, к институтам, к миру. А этого — нарратив допустить не может.
Гарри положил яблоко на стол. Медленно. Аккуратно. Как кладут нож после того, как решили не ударить.
— Значит, я могу отказаться.
— Теоретически — да. Контракт — фикция. Но, Гарри… — Гермиона сглотнула. — Это теория. Моя теория. Я могу ошибаться. Если контракт — не фикция, если за ним стоит реальная магия… последствия отказа могут быть катастрофическими. И я не могу гарантировать —
— Ты не можешь гарантировать ничего. Я понимаю.
— Более того: даже если контракт — фикция, нарратив — нет. Если ты откажешься — мир заставит. Тип А — физическое сопротивление. Что-то произойдёт: предмет сломается, человек появится в нужный момент, обстоятельства сложатся так, что ты всё равно окажешься на арене. Потому что —
— Потому что протагонист не отказывается от приключения.
— Да.
Тишина. Дождь за стенами — далёкий, приглушённый.
Гарри сидел неподвижно. Потом — встал. Подошёл к Карте Нарратива. Посмотрел на четвёртый столбец — красную линию, уходящую вправо, в пустоту.
— Значит, отказ — не вариант. — Голос — ровный. Не смирение — принятие. Как принимают погоду: не нравится, не выбирал, но — есть. — Тогда — как. Не что — как. Я буду участвовать. Но — на своих условиях.
— На своих условиях, — повторила Гермиона. И достала чистый пергамент.
Они писали два часа.
Не план — план был уже написан (План 1.0, подписанный двумя инициалами в ночь Хэллоуина). Нечто другое. Бо́льшее. Документ, который Гермиона — когда он был закончен — назвала Манифестом, а Гарри — «нашей декларацией независимости от собственной книги», и оба названия были точными.
Писали вместе — двумя ручками, двумя почерками, перебивая друг друга, зачёркивая, переписывая. Пергамент покрылся строчками, как кожа — татуировками: мелкий, убористый почерк Гермионы; крупный, с наклоном, почерк Гарри; и — на полях — рисунки (Гарри), стрелки (Гермиона), вопросительные знаки (оба).
МАНИФЕСТ
Мы, Гермиона Джин Грейнджер и Гарри Джеймс Поттер, настоящим фиксируем следующее:
I. Наблюдения.
1. Мир, в котором мы живём, демонстрирует свойства, несовместимые с самодостаточной реальностью. В частности:
— Повторяющаяся трёхактная структура ежегодных событий (см. Карту Нарратива)
— Систематическая некомпетентность взрослых в моменты кризиса (Тип Б)
— Дрейф реальности: изменение деталей прошлого (Тип Г)
— Хронологические провалы: исчезновение «неважных» дней (Тип В)
— Пространственная нестабильность замка в «межсценовое» время (Тип А)
— Отсутствие работающих экономической, демографической и правовой систем
— Предсказуемость событий на основе нарративных моделей (3/5 предсказаний подтверждены)
2. Совокупность этих свойств объясняется гипотезой нарратива: мы находимся внутри текста (книги, серии книг, иной формы повествования).
3. Гипотеза может быть ошибочной. Мы допускаем это. Но — действуем так, как если бы она была верна, потому что действие НА ОСНОВЕ гипотезы даёт лучшие результаты, чем бездействие в ожидании «авторских» решений.
II. Позиция.
4. Мы отказываемся следовать сценарию вслепую.
5. Мы отказываемся принимать «магический контракт», «судьбу», «пророчество» или любой иной механизм принуждения как ДАННОСТЬ. Мы будем проверять каждое правило. Если правило — фикция, мы будем это знать.
6. Мы отказываемся считать себя ФУНКЦИЯМИ. Гарри Поттер — не „протагонист". Гарри Поттер — человек. Гермиона Грейнджер — не „вспомогательный персонаж". Гермиона Грейнджер — человек.
7. Мы признаём: выход ИЗ текста, возможно, невозможен. Свобода ОТ нарратива, возможно, иллюзорна. Но свобода ВНУТРИ нарратива — реальна. Мы выбираем: ЧТО чувствовать. КАК действовать. КОГО любить. Эти выборы — НАШИ. Даже если они написаны.
III. Действия.
8. Мы будем готовиться к каждому испытанию ЗАРАНЕЕ. Не импровизация — план.
9. Мы будем наблюдать и фиксировать каждую аномалию.
10. Мы будем делать предсказания на основе нарративной модели — и проверять их.
11. Мы НЕ будем пытаться «сломать» нарратив. Мы будем учиться ЖИТЬ внутри него — осознанно, свободно, на своих условиях.
12. Мы будем помнить: яблоко — вкусное. Сердце — бьётся. Рука — тёплая. Эти вещи — настоящие. Даже если мир — нет.
Подписано:
Г. Дж. Грейнджер
Г. Дж. Поттер
5 ноября. Выручай-комната, Хогвартс.
Гермиона положила ручку. Гарри — свою. Два инструмента — рядом, параллельно, на краю пергамента.
Манифест лежал на столе — мокрый от чернил, исчёрканный, живой. Не идеальный документ — черновик. Но черновик, под которым стояли два имени, и эти имена были настоящими, или по крайней мере казались настоящими, и в данный момент — в Выручай-комнате, в два часа ночи, в мире, который мог быть книгой, — различие между «быть» и «казаться» не имело значения.
— Двенадцатый пункт, — сказал Гарри, перечитывая. — «Яблоко — вкусное. Сердце — бьётся. Рука — тёплая». Это ты добавила.
— Да.
— Почему?
— Потому что без этого пункта Манифест был бы программой. Набором правил. А правила — это то, чем нарратив управляет. Нам нужно что-то, что нарратив не контролирует. Что-то физическое. Что-то, что нельзя написать — можно только почувствовать.
— Вкус яблока.
— Вкус яблока. Тепло руки. Запах дождя. Все те вещи, которые существуют между словами. В пробелах. В белом пространстве страницы. Если мы — текст, то наша свобода — в том, что текст не описывает. В молчании между репликами.
Гарри посмотрел на Гермиону. Долго. Потом — протянул руку. Не к блокноту, не к пергаменту, не к ручке. К ней. Ладонь — открытая, тёплая, с мозолями от метлы и ссадиной на костяшке.
Гермиона взяла его руку.
Молчание. Не пустое — полное. Молчание, в котором два человека были — просто были, без слов, без анализа, без типологий, — и это бытие было достаточным.
Пробел между словами.
Белое пространство страницы.
Тёплая рука.
— Теперь — дракон, — сказала Гермиона, отпуская руку (и пальцы — не хотели отпускать, и это нежелание было данными, но Гермиона решила не записывать эти данные, потому что некоторые вещи — между словами). — Восемнадцать дней. Хвосторога. Что мы знаем?
Гермиона открыла тетрадь. Новая страница. Заголовок:
ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ: СТРАТЕГИЯ.
— Чешуя — непробиваема для большинства заклинаний. Прямая атака — исключена. Мы не убиваем дракона — мы обходим его.
— Как?
— Вариант первый: воздух. Ты — лучший летун на курсе. Один из лучших ловцов за многие годы, если верить МакГонагалл. Акцио — призвать метлу на арену. Увернуться от дракона в воздухе, пока он привязан к земле.
— Привязан?
— Хагрид сказал: «Гнездящиеся самки». Дракон будет на цепи — иначе он улетит. Цепь даёт радиус действия. За пределами радиуса — безопасно. На метле — ты быстрее.
— А если цепь — длинная?
— Тогда — вариант второй: ослепление. Конъюнктивитус — прямо в глаза. Хагрид сказал: глаза не защищены чешуёй. Ослеплённый дракон — дезориентирован. Не уничтожен — дезориентирован. Достаточно, чтобы подобраться к гнезду.
— А если промахнусь?
— Вариант третий: отвлечение. Трансфигурировать камень в… собаку? В другого дракона? В что-то, что привлечёт внимание. Дракон атакует приманку — ты берёшь яйцо.
Гарри слушал. Кивал. Между бровями — складка, но не тревожная: рабочая. Складка человека, который думает.
— Три плана, — подытожил мальчик. — А, Б и В. Основной — метла. Запасной — глаза. Аварийный — приманка.
— Да. И — Гарри — мы будем тренироваться. Каждый день. Акцио — до автоматизма. Конъюнктивитус — до автоматизма. Трансфигурация на лету — до автоматизма. Не одно утро перед испытанием. Восемнадцать дней.
— Это — не по сценарию?
— По сценарию ты узнаёшь о драконах за сутки до испытания. Паникуешь. Импровизируешь. Выживаешь чудом. По нашему сценарию — ты готов. Разница — в контроле.
— Или — в иллюзии контроля.
— Может быть. Но иллюзия контроля — лучше иллюзии беспомощности. И — Гарри — ожог от дракона не будет иллюзией. Ожог будет настоящим. Как яблоко. Как рука. Как всё, что болит.
Мальчик посмотрел на подругу. На девочку, которая не спала — снова, опять — и чьи глаза были красными от усталости, и чьи пальцы были синими от чернил, и которая — за четырнадцать лет, за четыре месяца бессонницы, за три года вторых ролей — ни разу не позволила себе остановиться.
— Ты когда-нибудь спишь? — спросил Гарри.
— Когда мир перестанет пытаться тебя убить — высплюсь.
— Это может быть никогда.
— Тогда — никогда.
Гарри не стал спорить. Просто — встал, подошёл к Гермионе, положил руку на макушку (волосы — мокрые, спутанные, непослушные) и мягко, но настойчиво надавил вниз.
— Ложись. Прямо здесь. Прямо сейчас.
— Гарри, мне нужно —
— Тебе нужно спать. Манифест — подписан. Стратегия — составлена. Драконы — не придут сегодня ночью. Ложись. Я — рядом.
Гермиона хотела возразить. Открыла рот — и вместо возражения вышел зевок. Широкий, непроизвольный, невоспитанный. Тело предавало разум, как всегда: разум хотел работать, тело хотело лечь.
Выручай-комната — беззвучно, без просьбы — создала диван. Широкий, с подушками, с одеялом — шерстяным, тёплым, пахнущим лавандой.
Гермиона легла. Гарри сел в кресло рядом. Взял яблоко. Раскрыл блокнот.
— Что ты делаешь? — пробормотала Гермиона, уже уплывая.
— Наблюдаю. Фиксирую. Как ты учила.
— Что наблюдаешь?
— Тебя. Как ты спишь. Потому что — когда ты спишь — ты не анализируешь. И лицо у тебя — другое. Мягче. Моложе. Как будто… как будто ты — просто девочка. Не функция. Не исследователь. Просто — Гермиона.
— Это… — зевок, — …ненаучное наблюдение…
— Записываю как есть.
Гермиона закрыла глаза. Последнее, что почувствовала, — тепло одеяла, запах лаванды, тихий скрип ручки по бумаге (Гарри записывал) и — далёкий, приглушённый стенами Выручай-комнаты — рокот. Низкий. Утробный. Драконий.
«Восемнадцать дней», — подумала Гермиона.
И уснула.
Дневник Г. Грейнджер, 6 ноября, записано Г. Поттером.
Гермиона уснула в 02:40. Записываю за неё, потому что она скорее умрёт, чем пропустит дневниковую запись.
Итоги дня:
— Первое испытание: драконы. Хвосторога (скорее всего). 18 дней.
— Контракт Кубка: фикция (по данным Г. Г.). Непроверяемо. Действуем как если бы — невозможно отказаться.
— Манифест подписан. 12 пунктов. Последний — самый важный.
— Стратегия: план А (метла), план Б (глаза), план В (приманка). Тренировки начинаются завтра.
Личное наблюдение (ненаучное):
Гермиона спит. Лицо — мягкое. Волосы — везде (подушка, плечи, мой рукав — она повернулась во сне). Дышит ровно. Не бормочет.
Она — не функция. Я не знаю, что такое „функция" и что такое „человек" в мире, который может быть книгой. Но я знаю: когда она спит — я хочу, чтобы ей снилось что-нибудь хорошее. И это желание — настоящее. Даже если я — нет.
Яблоко — вкусное. Сердце — бьётся. Рука — тёплая.
Достаточно.