Оригинал: https://portkey-archive.org/story/6871 · Опубликовано: 22.01.2007
Рейтинг: NC-17 · Жанры: Драма, Романтика · Канон: книги 1–6 · Пейринг: Гарри/Гермиона
Саммари: Опыт письма от второго лица, обернувшийся фиком про измену. Отрывок: «Если мы любим друг друга, а ты его не любишь, значит, всё просто. Вывод может быть только один, и если ты пытаешься его игнорировать, страдаем мы все, в том числе и он. Это просто, и свой шанс он уже получил».
От автора: Да, я работаю над «A Most Advantageous Match». Не пугайтесь.
Ты просыпаешься от ощущения его языка на своём клиторе — он лижет, как кошка лакает молоко из миски. Он так сильно втягивает этот маленький бугорок, что становится почти больно, но ощущение такое мощное и острое, что тебе всё мало. Ты вскрикиваешь — громкий, отчаянный стон — как раз перед тем, как кончить; чувствуешь, как нарастает напряжение, готовое вот-вот сорваться… и тут он с обычной своей жестокостью останавливается и ползёт обратно вверх по твоему телу — с поцелуями и быстрыми касаниями языка.
— Ты ужасно дразнишься, — говоришь ты ему, хотя и знаешь, что скоро он окажется внутри тебя — и тогда всё это будет того стоить.
Ты проводишь пальцами по его спине. Он красив — широкоплечий, но стройный, едва тронутый загаром, и всё его тело прекрасно подтянуто. Удивительный контраст с тем тощим, бледным мальчишкой, которого ты когда-то знала. Его волосы по-прежнему торчат во все стороны, но теперь это неотразимо. Ты не можешь не запустить в них пальцы. Они мягкие, шелковистые и такие чувственные, когда он смотрит на тебя снизу вверх ослепительными глазами цвета лесной зелени.
— Ты обожаешь, когда я тебя дразню, Гермиона. — И он прав. Ты обожаешь всё, что он с тобой делает, потому что ни от кого и никогда у тебя не было такого чувства — будто твои нервы вот-вот сгорят дотла, а всё тело растаяло бы и испарилось, если бы он не держал тебя, не давая рассыпаться.
Сегодня ты отчаянно хочешь его и притягиваешь к себе, чтобы поцеловать. Твои губы обветрены оттого, что ты вечно целуешь его вот так: губами, языком, зубами, словно вы пытаетесь поглотить друг друга. Каждый раз ты пытаешься вобрать в себя каждую частичку его — в надежде, что, может быть, однажды вас друг в друге окажется столько, что вы уже не сможете расстаться так, как вам придётся, когда всё это закончится.
Губы Гарри нежно скользят по линии твоего подбородка. Он покусывает тебе мочку уха и спускается поцелуями вниз по шее, стараясь не оставить засосов — по крайней мере на видных местах, — чтобы кто-нибудь не заметил. Ты можешь только шептать его имя тем немногим воздухом, что у тебя ещё остался, и цепляться за него, ослабевшая, с помутившимся от слишком долгой тоски рассудком. Его губы уже у тебя на груди — он посасывает и облизывает, пока пальцами теребит и пощипывает другой сосок. Он не останавливается, пока оба соска не напрягутся до боли; вот тогда он понимает, что твоё желание стало невыносимым.
— Пожалуйста… ну пожалуйста, — только и можешь ты умолять, извиваясь под его пальцами. — Мне это нужно… мне это нужно сейчас.
Когда ты так его умоляешь, он тебе никогда не отказывает, как бы он ни дразнился. Ты стонешь, когда головка его члена скользит по твоему набухшему лону. Такое лёгкое прикосновение — а твоё тело уже звенит от этого ощущения.
Ты вскрикиваешь, когда он входит в тебя. Он такой длинный, что восхитительно растягивает тебя изнутри. И каждый раз кажется, будто прошли годы с тех пор, как он в последний раз был внутри тебя. Тебе никогда не бывает достаточно — как бы глубоко он ни проникал, как бы сильно ни двигался.
Он всегда начинает медленно — пытаясь продлить этот миг для вас обоих, — но всегда ускоряется по мере того, как вы оба приближаетесь к краю — к тому самому великолепному краю, который, как тебе кажется, ты знаешь лучше любой другой женщины в мире. Сейчас он вколачивается в тебя, и ты знаешь, что утром у тебя будут синяки и всё тело будет болезненно ныть, но в эту минуту это неважно.
Почти невыносимо, когда ты чувствуешь, как твой оргазм нарастает, словно крещендо: волны звука и жара накатывают на тебя — а потом всё прорывается. Ты можешь только зажмуриться и смотреть на фейерверк под закрытыми веками, пока каждый звук, поднимающийся к горлу, вырывается наружу.
Ты смутно сознаёшь, что он ещё не кончил, пока через тебя продолжают прокатываться судороги, и ты едва выдерживаешь, когда подаёшься ему навстречу; удовольствие настолько сильно, что становится почти болью. Ты впиваешься пальцами в его плечи и шепчешь ему на ухо то, что сказала бы только ему, и, когда слегка сжимаешься вокруг него, наконец чувствуешь, как он кончает.
Когда он валится на кровать рядом с тобой, на ваших лицах блестят слёзы. Так бывает всегда, даже если они теряются в поту и поцелуях.
В его объятиях ты ищешь убежища от потока эмоций, надеясь, что стук его сердца у тебя в ушах успокоит твой собственный. Кожа у вас слипается, и почти кажется, будто вы наконец стали единым целым.
Он шепчет тебе ласковые слова, пока ты уплываешь в сон, и ты рада — в такие моменты, — что твой муж тебя больше не хочет. Сейчас у тебя не могло бы быть никого, кроме Гарри.
Ты просыпаешься, держа её в объятиях, и пока она мирно дремлет, в мире всё на своих местах. Пока она спит, она целиком твоя; не может убежать к мужу, не может сказать, что провести ночь с тобой — неправильно. Никогда в жизни ничто не казалось тебе настолько правильным.
Ты не можешь поверить, как сильно любишь её после всех тех лет, что провёл, совершенно не замечая её красоты, её преданности, её огня. С другой стороны, тебе никогда не разрешалось любить её так, как ты наконец себе позволил… ты не мог так на неё смотреть, пока она принадлежала твоему лучшему другу. Но к этому моменту ты уже решил, что у него нет на неё никаких прав — раз уж он пропадает по ночам с женщинами, которых цепляет в пабах после работы. Как ты можешь чувствовать себя виноватым, если это он оставляет её одну ждать дома?
Она шевелится у тебя в руках с улыбкой на лице, и ты надеешься, что ей снишься ты, потому что не выносишь мысли, что она всё ещё счастлива с ним. Медленно её ресницы вздрагивают, глаза открываются, и ты задерживаешь дыхание, ожидая, когда она поймёт, в чьих объятиях лежит.
Её улыбка остаётся, но медленно тает, когда подступает паника. Ты слышишь, как гудят её мысли: который час, вернулся ли он, не в этот ли раз нас поймают…
Тебе хочется, чтобы она его бросила. Он её не заслуживает, не любит всецело и безусловно, не знает её так, как ты. И ещё ты знаешь, что с тобой ей было бы хорошо; она была бы счастлива… ей не пришлось бы заводить роман у тебя за спиной, потому что ты мог бы дать ей всю любовь, которая ей когда-либо понадобится. Тебе бы хотелось, чтобы она это увидела.
Твоё будущее теперь полно ею. В каждом сне, в каждой фантазии она — твоя любовница, твоя жена, твоя соблазнительница, мать твоих детей. Никто другой не подойдёт; она — единственная женщина, которую ты когда-либо будешь любить, единственная, с кем ты можешь провести оставшиеся дни. Больше всего на свете ты хочешь видеть на её пальце своё кольцо, а не чьё-то ещё.
Ваши взгляды встречаются, и она этого не знает, но это и есть всё, весь твой мир, — прямо здесь, уютно устроившийся между вашими тёплыми телами.
— Мне пора, — шепчет она, хотя подслушать некому. — Если он придёт домой, а меня нет —
— Ты же знаешь, до рассвета он не вернётся, — говоришь ты. — Не после субботнего вечера в пабе.
— Гарри… пожалуйста…
— Почему ты к нему всё время возвращаешься? — спрашиваешь ты впервые. Раньше ты не осмеливался, но каждый раз, когда она от тебя уходит, держать язык за зубами становится всё труднее.
Она напрягается, и руки её застывают, словно собираясь оттолкнуть тебя; ты не выносишь ощущения, что она отстраняется.
— Я дала обещание — я дала клятву — быть с ним и в горе, и в радости.
Помимо своей воли ты чувствуешь, как у тебя в животе вспыхивает гнев от одного лишь намёка на то, что она всё ещё его любит.
— Он уже давно не чтит своих клятв, Гермиона. Он давно не чтит тебя, не дорожит тобой и… и не любит тебя, — говоришь ты, и недосказанная мысль звенит у тебя в ушах. Не так, как люблю тебя я. Почему ты посвящаешь себя ему, а не мне?
Ты видишь, что она читает твои мысли, глядя тебе в глаза, и в эту минуту ненавидишь её за это — за то, что она точно знает, что ты чувствуешь, и ничего не делает; за то, что она не любит тебя так, как ты любишь её.
— Я дала обещание, Гарри, — мягко говорит она. — Я знаю, он совершал ошибки, но разве он не заслуживает того же, что и любой другой?
— Нет! — кричишь ты, и слова вырываются у тебя из горла с силой гнева — и боли. — Может быть, в самом начале он и заслуживал твоей преданности, но теперь — нет. Любовь нужно заслужить.
— Иногда поступать правильно важнее, чем любить, — тихо говорит она. — Ты сам мне это сказал, помнишь? Перед последней битвой, когда Джинни похитили, и я думала, что ты бросишься за ней… а ты сказал мне, что не пойдёшь. Сказал, что убить его важнее любви.
Тебе хочется вернуться в прошлое и забрать эти слова обратно, чтобы она никогда не смогла обратить их против тебя.
— Я тогда не знал, что такое любовь, — говоришь ты. — Я не любил её, Гермиона, но если бы это была ты… я бы отдал Волдеморту весь мир, лишь бы ты была в безопасности и счастлива.
— В безопасности и счастлива, — повторяет она, — но не обязательно с тобой. Ты никогда не был эгоистом, Гарри.
Её слова жалят.
— Я не могу поверить, что ты счастлива с ним, — горько говоришь ты, — но, может быть, это лишь попытка выдать желаемое за действительное. Может, я слишком много на себя беру, потому что не могу представить, что буду счастлив без тебя… а ты ведь не чувствуешь того же, верно?
Ты видишь муку в её глазах, и её боль ранит тебя, хотя при этом ты немного ненавидишь её за нерешительность.
— Было время, когда ты захотел бы защитить и его, — говорит она. — Что изменилось?
— Он причинил тебе боль, — честно говоришь ты. — Я мог бы простить ему что угодно, кроме этого.
Она едва заметно смягчается.
— Гарри, я люблю тебя так, как никогда не любила его. Но я ведь любила его. Ты правда хочешь, чтобы я его ранила?
Гнев снова вскипает, и в кои-то веки, осознаёшь ты, тебе ясно то, чего не понимает она. Это не торжество — это пустота. Тебе всё происходящее нравится ничуть не больше, чем ей.
— Тебе придётся сделать кому-то больно, — тихо говоришь ты. — Да, ты можешь сделать ему больно, если уйдёшь от него, но я тоже тебя люблю. Встречаться украдкой, пока твоего мужа нет дома, — этого мало; этого никогда не было достаточно. Я хочу быть твоим мужем, я хочу создать с тобой семью, я хочу провести с тобой последний миг своей жизни и каждый миг до него. Я не могу вырвать тебя из своего сердца, Гермиона; никогда не смогу. Разве ты не видишь? Каждый раз, когда ты от меня уходишь, я умираю понемногу.
Ты отпускаешь её и переворачиваешься на спину, понимая, что цепляться за неё не поможет тебе её удержать.
— Тебе придётся выбрать, чьё сердце разбить, Гермиона… если ты решишь остаться с ним, это будет моё.
Теперь она плачет, и тебе хочется её утешить, но больше делать нечего. Ты выложил всё, и теперь она должна сделать свой выбор.
Рядом с тобой она глубоко, судорожно вдыхает.
— А откуда ты знаешь, что и ты не разлюбишь меня, как он?
— Рон был мальчишкой, когда ты вышла за него, — горько говоришь ты. — Он и сейчас мальчишка. У него никогда не было шанса узнать, что такое любовь. А я и сам совершал ошибки с другими женщинами; я думал, что люблю их, но в конце концов всегда сравнивал их с тобой, и они никогда не дотягивали. Теперь я знаю, что хочу именно тебя, что всегда хотел только тебя. Разве ты не понимаешь?
Она издаёт один-единственный всхлип и снова оказывается в твоих объятиях.
— Да. Да, я ведь делала ровно то же самое.
Ты упиваешься её кожей, пока её слёзы катятся по твоей груди, и чувствуешь в ней перемену — сердце её разомкнулось. Теперь она вся с тобой, до последнего уголка своих мыслей и чувств, и ты понимаешь, что именно этого и хотел всегда. Не привычных внешних примет любви… только знать, что она наконец вернула тебе себя после того, как ты столько месяцев назад принёс себя в жертву у её ног.
— Кажется, теперь всё так просто, — шепчет она. — И я чувствую такую вину, потому что простым это быть не должно. Всё должно быть сложно и тяжело… я ведь хотя бы этим ему обязана, правда?
По-твоему, она ему ничего не должна, но говорить этого ты не станешь.
— Если мы любим друг друга, а ты его не любишь, значит, всё просто. Вывод может быть только один, и если ты пытаешься его игнорировать, страдаем мы все, в том числе и он. Это просто, и свой шанс он уже получил.
Она кивает и целует тебя, и в этом поцелуе больше правды, чем во всех, что были у вас прежде. В остальных хотя бы один из вас сопротивлялся, даже уступая. Впервые она не пытается тебя не любить, и это очищает твою душу, унося с собой всю ярость и боль. Теперь всё просто, и в этой простоте — прекрасный покой.
— Мне всё равно надо идти, — говорит она. — Я не хочу, чтобы он узнал о моей измене так же, как я узнала о его неверности.
Сейчас ты не против её отпустить. Ты не чувствуешь привычного беспокойства, пока она одевается и собирает вещи. Ты не отчаиваешься, когда она целует тебя на прощание и аппарирует прочь. На этот раз ты знаешь, что она вернётся, — и этого достаточно.
Конец
От автора: Пока никто не спросил — да, это всё. Никаких эпилогов. Все вы знаете, что Гермиона очень скоро снова окажется в кровати Гарри, и вам ужасно обидно, что не увидите постельной сцены воссоединения вдобавок к постельным сценам посреди романа. :P