Там, где вода помнит

Лондон, лето 2008 года

Дождь над Темзой был мелким, холодным и до обидного обыкновенным — именно такой дождь, под которым Лондон особенно убедительно притворялся, будто в его старых портовых складах никогда не торговали проклятыми зеркалами, засушенными сердцами морских змей и часами, отнимавшими у владельца по году жизни за каждую переведённую стрелку.

Гермиона стояла за штабелем ящиков, пахнущих мокрым деревом и пряностями, и смотрела, как Гарри беззвучно отсчитывает последние секунды. Два пальца. Один.

Она ещё раньше заметила отблеск сигнальной руны под рукавом контрабандиста и пригнулась прежде, чем Гарри взмахнул палочкой. Красная вспышка прошла там, где мгновение назад находилась её голова, ударилась в балку и осыпалась искрами. Заклятие Гарри пролетело над ней и выбило палочку из руки высокого волшебника у двери.

— Иногда мне кажется, что ты нарочно не предупреждаешь, — сказала Гермиона, поднимаясь.

— Ты всё равно пригибаешься раньше.

Гарри уже перевёл внимание к следующему противнику, однако левое плечо по-прежнему держал чуть впереди, заслоняя её от центрального прохода. Даже спорить он умудрялся, не выходя из боя.

— Это не оправдание.

— Зато наблюдение.

В другом конце склада авроры уже вырывались из-под маскировочных чар. Над рядами столов взметнулись верёвки, послышались команды, звон разбитого стекла и негодующий вопль человека, которому досталась особенно инициативная пара наручников. Гермиона шагнула к центральному помосту. Её задачей были не люди, а расставленная на зелёном сукне коллекция: вещи, способные пережить владельцев, следователей и, при неудачном обращении, значительную часть восточного Лондона.

Они с Гарри двигались вдоль столов, как когда-то по коридорам школы, только теперь не наступали друг другу на пятки и не спорили посреди боя о том, кто забыл прочитать нужную главу. Гермиона коротко указывала: бронзовый ларец — не касаться кожи; синяя бутыль — противоударные чары; костяная фигурка — не смотреть в глаза. Гарри отводил удары, связывал бегущих и каким-то образом успевал оказываться именно там, куда она собиралась шагнуть.

С полки сорвался узкий футляр. Гарри поймал его у самого пола.

— Осторожно! — выдохнула она.

— Уже.

Конечно, уже. Гермиона подавила желание сообщить, что его самодовольство когда-нибудь станет предметом отдельного служебного расследования. Для этого требовалось сначала признать, насколько успокаивающе действовало на неё его присутствие в двух шагах справа.

Она сама внесла своё имя в список участников рейда, увидев в графе старшего аврора «Г. Поттер». Исключительно потому, что знала его боевые привычки. Исключительно ради эффективности. У её подразделения имелось трое других специалистов, каждый вполне мог отличить проклятие от чайника, но ни один не умел поймать футляр за секунду до того, как Гермиона замечала его падение.

У помоста оставался один человек — седой контрабандист с лицом, изборождённым солёными ветрами. Он опрокинул стол, отсекая их россыпью шипящих амулетов, и выхватил из шкатулки круглый серебряный предмет.

Гермиона увидела перламутровый циферблат, стрелку из чёрного коралла и побелевшие пальцы, стиснувшие корпус.

— Не активируйте его!

Контрабандист улыбнулся. Большой палец лёг в выемку посередине, и Приливный компас раскрылся, точно глаз.

Вода хлынула не сверху и не снизу. Она возникла сразу повсюду — тонким вертикальным морем, рассёкшим склад от стропил до каменного пола. Гермиона ударила по артефакту расплетающим контрзаклятием одновременно с Гарри. Два луча, золотой и белый, встретились на серебряном ободе. Вместо того чтобы погасить друг друга, они сплелись.

Компас издал низкий звук, похожий на гудение раковины.

Гермиона успела понять ошибку: их магия слишком хорошо помнила совместную работу. Сотни щитов, дуэлей, спасательных чар — почти семнадцать лет, за которые её заклинание научилось оставлять место для его заклинания, а его — подхватывать её незаконченный узор. Контрчары замкнули цепь на двоих.

Пол исчез. Гермиона не падала — ещё не падала, — однако рука Гарри нашла её руку и стиснула так сильно, словно единственной надёжной вещью в переворачивающемся мире были её пальцы.

Потом склад захлопнулся, как книга.

---

Она упала на колени в тёплую воду.

Соль обожгла губы. Над лагуной висел серебряный туман, а дальше, за дугой чёрного берега, белели папоротники, светящиеся изнутри. Воздух был густым от запаха моря, нагретого камня и незнакомых цветов. Ни склада, ни дождя, ни руки Гарри.

— Гарри!

— Здесь.

Голос донёсся сквозь туман хриплым, но ровным. Только услышав его, Гермиона поняла, что уже успела вообразить несколько вариантов, в которых ответ не прозвучит. Она решительно отложила их разбор на никогда и повернулась к нему.

Он поднялся по другую сторону лагуны, футах в тридцати от неё. Очки сидели криво, мантия прилипла к плечам, но палочка уже была нацелена в воду между ними.

У ног Гермионы блеснул раскрытый корпус Компаса. Она наклонилась, и в тот же миг из его середины выпала серебряная сердцевина — тонкая спираль, похожая на свёрнутую волну. Та не успела коснуться дна.

Лагуна вздыбилась.

Из воды поднялась длинная рука с перепонками между прозрачными пальцами. Она схватила сердцевину. За рукой на мгновение обозначились плечи, голова без лица, корона из водорослей — и всё существо рассыпалось в поток, уходящий к зарослям в глубине острова.

Гарри выкрикнул:

— Протего!

Щит возник вокруг Гермионы прозрачной сферой. Она ожидала привычной упругой поверхности, но сияние сгустилось, стянулось и сомкнулось над головой. Вода внутри кокона качнулась у её колен. Воздуха сразу стало заметно меньше.

— Гарри, сними его.

Он ударил по собственной защите отменяющим заклятием. Свет лишь затвердел.

— Я пытаюсь.

Он сжал челюсти: каждая неудача заставляла его вкладывать в следующее заклятие больше силы, хотя именно силы здесь, похоже, и не требовалось. Щит питался его решимостью, как огонь — кислородом.

— Попробуй не пытаться так самоотверженно.

Он не расслышал или благоразумно сделал вид. Вокруг сферы уже ползли новые нити магии, уплотняя стенки всякий раз, когда Гарри направлял на них палочку. Гермиона прижала ладонь к поверхности. Щит был безупречен как средство не выпустить ничего наружу — и чудовищен как средство её спасти.

Она нащупала в плетении место, где защитное намерение подменило структуру заклятия, ввела туда тонкий импульс «Фините» и резко развернула его. Кокон лопнул. Вода плеснула во все стороны, а Гермиона выпрямилась, мокрая, злая и совершенно способная дышать.

Гарри пересёк лагуну тремя широкими шагами.

— Ты цела?

Он протянул руку к её локтю, но остановил себя прежде, чем коснулся. Гермиона заметила это запоздалое разрешение на выбор и почти смягчилась. Почти — потому что вода всё ещё стекала с её волос за воротник, а воздух внутри его заботы закончился бы гораздо раньше терпения.

— Здесь мне по щиколотку.

— Я видел, как эта штука потянулась к тебе.

Он резко указал на воду, и Гермиона услышала под деловым тоном ещё не ушедший испуг. Именно он, а не глубина лагуны, создал этот щит.

— И решил заключить меня в непроницаемый пузырь.

— Обычно он непроницаем снаружи.

— Потрясающее различие, когда находишься внутри.

Гарри открыл рот, вероятно, для одного из тех объяснений, в которых намерение спасти должно было искупить способ спасения. Затем передумал. Взгляд его скользнул по лопнувшим краям щита, задержался на её стиснутых пальцах.

Он провёл ладонью по мокрым волосам и посмотрел в сторону, куда исчез страж. Лицо у него было спокойным, но Гермиона слишком хорошо знала напряжённую линию его рта.

— Не решай за меня, что для меня безопаснее, — сказала она уже тише. — Сначала оцени угрозу. Потом спасай.

— В таком порядке?

На этот раз Гарри смотрел прямо на неё. Ни улыбки, ни попытки обратить требование в шутку — только внимательное усилие запомнить.

— Именно.

— Хорошо.

Он произнёс это без насмешки, и её раздражение потеряло удобную опору.

Корпус Компаса оказался пустым, хотя не повреждённым. Гермиона завернула его в платок и убрала во внутренний карман. Затем они занялись очевидным. Аппарация закончилась ощущением, будто мир толкнул её обратно обеими ладонями. Аварийный портключ нагрелся и остался обыкновенной латунной пуговицей. Серебряный олень Гарри проскакал над водой, достиг тумана и вернулся, растаяв у берега; её сигнальная искра поднялась до верхушек деревьев и сложилась в аккуратный вопросительный знак.

— Очень в твоём стиле, — заметил Гарри.

— Я такого не закладывала.

— Значит, остров уже знакомится.

Они нашли руины на возвышении: полукруг базальтовых плит, наполовину задушенных корнями. Камень под ладонью оказался тёплым, словно весь остров держал под поверхностью медленное сердце. На центральной плите проступала карта. Лагуна была обозначена раскрытой раковиной, водопад в центре — спиралью, а между ними тянулись три линии троп.

По названиям древних течений Гермиона определила, что складка висит над одним из узлов Северной Атлантики, хотя обычные координаты здесь вряд ли имели смысл. Верхняя дуга надписи называла это место Островом Несказанных Вод, а стёртые строки ниже — нейтральным берегом для тех, чьи высказанные цели могли расходиться с намерениями. Мыслей остров не извлекал; он позволял несовпадению проявиться лишь в чарах, касавшихся его воды и рун. Создатели Компаса, по-видимому, не слишком доверяли искусству переговорщиков скрывать главное за правильными словами.

Гермиона расчистила надпись чарами и опустилась на корточки.

— Диалект старше классической рунической системы, но основа та же. «Ключ-мост возвращает дорогу туда, где был пробуждён. Обод называет берег, сердце…» — Она коснулась стёртого знака. — «Сердце несёт прилив».

Последние слова отозвались в камне едва слышной вибрацией. Гермиона отдёрнула пальцы и дождалась, пока золотая пыль в насечках снова уляжется. Гарри присел рядом, достаточно близко, чтобы его плечо заслонило часть ветра, но не коснулось её.

— То есть водяной приятель унёс половину нашего билета домой.

— Сердцевину. И, судя по карте, унёс её к Сердцу воды.

Гарри указал на ряд меньших символов вдоль края.

— А это?

Его палец завис над тремя одинаковыми спиралями. Гермиона узнала числовой знак сразу и именно поэтому позволила себе ещё несколько секунд изучать грамматическое окончание. Иногда точность была научной добросовестностью. Иногда — отсрочкой.

Гермиона прочла один раз. Потом второй — в надежде, что древний резчик передумает.

— Остров существует вне обычного хода времени. Одна здешняя ночь равна нескольким минутам на складе.

— Это хорошая часть.

Гарри выпрямился, но Гермиона не убрала пальцы от рун: оставшаяся строка холодила сильнее воды в сапогах.

— На рассвете он снова уйдёт в пространственную складку.

— А это плохая.

— На тридцать три года.

Ветер прошёл по руинам, заставив белые папоротники склониться разом. Тридцать три года снаружи были не красивой мерой из древней легенды, а чужими жизнями, прожитыми без них. Гермиона представила постаревших друзей, закрытые дела, собственное имя на памятной доске Министерства — и немедленно сосредоточилась на карте.

Гарри помолчал.

— Могло быть хуже.

— Каким образом?

— Рон не успеет продать мою метлу до нашего возвращения.

Смех вырвался у неё прежде, чем она успела счесть его неуместным. Напряжение не исчезло, но перестало давить на грудь. Гарри поднялся и протянул ей руку. На этот раз он ждал, не хватая.

Гермиона вложила пальцы в его ладонь и позволила помочь себе встать.

---

Короткая тропа уходила через затопленные мангры. Длинная огибала их по каменному гребню и, если верить карте, прибавляла не меньше двух часов.

— Страж движется по воде, — сказала Гермиона. — На гребне у него будет меньше возможностей устроить засаду.

Она провела ногтем вдоль длинной линии на карте. Гарри следил не за её пальцем, а за манграми: туман там шевелился между корнями, будто кто-то медленно дышал. Его осторожность была разумной. Гермиону раздражало лишь то, что разумность в очередной раз выбрала не её маршрут.

— Если карта не врёт. На коротком пути мы хотя бы видим, куда ушёл след.

— Мы также видим корни, туман и воду глубиной неизвестно сколько футов.

Гарри ткнул палочкой в ближайшую лужу. Световой зонд погрузился на четыре дюйма.

— Ужасающе.

Он поднял на неё глаза, и на дне их зелени мелькнула нарочитая невинность. Гермиона слишком долго знала Гарри, чтобы оставить её безнаказанной.

— В лагуне тебе хватило и четырёх, чтобы попытаться сохранить меня для потомков.

Он поморщился.

В итоге они выбрали среднюю тропу — на словах. Гермиона наложила на карту навигационные чары, Гарри добавил к ним импульс поиска сердцевины, и серебряная нить побежала между деревьями. Через десять минут они вышли к мангру с раздвоенным стволом. На нижней ветке рос гриб, похожий на лиловое ухо.

Ещё через десять минут тот же гриб встретил их с прежним выражением терпеливого любопытства.

— Мы свернули не там, — сказал Гарри.

— Нить не сворачивала.

Она показала ему светящийся след: ни разрыва, ни дрожания, ни признака внешнего вмешательства. Гарри наклонился, внимательно осмотрел землю и постучал костяшкой по стволу, словно дерево могло сознаться под давлением аврорского авторитета.

На третьем круге Гарри поцарапал на коре стрелку. На четвёртом рядом со стрелкой появилась светящаяся руна, которую Гермиона оставила на противоположной стороне дерева.

— Пространственная петля, — заключила она.

— Рад, что у этого есть научное название. Я собирался назвать её «проклятый куст».

Они разорвали навигационные чары и попробовали по отдельности. Компасное заклятие Гермионы указывало на гребень. Поисковый импульс Гарри тянул прямо через воду. Стоило соединить их, как серебряная нить любезно приводила к лиловому уху.

Гермиона присела у кромки, стараясь не касаться воды. Поверхность была слишком гладкой для ветра, слишком тёмной для мелководья. В отражении за её плечом кто-то стоял.

Рон выглядел почти настоящим — рыжие волосы, знакомая складка между бровями, руки в карманах. И всё же улыбка была чрезмерно кривой, голос — выверенно жестоким, каким настоящий Рон не бывал даже в худшие их ссоры.

— Удобно, правда? — спросил морок. — Сначала два года объясняла, что дело не в другом человеке. Теперь даже остров нашёлся.

Гермиона вскочила и послала в отражение режущее заклятие. Вода разошлась, но каждое её кольцо подняло нового Рона. Один сидел на корне. Другой опирался на ствол. Третий заговорил голосом, составленным из её собственной вины:

— Ты ведь уже тогда…

— Нет, — сказала Гермиона.

Заклятие в её руке погасло. Мороки расплылись по воде, словно им стало скучно.

Гарри стоял в нескольких шагах и смотрел на пустое место у тропы. Для неё там не было ничего, только белые папоротники. Но его пальцы побелели на рукояти палочки.

— Гарри.

Он моргнул.

— Ты тоже кого-то видишь?

— Уже нет.

Он разжал пальцы на палочке не сразу. По тому, как медленно вернулась кровь в побелевшие костяшки, Гермиона поняла: его морок успел выбрать точное место для удара.

— Это не они, — сказала Гермиона. — Что бы ты ни видел. Отражение берёт страх и делает из него дешёвого обвинителя. Настоящие люди сложнее.

— У моего был отвратительный дар к драматическим паузам.

— Значит, определённо подделка.

Плечи Гарри чуть опустились. Не расслабились — до этого было далеко, — но перестали выглядеть так, будто он один держит на них весь мангровый свод. Гермиона отвела взгляд первой. Чужое молчание следовало уважать, даже если собственное любопытство уже составляло перечень вопросов.

Он коротко улыбнулся, и она не спросила, чьё лицо носила его вина. Он не спросил про её видение. Остров мог вытянуть личный страх на поверхность воды, но не мог отдать его другому без разрешения. У Гермионы от этой мысли впервые стало немного легче.

Они вернулись к раздвоенному мангру. Серебряная нить лежала на земле без движения.

— Мы согласились на средний путь, — сказала она, — но я всё это время пыталась вытянуть чары к гребню.

— А я — срезать к следу.

Вот и весь их компромисс: два человека безупречно произнесли «мы», продолжая колдовать каждый своё «я». Гермиона почувствовала раздражение, но теперь оно было направлено поровну. Она не уступила ему ничуть больше, чем он ей.

— Формулировка была общей. Намерения — нет.

Гарри прислонился плечом к стволу.

— Тогда решаем честно. Ты ведёшь по гребню. Я задаю темп, чтобы мы не потеряли лишние два часа.

— И отвечаешь за непосредственные угрозы. Но не закрываешь меня щитом без предупреждения.

— Если на тебя летит заклятие, письменного запроса не будет.

— Устного достаточно.

Гарри встретил её взгляд и медленно кивнул. Не отшутился, не добавил обычного «если успею». Для любого другого — пустяк; от Гарри — почти подпись под договором.

— А ты меняешь маршрут, если я говорю, что он опасен, даже если твои расчёты прекрасны.

— Я приму твоё право изменить решение. Если ты примешь моё.

— Принимаю.

Гермиона повторила:

— Принимаю.

Слово оказалось труднее, чем должно было. Оно требовало не согласиться с его правотой, а признать, что его оценка могла иметь вес рядом с её собственной — и что право вмешаться принадлежало им обоим. В тишине между корнями разница между первым и вторым «принимаю» прозвучала отчётливее любого заклятия.

Они снова соединили чары. Нить дрогнула, но теперь не легла ни на одну из прежних троп. Она проложила третий путь: поднялась по корням, пересекла узкую каменную перемычку и вывела их к сухому склону между водой и гребнем. Лиловый гриб остался позади.

За пределами петли шагалось легче. Гарри держал быстрый, но не изнурительный темп; дважды предупреждал о зыбкой почве и один раз без комментариев принял её более безопасный обход. Когда над водой мелькнула прозрачная рука стража, Гермиона подняла щит, а Гарри ударил поверх её плеча. Ни одно заклятие не исказилось.

Она поймала себя на желании сказать ему правду — не всю, хотя бы её крошечную, безопасную часть.

— Сегодня утром, когда я увидела твоё имя в списке…

Гарри повернул голову.

Дальше лежало одно простое предложение: я поехала, потому что это был ты. Оно уже поднялось к горлу, живое и необратимое.

— …я решила лично проверить состав группы, — закончила Гермиона.

— Разумеется.

Он произнёс это мягко. Слишком мягко. И посмотрел вперёд, оставив ей достоинство и мучительное знание, что паузу он заметил.

---

Ливень начался одним ударом.

С неба обрушилась сплошная стена воды, серебряная от вспышек в облаках. Капли шипели на палочках, путали направляющие чары и за считаные секунды превратили склон в поток. Гарри первым заметил тёмную щель в базальте. Они вбежали внутрь как раз тогда, когда за спиной сомкнулся дождь.

Пещера оказалась небольшой и неожиданно тёплой. В её глубине камень светился тусклыми янтарными прожилками, а воздух пах железом и морской солью. Здесь обычные чары слушались безупречно. Гермиона проверила своды, вход и фон магии, затем развела над камнем голубой огонь. Гарри снял мантию и выжал полу так буднично, словно они остановились не на исчезающем острове, а попали под дождь по дороге в «Дырявый котёл».

— Отвернись, — сказала она.

Он послушался с такой поспешностью, что это было почти оскорбительно.

Гермиона сняла промокшую рубашку, высушила её и снова надела. Когда они поменялись, она старательно рассматривала дальнюю стену. На стене не было ничего, кроме трещины. Трещина получила исчерпывающее внимание.

— Готово, — сказал Гарри.

Она обернулась. Его волосы после сушащих чар торчали в семи направлениях вместо обычных пяти.

— Очень солидно для старшего аврора.

— Я создаю у противника ложное ощущение превосходства.

— Безотказная тактика.

Они сели у огня. Некоторое время говорили о страже, рунах и вероятной геометрии святилища. Потом профессиональные темы закончились, а дождь не прекратился. Грохот снаружи заполнил паузу, в которой Гермиона слишком ясно чувствовала рядом тепло его плеча.

Гарри достал из кармана плитку аварийного шоколада, разломил и отдал ей большую половину.

Он сделал это не глядя, по старой привычке делить с ней всё съедобное чуть менее чем поровну. Гермиона взяла шоколад, стараясь не придавать значения тому, что Гарри всё ещё помнил: крайние квадратики она любила больше средних.

— После того как Джинни переехала, я полгода ел стоя у кухонной стойки, — сказал он.

Гермиона посмотрела на него.

Гарри изучал свою половину плитки с преувеличенным вниманием. Признание было брошено между ними так же буднично, как обёртка, однако Гермиона слышала усилие, с которым он не забирал его обратно.

— Это признание связано с шоколадом?

— С ожиданием. Если сесть за стол, приходится признать, что ужин на одного.

Он пожал плечом, но движение вышло слишком осторожным. Гермиона представила его кухню: одинокую тарелку у раковины, невыдвинутый стул, свет над стойкой. Ей захотелось сказать, что он мог позвать её. Она промолчала, потому что тогда пришлось бы объяснить, как часто сама ждала такого приглашения.

Он сказал это ровно, без жалобы. Их с Джинни расставание не было тайной: полтора года назад они наконец перестали пытаться соединить две жизни, каждая из которых требовала слишком много воздуха. В их истории не было измены или красивой катастрофы. Только честное понимание, пришедшее позже, чем хотелось бы, и боль двух людей, которые значили друг для друга достаточно, чтобы не продолжать из привычки.

— Я после Рона ещё месяцев восемь покупала хлопья с патокой, — призналась Гермиона. — Те ужасные, от которых слипаются зубы.

— Ты их ненавидишь.

Он сказал это без колебаний. Разумеется, Гарри знал, какие хлопья она ненавидит. Эта ничтожная осведомлённость почему-то заставила её крепче стиснуть шоколад; тот начал таять в пальцах.

— Совершенно. Обнаруживала коробку в шкафу, возмущалась собственной глупостью, выбрасывала. А через неделю покупала новую.

Она провела большим пальцем по размякшему краю шоколада. Теперь это казалось почти смешным, но тогда каждая новая коробка на мгновение возвращала кухне прежний порядок: Рон ещё мог войти, пожаловаться, что хлопьев осталось мало, и поставить пустую миску в раковину вместо посудомоечной машины.

— Это очень последовательное горе.

В голосе Гарри не было насмешки. Уголок его рта дрогнул, но взгляд остался спокойным и понимающим; Гермионе показалось, что он увидел не нелепую привычку, а тот способ, которым человек продолжает накрывать на двоих, уже зная, что второй не придёт.

— Я всегда была последовательна.

Она улыбнулась. С Роном они расстались два года назад — тяжело, но без предательства. Их нежность пережила роман, а совместная жизнь не пережила различий, которые прежде казались временными. Иногда любовь означала остаться семьёй в другом смысле. Иногда — перестать требовать друг от друга того, чего ни один не мог дать без злости.

Гарри доел шоколад.

— Мы оба довольно долго держались.

Гермиона сложила серебристую обёртку в маленький аккуратный квадрат. Разговор становился опаснее именно потому, что никто из них не искал виноватого.

— Мы оба не любим признавать, что старание не гарантирует результат.

— Ты не любишь. Я просто очень упрямый.

Теперь Гарри всё-таки посмотрел на неё, и знакомая сухая искра в его глазах сняла с признания лишнюю торжественность.

— Благодарю за важное уточнение.

Молния осветила вход, и Гермиона заметила кровь на его рубашке у плеча.

— Ты ранен.

— Царапина.

— Сними рубашку.

Гарри приподнял бровь.

— Грейнджер, обычно ты хотя бы покупаешь человеку ужин.

— На втором курсе я видела, чем закончилась попытка Локхарта вылечить твою руку. Не льсти себе.

Он расстегнул рубашку и спустил её с плеча. Порез действительно был неглубоким — вероятно, задел корень в манграх, — но в него попала чёрная песчинка. Гермиона придвинулась, очистила рану и положила пальцы на тёплую кожу, направляя лечебное заклятие.

Он стал очень неподвижным.

Гермиона следила за тем, как края пореза сходятся под золотистым светом, однако замечала и другое: линию ключицы, старый тонкий шрам, дыхание, которое Гарри старательно удерживал ровным. В тесной пещере некуда было отступить, не превратив движение в заявление.

— Готово, — сказала она, но ладонь не убрала.

Гарри поднял руку. Медленно, оставляя ей достаточно времени, чтобы отвернуться. Его пальцы коснулись её щеки, убрали влажную прядь за ухо.

Никакого заклятия не возникло. Камень под ними не вспыхнул, вода не прошептала ответа. Были только его большой палец у её скулы, запах озона и взгляд, знакомый ей почти семнадцать лет: так Гарри смотрел, когда боялся надеяться.

Гермиона подалась вперёд.

Расстояние между ними сократилось до одного вдоха.

Именно тогда она остановилась.

Это потребовало больше сил, чем разрушить его щит. Она прижала ладонь к его груди и почувствовала частый, твёрдый стук сердца.

— Я не стану выяснять это там, где остров может отвечать за нас.

Боль на его лице была бы легче перенести, если бы превратилась в обиду. Но Гарри лишь замер, затем сразу убрал руку.

— Хорошо.

— Я не говорю…

— Я знаю, чего ты не говоришь. — Он застегнул рубашку. — Точнее, не знаю. Поэтому не буду решать за тебя.

В его голосе мелькнуло слабое эхо их спора у лагуны. Тёплый юмор не отменил серьёзности, но дал ей возможность дышать.

Гермиона села рядом, не касаясь его. Между ними оставалось всего несколько дюймов — граница, выбранная ею и потому невыносимо ощутимая.

Когда дождь ослаб, Гарри поднялся первым. Он подал ей мантию, а не руку.

Она взяла мантию и сама шагнула вслед за ним в ночь.

---

Водопад падал с парящей скалы.

Над круглой чашей не было ни утёса, ни горы — только огромная плита базальта, висевшая в темноте, и вода, изливавшаяся с её края ровным серебряным полотном. За завесой мерцали руны, похожие на созвездия. Белые папоротники окружали чашу, а туман стлался над чёрным камнем так низко, будто не решался приблизиться.

Сердцевина Компаса парила в середине водопада.

— Слишком просто, — пробормотал Гарри.

— Она находится внутри тридцатифутовой стены воды.

— Именно. Даже пьедестала с очевидным проклятием нет.

Поверхность чаши взорвалась.

Страж поднялся во весь рост, собирая тело из струй, корней и осколков базальта. Теперь у него были четыре руки, грудь, широкая как ворота, и лицо — гладкое углубление, в котором вращалась серебряная сердцевина. Каждое движение существа отзывалось в водопаде: вода выгибалась, послушная ему, как мускул.

Гарри толкнул Гермиону за ближайшую колонну и поставил щит.

— Я же сказала…

Каменный кулак врезался в защиту. Вместо того чтобы принять форму купола, щит согнулся вокруг них, прижал спинами к колонне и начал сужаться.

— Вижу! — рявкнул Гарри.

Гермиона разомкнула нижний край щита направленным контрзаклятием, выскользнула и запустила в чашу сеть сдерживающих чар. Она рассчитала двенадцать узлов: гибких, подвижных, способных затянуться вокруг конечностей стража.

Сеть превратилась в кристаллическую решётку.

Безупречная геометрия застыла поперёк площадки и заперла не стража, а их самих. Одна водяная рука прошла между прутьями, как сквозь дождь. Гарри разбил решётку взрывным заклятием за миг до удара.

Они отступили за разрушенную арку. Каменные пальцы рассекли воздух там, где только что была голова Гермионы.

— Твоя ловушка решила поймать местность, — сказал Гарри, тяжело дыша.

— Она была рассчитана на адаптацию.

— Видимо, не поверила.

Это было настолько точно, что Гермиона возненавидела его примерно на полсекунды. Её чары подчинились не расчёту, а голодному желанию доказать: план идеален, она всё предусмотрела, никакой неопределённости не осталось. Остров превратил это желание в конструкцию, неспособную уступить даже воде.

Страж двинулся к арке. Каждый его шаг поднимал волну.

Гарри выглянул, оценил расстояние и сказал:

— Я могу пройти сквозь него. Сердцевина держит форму в груди; если доберусь до неё, тело рассыплется.

— Через грудь, а не вдоль чаши?

— Под правой верхней рукой течение тоньше. Видимо, там сердцевина хуже удерживает форму.

В брызгах под базальтовым плечом и впрямь мерцал прозрачный шов.

— Чтобы до него добраться, тебе придётся отвлечь все четыре руки.

— Не отвлечь. Доверить их тебе.

— А если не рассыплется?

— Тогда ты скажешь, что предупреждала.

— Я скажу это в любом случае.

Он усмехнулся, но сразу посерьёзнел.

— Мой щит не сработает, пока я пытаюсь исключить для тебя любой риск.

— А моя ловушка не изменится, пока мне важнее доказать её безупречность, чем позволить тебе действовать.

Снаружи раздался удар. По своду поползла трещина.

Гарри повернулся к ней. В серебряном свете он казался резче, старше — не мальчиком, который всегда бросался первым, а взрослым мужчиной, давно понявшим цену этой привычки и всё равно не избавившимся от неё.

— Я прикрываю тебя не потому, что ты слабее, — сказал он. — Потому что боюсь тебя потерять.

Слова ударили тише каменного кулака и гораздо точнее.

Гермиона могла бы разобрать их на значения. Страх — не желание. Потеря — не обязательно любовь. Признание, сделанное в бою, допускает десятки толкований. Её разум уже раскладывал их по полкам, возводя знакомую броню.

Она заставила себя оставить слова такими, какими он их дал.

— Тогда доверь мне прикрыть тебя.

Гарри посмотрел ей в глаза.

— Доверяю.

— Тогда ещё раз, — потребовала Гермиона. — Я держу наклонный щит и связываю нижние руки. Ты идёшь справа и не меняешь направление, пока я не скажу.

— Если увижу угрозу, которую ты пропустила?

— Назовёшь её. Не бросишься обратно заслонять меня.

Она чеканила условия, пока они не становились не просьбой о доверии, а общим способом действовать. Гарри слушал, чуть склонив голову, как на боевом разборе, — только сейчас предметом разбора были их худшие привычки.

— А если я всё-таки поверну?

— Я прикажу продолжать.

— Громко?

— Оскорбительно громко.

Его улыбка мелькнула и исчезла.

— Принято.

План был не идеальным — достаточно хорошим. Впервые эта разница не показалась Гермионе поражением.

Они вышли из-за арки одновременно.

— Влево! — крикнула Гермиона.

Гарри побежал вдоль чаши. Страж развернулся, вскинул две руки, и водяные плети ударили сверху. Гермиона подняла щит не вокруг Гарри, а между ним и ударом. В этот раз магия не сомкнулась клеткой: растянулась прозрачным скатом, отвела воду в сторону и рассыпалась брызгами.

— Сейчас!

Гарри послал заклятие в колено стража. Базальт треснул, существо качнулось. Гермиона связала его нижние руки гибкими лентами света. Не решёткой — петлями, которые скользили, уступали движению и затягивались там, где требовалось.

Страж ударил кулаком в землю. По площадке прошла волна. Гарри прыгнул, перекатился и оказался у самой чаши.

— Справа! — предупредил он.

Гермиона повернулась прежде, чем из тумана выросла прозрачная ладонь. Её щит принял удар. Ноги проскользнули на мокром камне, плечо обожгло болью, однако она удержалась.

Гарри замер на краю воды.

Она знала этот поворот его головы. Он собирался вернуться.

— Не смей, Поттер! Внутрь!

На одно страшное мгновение их разделили вода, грохот и его привычка спасать. Потом Гарри кивнул и прыгнул.

Он не ушёл под поверхность. Вода приняла его, вытянулась вверх и втянула в полупрозрачную грудь стража. Его силуэт исказился за слоями течения. Существо взревело без голоса; руны за водопадом вспыхнули, и все четыре руки потянулись к человеку внутри.

Гермиона расширила щит.

Удержать его было невозможно, если думать только о том, что Гарри может погибнуть. Страх делал магию жёсткой. Жёсткость делала её хрупкой. Гермиона заставила себя смотреть не на угрозу, а на его выбор: он доверил ей свою спину. Её задача заключалась не в том, чтобы отменить риск, а в том, чтобы дать ему возможность выполнить свою часть.

Щит изогнулся, пропуская безопасные струи и отражая каменные осколки. Он стал легче — живым продолжением её внимания.

Внутри стража вспыхнула палочка Гарри. Серебряная сердцевина дрогнула.

Первая рука пробила внешний слой защиты. Гермиона перестроила его. Вторая рассыпала край — она сузила поле. Третья метнулась не к ней, а внутрь, к Гарри.

— Вниз! — крикнула Гермиона.

Он без колебаний пригнулся. Её заклятие прошло над его головой, рассекло водяное запястье и выбило базальтовые суставы.

Гарри ухватил сердцевину обеими руками.

Мир на секунду словно задержал дыхание.

Потом он рванул её на себя.

Страж разлетелся.

Тонны воды рухнули в чашу. Гермиона бросила щит вперёд, формируя узкий коридор, и увидела Гарри, которого поток нёс к каменному бортику.

— Прыгай вправо!

Он оттолкнулся от уходящего из-под ног осколка, даже не взглянув, куда она его посылает. Волна пронеслась мимо. Гарри упал на бок за её щитом, стиснув сердцевину.

Гермиона добралась до него, когда последние части стража уже осыпались безжизненным чёрным камнем. Он сел, мокрый, задыхающийся и до неприличия довольный.

— Сначала оцени угрозу, — сказал он. — Потом прыгай.

— Я найду способ снова запереть тебя в твоём щите.

— Вот теперь я узнаю руководителя подразделения.

Он протянул ей серебряную спираль. Вблизи та оказалась холодной и почти невесомой; внутри неё двигалась крошечная волна. Гермиона достала корпус Компаса. Обе половины отозвались друг на друга ясным звоном.

Она уже собиралась сказать, что худшее позади, когда заметила кровь.

Осколок базальта вскользь рассёк Гарри бок. Разрез был длинным, но неглубоким; кровь ярко выделялась на мокрой рубашке.

— Ляг.

— Гермиона…

— Это не обсуждение.

Он послушался. Она разрезала ткань вокруг раны, проверила, не осталось ли камня, и провела диагностическими чарами от рёбер до бедра. Ни повреждения мышц, ни внутреннего кровотечения. Боль не мешала ему шутить, а значит, не мешала и раздражать её, но Гермиона всё равно работала медленно: очистила порез, сомкнула края, восстановила кожу и дважды проверила результат.

Под её ладонью остался только гладкий розовый след. Через минуту исчез и он.

— Полностью зажило, — сказала она. — Головокружение? Тошнота? Нарушение зрения?

— Я вижу одну очень сердитую Гермиону.

— Значит, зрение в норме.

Гарри накрыл её пальцы своей ладонью. Не удержал — просто коснулся и подождал. После пещеры это осторожное ожидание оказалось почти больнее прикосновения.

Гермиона сама перевернула руку и на мгновение сжала его пальцы.

Бой должен был прояснить лишь то, что они и прежде знали: вдвоём они сильнее. Но прежняя слаженность строилась на угадывании. Он заслонял, она исправляла; он молча шёл на риск, она молча готовила путь, и каждый называл это доверием, хотя половину решений принимал за другого. Здесь Гарри сказал «доверяю» и прыгнул именно туда, куда она велела. Простое слово изменило больше, чем любая из совершенных ими сложных чар.

Это не было доказательством того, чего Гермиона боялась желать. Она по-прежнему не знала, означал ли почти-поцелуй обещание или лишь один честный миг между двумя одинокими людьми. Не знала, пожалел ли Гарри, когда она остановилась. Знала только, что он услышал «нет» там, где хотел «да», и не наказал её ни холодностью, ни геройским самопожертвованием. А потом позволил ей защитить его.

Для женщины, посвятившей жизнь доказательствам, это были раздражающе несистематические сведения. Для Гермионы — достаточно, чтобы не прятать руку первой.

За ними водопад снова падал ровно и спокойно. Страж исчез; сердцевина лежала рядом с корпусом; сквозь серебряную завесу просвечивали два рунических диска и тёмная арка. До рассвета оставалось несколько часов. Всё, что требовалось сейчас, — войти за воду и построить дорогу домой.

Гермиона поднялась первой.

— Идём. Посмотрим, что этот остров считает мостом.

Гарри встал рядом. К водяной завесе они подошли плечом к плечу.

Они прошли сквозь водопад по очереди. Снаружи его грохот занимал весь мир; внутри превратился в густой отдалённый рокот, словно сама скала удерживала воду на расстоянии вытянутой руки. Грот оказался сухим. Тёплый базальт под ногами был отполирован до матового блеска, по краям площадки серебрился мелкий водяной бисер, но ни одна лужа не пересекала кольцо рун.

Гермиона опустилась на колено и запустила диагностическую последовательность. Сначала — следы принуждающих чар. Ничего. Затем — аффективное воздействие, иллюзии, подавление воли, отражающий слой. Каскад голубых линий прошёл по площадке, замкнулся вокруг двух рунических дисков и погас, не найдя отклика.

— Здесь остров не читает намерения, — сказала она. — Вообще. Техническая сеть отделена от отражающей. Всё, что мы скажем или сделаем в круге, будет только нашим.

Гарри встретил её взгляд.

— Ты уверена?

— Я провела несколько независимых проверок.

— Я не о проверках.

Гермиона поняла, что он спрашивал, доверяет ли она результату, когда тот лишал её последнего удобного объяснения.

— Уверена, — ответила она. — Здесь за нас ничего не выберут.

— Хорошо.

Это короткое слово прозвучало так, что у неё сбилось дыхание. Гермиона тут же занялась дисками.

Первый отвечал за координату, второй — за течение времени. Надписи шли против часовой стрелки и менялись, стоило смотреть на них прямо. Гермиона удерживала левый диск чарами, правый поворачивала руками, по одному зубцу, чувствуя под пальцами глухие толчки старого механизма. Гарри тем временем поднялся к узкому жёлобу над центральным гнездом и перенаправил поток. Вода послушно отделилась от завесы, вытянулась прозрачной нитью и легла в каменную борозду.

— Координатный диск уходит назад, — сказала Гермиона. — Подними поток на ладонь.

Вода дрогнула и натянулась выше.

— Так?

— Держи. Сердцевину пока не вставляй.

Гарри уже поднял Компас над гнездом, но замер без малейшего возражения.

— Скажешь — вставлю.

Под пальцами Гермионы совпал последний зубец.

— Сейчас, — выдохнула Гермиона.

Гарри соединил серебряную сердцевину с корпусом. Половинки защёлкнулись без вспышки, почти буднично. Он вставил Компас в гнездо, и Гермиона довернула оба диска.

Руны совпали.

Арка в дальней стене наполнилась серебром. В её глубине проступили металлические стеллажи портового склада, опрокинутый ящик и часть нарисованного мелом следственного круга. Ни водопад, ни диски больше не требовали их магии: механизм работал самостоятельно, с ровным, независимым от дыхания и пульса гулом.

Гермиона выпустила служебный маяк на сигнальной нити. Маленький бронзовый шар пересёк серебряную плоскость и исчез. Нить натянулась, на её конце один за другим вспыхнули зелёные узелки: исходная координата подтверждена; воздух пригоден; пространственный след стабилен; односторонний проход безопасен. Маяк остался на складе. Гермиона оборвала связь и втянула обратно только погасшую нить.

Несколько секунд она продолжала держать её между пальцами. По ту сторону арки виднелись следы торопливой работы: меловая линия была смазана чьим-то каблуком, у опрокинутого ящика валялся лист описи, край аврорской мантии исчезал за стеллажом. Обыкновенные, почти нелепые подробности доказывали больше любого величественного знамения: склад существовал, время там шло, люди продолжали выполнять свою работу и ждали их возвращения. Гермиона столько часов стремилась именно к этой уверенности, что ожидала почувствовать облегчение как физическую силу. Оно пришло иначе — слабостью в коленях и мелкой дрожью в пальцах. Гарри не поторопил её и не забрал нить. Просто остался рядом, пока она не разжала руку сама.

Компас выскользнул из гнезда ей в руки. Арка не дрогнула.

— Отпусти диски, — сказал Гарри.

— Уже отпустила.

Он взглянул на её опущенную палочку, затем на водяную нить, продолжавшую течь без его чар.

— Значит, она действительно держится сама.

— И больше ничего от нас не требует.

Она перечитала проявившуюся над дисками строку дважды, затем перевела для Гарри:

— Портал останется открытым, пока мы оба не пройдём. На рассвете он сам вернёт любого, кто задержится. Таймера больше нет.

— Значит, всё.

Плечи Гарри едва заметно опустились. Впервые за эту ночь между ними не стояло задачи, требовавшей немедленного решения, и возникшая свобода оказалась почти осязаемой.

— Значит, мы можем уйти.

Гарри подошёл к арке достаточно близко, чтобы серебряный свет лёг на его лицо, и отступил. Не к воде — к Гермионе.

— Мы можем уйти сейчас, — произнёс он.

Вот она, свобода, которую Гермиона требовала в пещере. Не обещание, не догадка: открытый проход в семи шагах. Можно было ступить в него, вернуться к протоколам, колдомедикам и спасительной обязанности отвечать только на вопросы, для которых существовали точные формулировки.

Она посмотрела не на арку, а на водяную завесу.

— Прежде чем уйдём, я хочу показать тебе одно воспоминание.

Гарри замер.

— Ты уверена?

Гарантии не было. Именно поэтому ответ имел значение.

Она могла уйти, а в Лондоне составить безупречный отчёт, выспаться и через неделю пригласить Гарри на ужин с таким тоном, будто речь шла о совещании. Это тоже было бы выбором — разумным, отсроченным, защищённым привычными формулировками. Но Гермиона слишком хорошо знала, как легко отсрочка превращается в ещё один год осторожных пауз. Воспоминание нельзя было отредактировать после показа или смягчить сноской. Она предложила его не потому, что остров требовал откровенности, а потому, что впервые не хотела требовать доказательства прежде собственного риска.

— Да.

Они вышли к внешней кромке завесы, не покидая грота целиком. Здесь сухое кольцо заканчивалось, и мелкие брызги собирались в неглубокой обсидиановой чаше. Вода казалась обыкновенной, пока Гермиона не протянула руку: серебристая поверхность потемнела под её ладонью, будто ждала названного ключа.

— Вечер у твоей двери, — сказала она. — Через три недели после того, как вы с Джинни расстались. Ты уже жил один. Я пришла с ужином и осталась до полуночи. Я разрешаю тебе увидеть, что помню об этом я.

Гарри не прикоснулся к воде.

— Я согласен смотреть.

— После начала мне достаточно убрать руку, и отражение прекратится.

Правило прозвучало у Гермионы суше, чем она хотела. Перечислить способы остановки было легче, чем признать: страшила её не невозможность выйти из воспоминания, а то, что Гарри увидит внутри.

— Или если скажешь «довольно».

— Я знаю правила.

— Я знаю, что знаешь. Хотел, чтобы ты услышала их от меня.

Только тогда Гермиона погрузила пальцы.

Вода поднялась тонкой вертикальной плёнкой, и в ней возникла прихожая Гарри: тёплый свет, стопка неразобранной почты, его куртка на крючке. Воспоминание было тесным, неправильным по перспективе, мучительно субъективным. Гермиона видела в нём Гарри слишком отчётливо, а себя — только обрывками: руку с сумкой, тень волос на стене, пальцы, поднявшиеся к его воротнику.

Она снова чувствовала тогдашнее желание. Не магическое, не внезапное — старое, терпеливое и оттого страшное. Ей хотелось потянуть Гарри за отвороты рубашки, прижать губы к его рту и наконец узнать, каким станет его дыхание. Но рядом на тумбочке лежала фотография с недавнего семейного ужина; Джинни на ней смеялась, Рон показывал кому-то неприличный жест. Гермиона испугалась, что Гарри увидит в поцелуе утешение, а она сама — предательство всех прежних границ. Поэтому она лишь поправила ему воротник и сказала, что воротник завернулся.

В отражении не было того, чего хотел Гарри. Вода не подарила ей оправдания задним числом. Она показывала только её трусость, её нежность и её руку, отступившую на безопасное расстояние.

Гермиона вынула пальцы. Плёнка опала сразу.

Гарри молчал. На его лице было столько открытого, что она едва не начала объяснять — хронологию, этику, отсутствие намерения воспользоваться его одиночеством. Слова уже собрались в безупречную защитную конструкцию, когда он спросил:

— Ты знала, что вода не покажет мне, чего хотел тогда я?

— Да.

— И всё равно показала.

Капли стекали с её пальцев в чашу, дробя их отражения. Гермиона вытерла ладонь о брюки — резче, чем требовалось, словно могла вместе с водой стереть собственную уязвимость.

— Не превращай это в доказательство моей храбрости, Гарри. Я едва не передумала.

— Можно я покажу тебе своё?

Она сглотнула.

— Какой эпизод?

— Твоя кухня. Одиннадцать месяцев назад. После того дела с чёрными печатями.

Они оба давно были свободны. Гермиона помнила тот вечер: боль в висках, рукава Гарри, закатанные до локтей, его нелепое пение над раковиной.

— Я согласна.

— Только твою память, — добавила Гермиона. — Не ответ на мою.

— Только то, что я сам тогда не сказал.

Теперь воды коснулся он.

Гермиона увидела собственную кухню с высоты его взгляда. Увидела себя за столом: босую, сердитую, читающую доклад с конца, потому что в выводах младший сотрудник снова перепутал причинность с совпадением. Услышала своё тихое «ага», когда нашла ошибку. В памяти Гарри этот звук оказался важнее целой комнаты — внимание словно приблизилось к нему, задержалось.

Он мыл чашки, хотя она трижды сказала оставить их. Держал последнюю под струёй слишком долго и собирался произнести: «Можно я сегодня останусь?» Гермиона не услышала слов, которых не было, но поняла, к какой несказанной просьбе вёл выбранный им эпизод. Затем Гарри посмотрел на её напряжённые плечи, решил, что она устала от людей, и сказал вместо просьбы:

— Если продолжишь так хмуриться, отчёт признается сам.

Она засмеялась. Он поставил чашку сушиться и ушёл.

Гарри первым разорвал касание. Вода стала простой водой.

— Я не устала от тебя, — сказала Гермиона.

— Теперь знаю.

Он произнёс это негромко, без облегчённой улыбки. Простая фраза вместила все месяцы, в которые знание могло быть у него, если бы кто-нибудь из них решился спросить.

— Мог бы спросить.

— Мог.

Его спокойное согласие почему-то рассердило сильнее оправдания.

— И что помешало?

Гарри провёл большим пальцем по мокрому краю чаши, не касаясь самой воды.

— Я убедил себя, что вопрос станет давлением.

— Ты защитил меня от возможности ответить.

Гарри отвёл глаза к порталу. Серебряный проход оставался открытым и безопасным — наглядное опровержение самой мысли, будто отсутствие риска равнялось свободе.

— Мне казалось, я оставляю тебе выбор.

— Нет. Ты убрал сам вопрос и назвал оставшуюся пустоту выбором.

Собственный голос Гермионы отдался от каменных стен слишком резко. Она узнала в обвинении и себя: сколько раз она называла анализ ожиданием, хотя на деле просто не произносила вопрос первой.

— Ты постоянно так делаешь. Решишь, чего я хочу, подберёшь самый безопасный для меня вариант и исчезнешь из уравнения с таким видом, будто совершил благородный поступок.

— А ты постоянно оставляешь мне данные, из которых следует, что подходить нельзя.

— Потому что ждала хоть одного доказательства!

Признание вырвалось громче, чем она собиралась. Гермиона сжала мокрые пальцы в кулак, уже не способная вернуть его к аккуратной, бесстрастной формулировке.

— Какого? Заверенного Визенгамотом разрешения поцеловать тебя?

— Хотя бы вопроса.

Грохот воды проглотил конец её фразы, но Гарри услышал. Он снял очки, стёр с них капли краем рубашки и снова надел — слишком знакомое движение, чтобы за ним можно было спрятаться.

— Я принимал твою осторожность за ответ, — сказал он. — Не хотел превращать дружбу в цену, которую ты заплатишь за отказ.

— Ты правда думал, что я перестану быть твоим другом, если скажу «нет»?

— Нет. Думал, ты возьмёшь на себя ещё и мою боль. Начнёшь беречь меня от собственного отказа.

Это было обидно именно потому, что было похоже на неё.

— А если бы я сказала «да»?

— Этого варианта я себе не разрешал.

— Молчание тоже было решением за меня.

— Да.

Это «да» не отбивалось, не торговалось за снисхождение. Гермионин гнев остался без привычного противника и обнажил под собой страх.

— Утром я поменяла расписание, когда увидела твоё имя в составе группы, — сказала она. — Попросила своего заместителя провести совещание вместо меня. Я поехала, потому что это был ты.

Гарри коротко прикрыл глаза.

— Я знаю. И надеялся.

— Надеялся — и ничего не сказал?

— Если бы поблагодарил, ты спросила бы, почему для меня это важно.

— Ужасная перспектива. Разговор.

— С тобой? Смертельно опасная.

Её губы дрогнули против воли, но злость не исчезла. Просто перестала быть единственным, что помещалось между ними.

— Ты тоже изменил дежурство?

— Поменялся с Праудфутом ещё ночью. Твоё имя появилось в заявке на экспертизу раньше моего.

Третий эпизод остался между ними без воды. Никакая серебряная поверхность не подтверждала интонацию, не клеймила слова печатью истины. Гермионе приходилось верить Гарри — и тому, как дрогнули его пальцы.

— Тогда зачем ты схватил меня на складе? — спросила она. — Я не падала.

Он посмотрел на свою ладонь, будто всё ещё ощущал её руку.

— Потому что Компас начал нас утягивать. Я подумал, что могу исчезнуть один. Или ты исчезнешь одна. И мне стало до одури страшно оказаться где угодно без тебя.

У Гермионы сжалось горло.

— Остров заставил тебя понять это?

— Нет. Остров ничего во мне не создал. Он только отнял места, в которых я привык молчать.

Серебряная арка за их спинами продолжала ровно светиться. Выход ждал, безразличный к каждому сказанному слову.

Гарри шагнул ближе.

— Я люблю, как ты злишься на кривые подписи, — сказал он. — Как первым делом читаешь конец доклада и притворяешься, будто это не жульничество. Как говоришь «ага», когда задача наконец сдаётся. Как пишешь мне в два часа ночи одно слово — «жив?» — а потом уверяешь, что это служебная проверка. Мне нравится, что ты не даёшь мне быть легендой даже пять минут подряд. И я… — Он выдохнул. — Я нуждался в тебе много раз. Но сейчас я ещё и хочу тебя. Это не одно и то же.

— Ты составил список, — прошептала Гермиона.

— Нет. Список был бы по алфавиту.

Она тихо фыркнула, и Гарри сделал ещё полшага — достаточно близко, чтобы она видела каплю на оправе его очков, но не настолько, чтобы прикосновение стало неизбежным.

— Я пытаюсь наконец сказать тебе, что вижу, когда мне не нужно спасать мир, — продолжил он. — Тебя. Не твою помощь.

Гермиона могла бы разобрать каждую фразу, найти в ней след одиночества, благодарности, привычки. Могла потребовать срок наблюдения и независимую проверку. Вместо этого она позволила словам достичь того места, которое столько лет охраняла анализом.

— Я не хотела быть удобным выбором, — сказала она. — Надёжным домом после того, как другой дом перестал подходить. Я хотела тебя — не благодарного, не спасённого, не нуждающегося. Тебя, который сам попросит меня остаться.

— Тогда я прошу, — сказал Гарри. — Не навсегда и не потому, что нам некуда идти. Останься сейчас. А завтра позволь мне попросить снова.

Просьба оказалась страшнее обещания: на неё нельзя было ответить судьбой, только собой.

Гарри не коснулся её. В этом тоже был выбор: оставить ей расстояние, не превращая признание в требование немедленного ответа.

— Чего хочешь ты, Гермиона? — спросил он. — Не в другой жизни. Сейчас.

Она отпустила край чаши. Они вместе отступили от воды, пересекли границу диагностических рун и вернулись на нейтральную площадку. Никакое отражение не последовало за ними.

За спиной Гарри сиял открытый портал. Он держал руки опущенными, не приближался и не пытался прочитать ответ по её лицу. Почти семнадцать лет дружбы не исчезали от следующего слова и не оказывались длинной ошибкой: они оставались прожитой жизнью, в которой было место Рону, Джинни, войне, разлукам и возвращениям. Гермиона не обязана была превратить желание в клятву навсегда, чтобы отнестись к нему серьёзно. Ей предлагали только настоящее — страшно небольшое, лишённое гарантий и потому честное. Впервые неопределённость показалась не пробелом в расчётах, а свободным местом для их собственного решения.

— Сейчас я хочу тебя, — ответила Гермиона. Голос прозвучал ниже обычного, но твёрдо. — И завтра это не станет ошибкой, последствием острова или историей, которую мы обязаны забыть ради дружбы. Мы поговорим снова. И если будет трудно, всё равно поговорим.

— Даже если я снова попытаюсь решить всё молча?

— Особенно тогда. Я напомню тебе этот разговор.

— Оскорбительно громко?

— Если потребуется.

На лице Гарри появилось выражение, которого она никогда прежде не видела: надежда без привычной готовности немедленно от неё отказаться.

— Мы по-прежнему можем уйти, — напомнил он.

— Можем. Я не хочу.

Гермиона взяла его за рубашку, ту самую, которую когда-то только поправила, и поцеловала.

Первое прикосновение вышло почти осторожным. Его губы были прохладными от брызг; её собственные, должно быть, тоже. Гарри ответил не сразу — оставил ей краткое пространство передумать, — а потом положил ладонь ей на затылок и раскрыл рот под её ртом. Мир сузился до тёплого базальта под подошвами и вкуса соли.

Он первым отстранился. Совсем немного. Лоб к её лбу, дыхание сбито.

— Ты хочешь продолжить? Здесь, сейчас?

— Да. Я хочу продолжить. Хочу тебя — здесь, сейчас. Мы больше не заперты, путь домой открыт. Я остаюсь потому, что это ты.

— Если скажешь «стой» или «медленнее», я остановлюсь.

— Это работает в обе стороны.

— Согласен.

— Тогда поцелуй меня снова.

На этот раз осторожность продержалась один вдох.

Гарри поцеловал её глубже, и Гермиона почувствовала, как накопленное почти за семнадцать лет знание друг о друге столкнулось с абсолютной новизной. Она знала шрам у него на подбородке, знала, что он всегда чуть наклоняет голову влево, когда слушает, знала сухое тепло его ладоней. Но не знала, как он целуется, когда ему больше не нужно останавливаться. Не знала, что он тихо выдыхает ей в рот, когда она прикусывает его нижнюю губу, или что пальцы у него дрожат, прежде чем крепче сомкнуться на её талии.

Она провела ладонью по его груди, по влажным волоскам, по гладкой коже там, где недавно была рана. Никакой припухлости, никакой боли: он лишь втянул живот от щекотки.

Гермиона оторвалась от его губ.

— Болит?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Но если ты собираешься проверять каждый дюйм, я готов потерпеть обследование.

Он произнёс это с таким старательно деловым видом, что Гермиона не выдержала: рассмеялась ему в шею. Смешок получился неровным, почти ошеломлённым. Гарри тоже улыбнулся, прижавшись щекой к её волосам, и медленно погладил её по спине — не торопясь к следующему движению, словно и эта внезапная лёгкость заслуживала своего времени.

— Столько лет, — сказал он.

— Мы были очень заняты.

— Разумеется. Исключительно расписанием.

В его голосе было не сожаление, а тихое изумление. Гермиона услышала его и не стала пересчитывать прожитые годы как упущенные возможности.

Она подняла голову и увидела в его глазах то же изумление, которое чувствовала сама: всё-таки они. Не отражение в воде, не возможная жизнь. Эти двое усталых, мокрых взрослых людей, выбравших задержаться у открытой двери домой.

Гермиона поцеловала его улыбку. Потом нетерпеливо потянула рубашку с его плеча. Ткань застряла на локте; Гарри попытался помочь, они столкнулись руками, и на миг всё стало неловким, настоящим. Он вывернулся из рукава, бросил рубашку на сухой камень и взялся за застёжки её полевой куртки.

Не заклинанием. Пальцами.

Он расстегнул верхнюю пряжку и вопросительно посмотрел на неё. Гермиона кивнула. Вторая поддалась не сразу, третья заела после ливня. Она могла бы исправить её одним движением палочки, но ей нравилось наблюдать, как Гарри хмурится над застёжкой, как терпеливо освобождает ремешок, стараясь не дёрнуть. Когда куртка наконец разошлась, он стянул её с плеч и уложил рядом со своей рубашкой, словно даже сейчас не мог просто швырнуть её вещи.

Под курткой тонкая блузка давно прилипла к коже. Гарри обвёл взглядом её грудь, живот, тёмный край бюстгальтера — открыто, без дружеской слепоты, которую они оба столько лет изображали.

— Можно? — спросил он, взявшись за нижний край.

— Да.

Гермиона подняла руки. Ткань скользнула вверх, на мгновение закрыла ей лицо, и в эту короткую темноту Гарри поцеловал её под грудью. Неожиданность отозвалась острым теплом ниже живота. Освободившись от блузки, она запустила пальцы ему в волосы и удержала его возле себя.

— Ещё раз.

Он повторил — медленнее, приоткрыв губы на коже. Потом поднялся к краю бюстгальтера. Гермиона расстегнула его сама и позволила лямкам упасть. Прохладные брызги коснулись сосков раньше рук Гарри; они затвердели, и его взгляд стал темнее.

— Ты прекрасна, — произнёс он без красивой подготовки, как факт, который слишком долго не имел права сообщить.

Ей хотелось отшутиться или поправить неточность. Вместо этого она сказала:

— Прикоснись ко мне.

Гарри накрыл грудь ладонью. Большой палец прошёл по соску, сначала легко, затем сильнее, когда Гермиона подалась ему навстречу. Он следил за её лицом, и это внимание не походило на настороженность в бою: не искало угрозы, а ждало ответа. Она выгнулась, сама прижала его руку плотнее.

— Вот так.

Его рот сменил ладонь. Горячий язык на прохладной коже заставил её шумно вдохнуть; грохот водопада подхватил звук и спрятал, а пальцы Гарри плотнее сомкнулись на её коже. Он втянул сосок, провёл по нему языком, и Гермиона потянула его за волосы, уже не стараясь быть аккуратной.

Пальцы Гарри тем временем нашли пояс её брюк. Он остановился.

— Как тебе нравится?

Простой вопрос обрушил последнюю защиту сильнее любого признания. Он не угадывал. Не решал за неё, не пытался вычислить правильный ответ по дыханию. Просил.

Гермиона взяла его руку и опустила себе между ног поверх ткани.

— Сначала здесь. Медленно. Сильнее, когда я попрошу.

— Хорошо.

Его ладонь легла туда, куда она направила. Сквозь мокрые брюки прикосновение было приглушённым, но от первого же размеренного нажима Гермиона непроизвольно раздвинула ноги. Гарри снова поцеловал её, продолжая гладить. Он не ускорялся, пока она сама не двинула бёдрами навстречу.

— Сильнее, — сказала она ему в рот.

Он послушался.

Возбуждение, которое она столько времени держала в аккуратно подписанном внутреннем ящике, не возникло здесь, у рун. Оно просто перестало помещаться внутри. Гермиона чувствовала его в тяжести груди, в напряжении живота, во влажном жаре под его ладонью. Ей нравилось, что Гарри знает об этом. Нравилось видеть собственное желание отражённым не водой, а его лицом.

Она расстегнула его ремень. Пряжка звякнула о камень, и Гарри замер на долю секунды, когда её пальцы прошли по твёрдому члену сквозь брюки.

— Это хорошо? — спросила она.

Он коротко рассмеялся, почти беззвучно.

— Очень.

— Нужен более содержательный ответ.

— Гермиона, если ты продолжишь так двигать рукой, мой словарный запас существенно сократится.

— Учту как положительный результат.

Гарри поднял голову; за стёклами очков его взгляд был укоризненным только для вида. Гермиона осознала, что смеётся, не переставая ласкать его.

Теперь смеяться пришлось обоим, но смех не разорвал желания. Он вплёлся в него — тёплый, близкий, освобождающий. Гарри поцеловал уголок её рта, потом помог ей справиться с пуговицей на его брюках. Она стянула их вместе с бельём настолько низко, чтобы обхватить его без ткани.

Член был горячим и тяжёлым в её ладони. Гермиона провела большим пальцем по головке, размазала выступившую влагу. Гарри резко вдохнул и уткнулся лбом ей в плечо.

— Так?

— Да. Только… медленнее.

Она замедлилась. Его честная просьба отозвалась в ней нежностью, почти болезненной. Гарри позволял ей видеть, что ему хорошо, не прикрывался заботой о ней и не растворял собственное удовольствие в её потребностях. Гермиона целовала его висок и двигала рукой так, как он попросил, пока он не поднял голову и не перехватил её запястье.

— Подожди, — выговорил он.

Она остановилась сразу.

— Всё в порядке?

— Более чем. Я просто не хочу закончить раньше, чем сниму с тебя эти ужасные форменные брюки.

— Их утвердил комитет из девяти человек.

— Это многое объясняет.

Гарри приподнял бровь, будто девять безликих чиновников только что стали его личными врагами. Гермиона представила его жалобу комитету и улыбнулась. Даже полуобнажённой она не чувствовала себя осмеянной — только увиденной.

Они разделись до конца, помогая друг другу стянуть влажную ткань. Гермиона выпрямилась перед ним обнажённая и на мгновение ощутила старый порыв прикрыться — не из стыда перед телом, а от невыносимой полноты его взгляда. Гарри не торопил. Он стоял так же открыто, очки чуть запотели, волосы высыхали в своём обычном беспорядке, а по боку скользила полоса серебряного света.

Гермиона протянула руку. Гарри вложил в неё свою.

Она подвела его к тёплому участку обсидианового бортика внутри нейтрального кольца, села и потянула к себе. Базальт приятно грел спину и бёдра. Гарри опустился перед ней на колени.

— Я хочу попробовать кое-что, — сказал он. — Если ты хочешь.

Его взгляд опустился между её раздвинутых ног.

Жар прилил к лицу Гермионы. Никаких объективных причин смущаться не было, и всё же одно дело — знать, чего хочешь, другое — произнести.

— Хочу. Руками сначала.

Гарри положил ладони ей на бёдра и поцеловал внутреннюю сторону колена. Потом выше. Каждый поцелуй приближался неторопливо, оставляя ей время привыкнуть к открытости, к его дыханию на влажной коже. Двумя пальцами он развёл складки вульвы и посмотрел на неё, прежде чем коснуться клитора.

Гермиона кивнула.

Первое движение было осторожным кругом. Второе — увереннее. Он нашёл ритм, прислушиваясь к тому, как менялось её дыхание, но не превращая наблюдение в молчаливое угадывание.

— Быстрее или так? — спросил он.

— Так. Чуть сильнее.

Давление усилилось. Гермиона упёрлась ладонями в тёплый камень, прикрыла глаза. Удовольствие собиралось медленно и точно, без внезапной магии — подушечка пальца, повторяющееся движение, влажное скольжение. Когда второй палец вошёл в неё, она подняла бёдра.

— Ещё, — сказала она.

Гарри добавил третий не сразу, сначала растянул её двумя, согнул их внутри. Попал в чувствительное место, и Гермиона охнула.

Он замер.

— Хорошо?

— Да. Не останавливайся.

Он повторил движение, затем наклонился. Гермиона почувствовала его губы на внутренней стороне бедра, щетину, царапнувшую кожу, а после — горячий язык на клиторе.

Грохот воды перестал быть фоном. Он стал границей, за которой мог существовать весь остальной мир: склад, отчёты, люди, знающие их прежними. Здесь оставались рот Гарри, его пальцы внутри неё и собственный голос Гермионы, впервые не приглушённый осторожностью. Она стонала, когда он лизал её длинными движениями, и просила:

— Медленнее… да. Теперь сильнее.

Он слушал. Не безошибочно — один раз сбился, когда она дёрнула его за волосы, и Гермиона направила:

— Чуть выше.

Гарри сместил губы выше. Нашёл. Удовольствие стало острее, плотнее, почти замкнулось.

И в этот момент Гермиона поняла, что он снова исчезает из происходящего. Не буквально: его рука удерживала её бедро, дыхание обжигало кожу. Но вся его сосредоточенность стянулась в знакомую линию задачи. Довести её до конца. Сделать правильно. Отдать, ничего не попросив.

Она потянула его вверх.

— Гарри.

Он сразу поднял голову. Губы блестели от её влаги, взгляд был затуманен желанием и всё же насторожен.

— Что не так?

— Ничего. Но это не очередная аврорская операция.

— Я не…

— Именно это ты делаешь. Снова превращаешь моё удовольствие в миссию, для которой твоё неважно.

На секунду он выглядел оскорблённо; затем выдохнул и прислонился лбом к её колену.

— Ужасно, когда тебя знают.

— Привыкай.

Гермиона потянула его к себе и поцеловала, чувствуя на его языке вкус собственного тела. От этого прямого доказательства интимности внутри всё сжалось. Она обхватила член Гарри и провела ладонью от основания к головке.

— Я хочу сделать тебе приятно, — сказала она. — Не в благодарность. Потому что хочу.

Он задержал на ней взгляд.

— Хорошо.

Одно слово, но на этот раз в нём было принятие.

Гермиона соскользнула с бортика на колени. Базальт под ними оставался гладким и тёплым. Она поцеловала Гарри в живот, ниже пупка, почувствовала, как напряглись мышцы. Провела языком вдоль ствола, прежде чем взять головку в рот.

Гарри судорожно вдохнул.

Она обхватила основание рукой и опустила губы ниже, насколько было удобно, позволяя слюне облегчить движение. Вкус был солоноватым, кожа — горячей. Его пальцы легли ей на волосы, не давя, не направляя.

— Можно держать? — спросил он хрипло.

Гермиона подняла глаза.

— Можно. Не толкай.

— Не буду.

Его ладонь сомкнулась на затылке бережно. Гермиона снова взяла его в рот и задала темп, сочетая движения губ с движением руки. Ей нравилось ощущать, как Гарри теряет ровность дыхания, как перестаёт контролировать выражение лица. Когда она провела языком под головкой, он произнёс её имя — коротко, сорванно, без просьбы спасти его от собственного желания.

Она продолжала ещё немного, потом отстранилась прежде, чем напряжение в его теле стало необратимым. Гарри открыл глаза.

— Это было жестоко.

— Я предпочитаю «стратегически».

— Комитет из девяти человек одобрил?

— Единогласно.

Его короткий смех прошёл сквозь их соприкасающиеся тела.

Он поднял её с колен и поцеловал. Их тела соприкоснулись целиком: грудь к груди, напряжённый член к её животу, мокрые от брызг бёдра. Гермиона почувствовала, как его рука снова скользнула между её ног, а её ладонь теперь оставалась на нём. Никто из них не исчезал.

Они продолжили узнавать друг друга: поцелуй под ухом заставлял Гарри вздрагивать, а Гермиона теряла нить мысли от его губ на шее. Короткие «так?», «ещё?», «можно?» стали частью ритма, а не инструкцией к сложному прибору.

Когда Гермиона снова села на бортик, ноги у неё дрожали уже не от усталости после боя. Гарри остановился между её колен.

Оба оставались трезвыми; после боя Гарри не принимал даже обезболивающего, а заживший бок диагностические чары уже признали целым. Её месячное контрацептивное зелье действовало ещё две недели; Гарри извлёк из бумажника запечатанный презерватив, а Гермиона — из дорожного набора маленький флакон смазки. Она проверила срок и защитные чары на упаковке — привычка, не сомнение в нём.

— Теперь да, — сказала она.

Гарри надел презерватив. Гермиона взяла флакон, согрела его между ладонями и нанесла смазку сначала на его член, потом себе. Прикосновение оказалось настолько прямым, что у неё перехватило дыхание. Гарри провёл пальцами между её ног, распределяя прохладную влагу, и снова вошёл в неё двумя пальцами.

— Достаточно?

Она прислушалась к телу.

— Да. Но сначала я сверху.

— Как скажешь.

— Не потому, что я боюсь.

— А потому, что хочешь.

Именно так. Гермиона поцеловала его и повела к высушенной мантии, расстеленной на ровной площадке. Гарри лёг на спину. Серебряный свет рун очертил его плечи; за ними арка всё так же показывала пустой участок склада. Путь домой оставался открытым.

Гермиона встала над ним на колени. Гарри положил руки ей на бёдра и ждал. Не тянул вниз.

Она обхватила его член, провела головкой между влажными складками, один раз коснулась клитора. Оба вздрогнули. Затем направила его ко входу и стала опускаться.

Первое растяжение было плотным. Гермиона остановилась, позволяя телу привыкнуть.

— Всё хорошо? — спросил Гарри.

— Да. Не двигайся.

Он застыл. Даже пальцы на её бёдрах ослабли.

Гермиона опустилась ещё на несколько сантиметров, выдохнула, покачала тазом. Смазка облегчала движение; возбуждение помогало, но ощущение всё равно было интенсивным — полнота, жар, уязвимость, от которой нельзя спрятаться за анализом. Она сама выбирала каждый следующий шаг. Когда Гарри вошёл до конца, у неё вырвался низкий стон.

Его лицо на мгновение стало почти мучительным.

— Гермиона.

— Покажи мне, — попросила она.

— Что?

— Что тебе хорошо. Не прячься.

Он открыл глаза, которые успел зажмурить.

— Мне так хорошо, что я едва не забыл о твоей просьбе не двигаться.

— Теперь можешь.

Гарри осторожно поднял бёдра. Он вошёл глубже, и Гермиона опёрлась ладонями о его грудь. Она начала медленно: подняться, задержаться, снова принять его в себя. Контроль давал ей не безопасность, а свободу пробовать. Она меняла угол, пока давление внутри не стало особенно приятным, и повторила.

— Вот так? — спросил Гарри.

— Да.

Его руки скользнули выше по её талии, но ритм оставался её. Гермиона ускорилась. Грудь двигалась в такт, волосы падали на лицо; обычная её собранность растворялась не от чужой власти, а потому, что больше не была нужна. Она смотрела Гарри в глаза и видела каждую реакцию: напряжение челюсти, сорвавшийся вдох, восторг, который он наконец не пытался превратить в заботу о ней.

Он потянулся к её груди. Большой палец провёл по соску, ладонь сжала мягкую тяжесть. Гермиона выгнулась и потеряла ритм.

— Ещё, — сказала она.

Гарри повторил, одновременно подняв бёдра. Его член скользнул по чувствительному месту внутри, и удовольствие резко нахлынуло. Она застонала громче, чем собиралась. Водопад поглотил звук, но не для Гарри: он улыбнулся, ошеломлённо и нежно.

— Не смей выглядеть таким довольным.

— Я ждал этого примерно вечность. Позволь мне минуту.

Гермиона наклонилась и укусила его за плечо. Он засмеялся, потом смех оборвался, когда она снова начала двигаться — быстрее, глубже. Пот выступил у него на висках. Её бёдра устали, но усталость была приятной, телесной, честной.

Гарри провёл рукой по её животу и коснулся клитора. Сначала неловко из-за угла.

— Левее, — направила она. — Да. Кругами.

Он нашёл ритм. Теперь каждый её толчок встречался с движением его пальцев. Удовольствие нарастало слишком быстро, стягивалось внутри пружиной. Гермиона закрыла глаза.

— Смотри на меня, — попросил Гарри, и тут же добавил: — Если хочешь.

Она открыла.

Они удерживали взгляд, пока она двигалась на нём. В этом не было ни испытания, ни доказательства. Только согласие быть увиденной — раскрасневшейся, растрёпанной, с приоткрытым ртом и удовольствием, которое уже невозможно скрыть.

Пик был уже близко, но мышцы бёдер начали дрожать. Гермиона замедлилась, раздражённо выдохнула.

Гарри убрал руку.

— Хочешь поменяться?

Он не перевернул её, хотя мог. Не воспользовался колебанием.

— Чего хочешь ты? — спросила она.

— Побыть сверху. Двигаться сильнее. Видеть тебя под собой. Но только если ты этого хочешь.

Прямота его желания прошла по ней новой волной.

— Хочу. Поменяемся.

Гарри придержал презерватив у основания, пока она поднималась. Даже эта короткая пустота вызвала у неё чувство утраты. Он сел, поцеловал её живот и помог лечь на мантию, там, где ткань лежала в два слоя и базальт не давил на спину.

— Удобно?

Гермиона провела ладонями по сухой ткани.

— Да.

Он устроился между её ног. Она сама развела их шире и направила его член ко входу. Гарри вошёл медленно, наблюдая за её лицом. Теперь угол был иным; полнота вернулась одним длинным движением.

— Глубже, — попросила Гермиона.

Он подался вперёд до конца.

— Так?

— Да. Теперь двигайся.

Первые толчки оставались размеренными. Гарри опирался на предплечья по обе стороны от её головы, и Гермиона чувствовала его вес, но не была прижата. Она обхватила его ногами, притянула ближе. Их мокрая кожа скользила; прохладные брызги оседали на его спине, а там, где тела соприкасались, было жарко.

— Сильнее, — сказала она.

Гарри ускорился.

Он двигался глубоко и жёстко, но после каждого изменения ритма искал её взгляд. Гермиона отвечала движением таза, ногтями на плечах, короткими просьбами. Ей не нужно было сохранять безупречную фразу.

— Ещё.

Он дал ей ещё.

Грохот воды окружал их, огромный и равнодушный. Гермиона слышала сквозь него собственные стоны, хриплое дыхание Гарри, влажный звук соединяющихся тел. Не было нужды облагораживать ясность ощущений. Ей нравилось, как его член скользит внутри, как растягивает её при каждом толчке, как лобок прижимается к клитору, когда он входит до конца. Нравилось видеть усилие на его лице и знать: это удовольствие не случилось с ними, они выбрали его шаг за шагом.

Она провела рукой между телами.

— Не останавливайся.

— Не остановлюсь. Если только ты не попросишь.

Гермиона нашла клитор и начала гладить себя в его ритме. Гарри выругался тихо, когда почувствовал движение её пальцев.

— Тебе нравится смотреть? — спросила она.

— Очень.

— Тогда смотри.

Он поднялся на ладонях, открывая ей пространство. Серебряный свет скользил по его груди, по напряжённому животу, по месту их соединения. Гермиона видела, как он входит в неё, как её тело принимает его. Откровенность вида усилила всё: жар, трение, напряжение под пальцами.

Гарри изменил угол, подложив ладонь ей под поясницу.

— Так можно?

— Да. Да, именно так.

Каждый толчок теперь попадал туда, где ощущение вспыхивало ярче. Гермиона ускорила движение пальцев. Пик снова приблизился — не ровной волной, а серией всё более коротких падений внутрь удовольствия. Она схватила Гарри за запястье свободной рукой.

— Я близко.

— Скажи, что нужно.

— Не меняй ничего. И поцелуй меня.

Он наклонился, сохраняя ритм, и поцеловал её. Поцелуй вышел неровным: дыхание мешало, зубы сталкивались, но это было именно то, что ей требовалось. Гермиона кончила от движений собственных пальцев и его тела — резко, с криком в его рот. Мышцы сжались вокруг члена, бёдра дёрнулись; удовольствие прошло через неё несколькими сильными спазмами, на несколько мгновений лишая мысль языка.

Гарри замедлился, но не остановился полностью.

— Хорошо? — спросил он, коснувшись губами её щеки.

Гермиона не сразу смогла ответить.

— Да. Продолжай… но чуть медленнее, несколько секунд.

Он подчинился. Длинные мягкие движения продлевали послевкусие, почти болезненно чувствительное. Гермиона провела ладонью по его спине и ощутила, как он дрожит от сдерживаемого напряжения.

— Теперь ты, — сказала она.

— Не обязан…

— Я знаю. Я хочу.

Она обняла его крепче, подняла ноги выше.

— Быстрее, Гарри.

Он перестал сдерживаться. Ритм стал резким, почти отчаянным. Гермиона уже не стремилась к новой кульминации; ей было достаточно чувствовать его удовольствие, принимать его движения и ощущать, как на мягком, тёплом послевкусии собственного оргазма вновь нарастает возбуждение. Она целовала его шею, шептала:

— Да. Так. Мне нравится.

Гарри уткнулся лицом ей в плечо. Несколько толчков потеряли ровность.

— Гермиона, я…

— Кончай.

Её имя сорвалось с его губ. Он вошёл глубоко и замер, содрогаясь всем телом; даже через презерватив Гермиона чувствовала пульсацию, обхватив ладонями его спину и считая частые удары сердца.

Ничего больше не произошло.

Водопад не изменил грохота. Руны не вспыхнули ярче. Серебряная плоскость портала оставалась ровной, склад за ней — неподвижным. Острову было всё равно.

Их близость не стала ключом, оплатой или ответом на древнюю загадку. Магия не получила права дать ей имя; это право принадлежало только им.

Гарри осторожно перенёс вес на локоть.

— Я тебя не придавил?

— Нет.

— Ничего не болит?

— Только достоинство. Я дала довольно громкие показания.

Он рассмеялся ей в плечо — слабо, сбивчиво. Смех щекотно прошёлся по коже, и Гермиона тоже улыбнулась, провела пальцами по влажным волосам у него на затылке и поцеловала в висок. Несколько минут они не пытались произнести ничего значительного. Дыхание выравнивалось постепенно; дрожь уходила из её ног. Гарри оставался внутри, пока эрекция не начала спадать, затем придержал презерватив и осторожно вышел.

Он завязал его и уничтожил содержимое санитарным заклинанием, упаковку убрал в отдельный карман сумки. Гермиона одобрительно подняла бровь.

— Что? — спросил он. — Я умею соблюдать вещественную дисциплину.

— Запишу в отчёте.

— Только не в общем.

Гермиона проследила, как он прячет упаковку, и покачала головой с напускной строгостью.

— Ты губишь тщательно поддерживаемую репутацию безнадёжного нарушителя инструкций.

— Я многогранен, — отозвался Гарри и, помедлив, коснулся костяшками её колена.

Небольшой жест был почти целомудренным после всего остального, но от него в груди у Гермионы стало удивительно тепло.

Очищающие чары убрали с кожи пот, смазку и соль, но Гермиона оставила на себе несколько прохладных капель — просто потому, что могла. Гарри согрел мантию и набросил половину на неё, вторую оставив себе. Потом принёс флягу.

— Пей.

Она посмотрела на него.

— Это просьба или ты снова решаешь за меня?

Гарри осёкся, затем протянул флягу иначе — на раскрытой ладони.

— Пожалуйста, выпей. Я буду меньше волноваться.

Гермиона приняла флягу.

— Так гораздо лучше.

Гарри кивнул и остался рядом. Гермиона неожиданно остро ощутила нежность к этой маленькой, но вполне настоящей перемене.

Вода была обычной: чуть тёплой, с металлическим привкусом крышки. Она сделала несколько глотков и передала Гарри. Он пил, запрокинув голову; Гермиона машинально коснулась его бока. Под пальцами была целая кожа, тёплая и живая. Гарри накрыл её руку своей.

Они устроились рядом на высушенной мантии, плечом к плечу. За аркой по-прежнему ждал склад. До него оставалось семь шагов, и каждый из них они могли сделать в любую минуту.

Но несколько минут Гермиона позволила себе никуда не идти. Она слушала, как дыхание Гарри постепенно совпадает с её дыханием, и впервые не пыталась определить, что это обещает на всю жизнь. Настоящего было достаточно.

Гарри переплёл с ней пальцы и глубоко вдохнул, будто собирался задать следующий — уже совсем не магический — вопрос.

Вот теперь, решила Гермиона, он пошутит ещё раз. Потом начнёт собирать одежду, проверит портал и заботливо оставит ей пространство, которого она не просила. Утром они назовут произошедшее сложным, важным, требующим обстоятельного разговора; тот будет отложен до более подходящего дня, а подходящий день окажется тем самым вымышленным временем, в котором жили все их несделанные выборы.

Гарри поставил флягу и спросил:

— Когда ты свободна для настоящего свидания?

Мысль Гермионы, разогнавшаяся для защиты, налетела на вопрос и рассыпалась.

— Настоящего?

— С ужином. Возможно, со стульями. Без древних артефактов, если Министерство проявит благоразумие.

На этот раз он не улыбнулся сразу. Смотрел прямо, ожидая ответа; шутка больше не могла стать укрытием.

— Ты уже выбрал место? — спросила она.

— Нет. Я боялся, что это будет выглядеть самоуверенно.

— Разумная предосторожность.

— Но составил список из четырёх.

Гермиона прикусила губу, однако улыбка всё равно прорвалась.

— Разумеется, составил.

— Один пункт там совершенно случайно называется «не рабочая столовая».

Она посмотрела на него. Волосы у Гарри ещё не высохли и торчали во все стороны с почти вызывающим постоянством, очки лежали рядом, на краю мантии, а без них его взгляд казался незащищённым и упрямым. Он не предлагал ей вечность, не клялся наверстать потерянные годы. Он просил один вечер — ближайший кусочек будущего, который можно было действительно выбрать.

— В пятницу, — сказала она. — В семь.

— Пятница. Без артефактов.

— Смелое обещание для аврора.

Улыбка у него появилась медленно, будто даже радость была дверью, которую он только учился не захлопывать перед собой.

Они оделись не сразу. Разговор приходил короткими волнами — между тишиной, прикосновениями и почти сонным теплом. Гермиона первой заговорила о Роне и Джинни — не потому, что хотела впустить прошлое в эту ночь, а потому, что не желала выносить его за скобки, словно там жили люди, которых можно было безболезненно стереть.

— Если это станет новостью для всей нашей общей семьи, — сказала она, — они должны узнать от нас. Лично.

Гарри кивнул без паузы.

— Не из слухов. И не после того, как Джордж напечатает памятные открытки.

— Особенно не после этого.

Гарри потёр большим пальцем край её ладони.

— Не для разрешения, — добавил он. — Просто потому, что они заслуживают услышать это от нас.

— Да. И потому, что я не хочу начинать новое, притворяясь, будто прежнего не существовало.

Гермиона заметила, что сказала «начинать» без всякой оговорки, и на мгновение внутри стало тихо.

И её отношения с Роном, завершившиеся два года назад, и отношения Гарри с Джинни, завершившиеся полтора года назад, не были ошибками на пути к «правильному» ответу. Они закончились давно и честно; то, что случилось сегодня, не пряталось за их спинами и не переписывало прожитого.

— И ещё одно, — сказала Гермиона. — Я не позволю превратить почти семнадцать лет нашей дружбы в затянувшуюся прелюдию.

Гарри потянулся за очками, надел их и посмотрел на неё уже совсем ясно.

— Не превратим. Я не хочу потерять то, чем мы были, ради того, чем можем стать.

— Нам, вероятно, не сразу будет легко.

— Гермиона, нам ни разу не было легко.

Она толкнула его плечом, и он тихо рассмеялся.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Гарри поймал её руку и прижал к груди. — Мы наверняка всё усложним. Ты составишь правила, я забуду половину, потом мы поссоримся из-за того, что я решил что-нибудь за тебя.

— Обнадёживающий прогноз.

— Зато честный. А потом я попрошу прощения словами, а не починкой твоего чайника.

Гермиона почувствовала под ладонью ровный удар его сердца.

— Чайник ты всё равно починишь.

— Вероятно.

Неловкость перестала казаться угрозой; важнее было не возвращаться к молчанию, когда становилось страшно.

У портала Гермиона задержалась. В серебряной плоскости по-прежнему виднелся склад — неподвижный, близкий, безопасный.

— Ты жалеешь? — спросила она. — Обо всех потерянных возможностях?

Гарри взял её за руку, но не потянул за собой.

На несколько ударов сердца между ними остались только гул портала и холодок от подсыхающей одежды. Гермиона не пыталась подсказать ему правильный ответ. Впервые ей хотелось не утешения, а именно его правды — какой бы неполной она ни оказалась.

— Я жалею, что молчал. Но я не хочу жить в прошлом, когда у нас есть пятница.

На этот раз шаг первой сделала Гермиона.

---

Переход выпустил её в складской воздух, пахнущий пылью, мокрой древесиной и палёной магией. После водопада тишина склада ударила по ушам. Гермиона ещё не успела восстановить равновесие, когда за спиной появился Гарри; серебряная арка с сухим треском стянулась в тонкую нить и исчезла.

По настенным часам прошло семь минут.

За эти семь минут оставшаяся группа успела связать контрабандистов, опечатать ящики с коллекцией и окружить место их исчезновения сетью удерживающих чар. Руководитель рейда стоял в центре мерцающей паутины с таким лицом, будто собирался лично арестовать пространство за похищение двух сотрудников.

— Поттер. Грейнджер, — произнёс он с явным облегчением. — Объяснения потом.

— Боюсь, «потом» будет длинным, — сказала Гермиона.

В её ладонях восстановленный Компас внезапно стал легче. Металл утратил блеск, руны погасли, и через мгновение вместо артефакта осталась бледная морская раковина — холодная, инертная, с тонкой серебряной полосой по краю. Гермиона передала её руководителю рейда обеими руками. Тот запечатал находку в отдельный футляр.

Медицинская проверка заняла сорок минут. Диагностические чары не обнаружили ни внушения, ни остаточного проклятия; рана Гарри была полностью залечена, а небольшое обезвоживание у обоих устранили восстанавливающими чарами и несколькими стаканами воды. Целительница дольше всего изучала серебряные линии на их ладонях — одинаковые, тонкие, похожие на отметину, оставленную отступившим приливом.

— След пространственной синхронизации, — заключила она. — Не связь и не контракт.

— Слава Мерлину, — пробормотал Гарри. — А то Грейнджер потребовала бы сперва прочитать приложения.

Гермиона наступила ему на носок.

Первичный отчёт они закончили уже за полночь: активация Компаса, перенос, устройство складки, возвращение сердцевины, нейтрализация портала. О водяных отражениях Гермиона написала ровно столько, сколько требовалось для предупреждения будущих исследователей. Всё остальное не принадлежало Министерству.

Через несколько часов они вместе поднялись из служебного атриума и вышли на лондонскую улицу. Шёл дождь — обыкновенный, мелкий, летний. Он серебрил мостовую, собирался на ресницах и пах камнем, листвой и ранним утром.

Гарри машинально поднял палочку для чар-зонта.

Гермиона коснулась его запястья.

— В пятницу, — напомнила она.

Он опустил палочку и переплёл с ней пальцы, совместив две серебряные линии. Они не вспыхнули и не сложились в знак. Просто остались следами магии, которую они вместе пережили.

Вода стекала за воротник, холодила щёки и путалась в волосах. Впервые Гермиона не пыталась от неё защититься. Они шли под дождём добровольно, держась за руки без всякой внешней необходимости, и ничего больше не скрывали — ни от воды, ни друг от друга.