Библиотека на площади Гриммо, 12, в апреле 2006 года пахла пылью, старым пергаментом и — с недавних пор — свежесваренным кофе, потому что Гермиона Грейнджер-Поттер наотрез отказывалась читать древние тексты без чашки крепкого эспрессо. Она утверждала, что кофеин «открывает глазные сосуды», и в этом, как и в большинстве её утверждений, было ровно столько же наукообразной серьёзности, сколько и насмешки над собой.
Апрель в Лондоне стоял капризный. За высокими окнами, выходящими на площадь, с утра моросило; капли стучали в стекло неровным пунктиром, будто кто-то невидимый печатал на машинке бесконечное письмо. Внутри же дома было тихо, тепло и полусумрачно: газовые лампы Сириуса давно заменили обычными, но стены до сих пор хранили ту особую, чуть замёрзшую тишину, которая бывает только в старых волшебных домах, где в коридорах ещё шевелятся портреты, а на кухне пыхтит над котелком очень обидчивый домовик.
Гермиона сидела в старом кожаном кресле Сириуса, поджав под себя одну ногу. За долгие годы кресло приобрело форму её тела — как разношенный башмак или любимая чашка. На коленях у неё был развёрнут свиток, которому, судя по всему, было куда больше лет, чем всему Хогвартсу, вместе взятому. Пергамент потемнел почти до рыжего, края истёрлись в мелких трещинах, а чернила оказались не чёрными, а странного тёмно-зелёного оттенка, словно автор писал соком какой-то редкой ягоды. На столе рядом лежал открытый блокнот, в котором аккуратным почерком была вычерчена таблица: «Возможные корни», «Вероятные значения», «Источники». Тут же теснились три кружки с недопитым кофе, одна бесхозная перчатка из драконьей кожи и, конечно, десятки книг. Они были сложены такими высокими башнями, что держались исключительно на честном слове и, возможно, на лёгкой невербальной магии.
— Гарри, не читай вслух, — сказала она, не поднимая головы.
Гарри стоял у её плеча — взъерошенный, босой, в старой футболке с эмблемой сборной Англии по квиддичу, с кружкой в одной руке и надкушенным тостом в другой. Он наклонился пониже; от него пахло мылом и тем самым одеколоном, который Гермиона когда-то подарила ему на день рождения и который он с тех пор не менял, руководствуясь принципом «зачем менять, если работает». Сейчас Гарри с любопытством разглядывал странные руны на пергаменте.
За семь лет брака он научился многому: варить кофе тем способом, который не вызывает у Гермионы нервного тика; не трогать книги, сложенные на столе «строго определённым образом»; не лезть под руку, когда у неё между бровей залегает та самая сосредоточенная складка; и, главное, всегда внимательно слушать, если жена обращается к нему тоном: «Гарри, не…».
Сегодня, видимо, был один из тех дней, когда инстинкт самосохранения давал сбой.
— А что тут такого? — спросил он. — Это же просто каракули. Даже на латынь не похоже.
— Именно поэтому они и опасны, — терпеливо объяснила Гермиона. — Руны, не принадлежащие ни к одному известному алфавиту, обычно являются частью так называемых «межмировых» заклинаний. Я, кстати, последние полгода как раз вожусь с этой темой — есть такой занятный феномен: «эмоциональный резонанс между вселенными». Древние тексты утверждают, что сильные, чистые эмоции — любовь, горе, ярость — способны создавать помехи в магических полях соседних миров. А вот эта руна, между прочим, как раз описывает «сигнатуру» живой энергии — то, по чему одна вселенная вообще узнаёт другую. Их читают только очень опытные специалисты, находясь в защитном круге, с предварительным…
— …бла-бла-бла, я понял, — перебил Гарри, наклоняясь ещё ближе. — Но выглядят прикольно. Вот эта похожа на снитч с ножками.
— Это не снитч с ножками, это руна Соединения.
— А эта?
— Руна Вызова. Гарри, я серьёзно…
— Ма-лум-ка-ран-тир…
— ГАРРИ!
Но было уже поздно.
Библиотека вспыхнула изумрудно-багровым сиянием. Свиток выскользнул с коленей Гермионы, поднялся в воздух и завертелся, как бешеный волчок, а потом прямо в центре комнаты выплюнул из себя воронку света. Сначала маленькую, размером с кулак. Затем — со шкаф. И наконец — на всю комнату.
— Гарри, я тебя убью! — успела крикнуть Гермиона, хватая его за руку и вскакивая с кресла.
— Обещаешь? — успел ответить Гарри.
А потом их обоих втянуло в водоворот, как двух жуков в пылесос.
Падение заняло секунду. Или минуту. Или тысячу лет — Гарри так и не понял. Ощущение было таким, будто его протащили сквозь очень узкую каменную трубу, вывернули наизнанку, проверили на наличие души и только потом выплюнули на том конце. В ушах звенело. В груди всё сжалось, словно кто-то выключил там свет.
Он приземлился на что-то острое, чёрное и горячее. Ладони тут же обожгло — не огнём, а каким-то сухим, злым жаром, как от каменного подоконника, нагретого полуденным солнцем. Рядом кто-то охнул: Гермиона стояла на четвереньках. Её волосы разметались во все стороны, делая её похожей на растрёпанную львицу, на щеке отпечатался след от пергамента, а одна из любимых серёжек бесследно исчезла.
— Ты цел? — тяжело дыша, спросила она. Голос звучал глухо, будто уши всё ещё были заложены тем, чем был забит портал.
— Кажется, да. А ты?
— Жива. Но зла как чёрт.
— Именно в такой последовательности?
— Строго в такой.
Они огляделись.
Вокруг расстилался пейзаж, от которого у Гарри перехватило дыхание. Каменистая равнина — чёрная, как застывшая кровь. Под ногами — расколотые трещинами плиты, покрытые мелкой серой пылью, которая при каждом движении поднималась крохотным облачком и висела в воздухе неестественно долго. Вдалеке виднелись горы, тоже чёрные, с острыми, как зубы, пиками. Их силуэт был таким резким, будто кто-то вырезал его ножницами из очень скверной мысли. Небо над головой — не синее и не серое, а красновато-бурое, словно кто-то перемешал небеса и преисподнюю да так и забыл разделить их обратно. Солнца нигде не было; лишь тусклое пятно свечения за тучами не грело и не освещало, а просто обозначало, что «день», судя по всему, всё-таки наступил.
В воздухе висел запах серы, пепла и чего-то ещё — слабого, сладковатого, как от гниющих цветов на давно заброшенной могиле. Откуда-то издалека доносился низкий, басовитый гул — не раскаты грома и не землетрясение, а что-то среднее: словно сама земля тяжело дышала во сне и изредка покашливала. А ещё давила тишина. Особая, очень характерная тишина: без стрекотания насекомых, без пения птиц, без мелких шорохов живой травы. Как будто всю живность отсюда когда-то давно вежливо, но твёрдо попросили на выход.
А впереди, километрах в пяти, возвышалась башня.
Огромная. Такая высокая, что верхушка терялась в тучах. Чёрная, как зрачок, и окружённая тонкими, словно сплетёнными из паутины, стенами. На самой её вершине пылал огонь.
Нет. Не огонь.
Глаз.
Гигантский, красно-золотой Глаз, похожий на пылающую вертикальную щель между двумя огненными веками. Он медленно вращался, оглядывая равнину, и каждый раз, когда его взгляд скользил мимо, Гарри чувствовал, как внутри всё сжимается — так, словно кто-то очень неприятный пытался залезть ему в голову грязными пальцами.
— Гермиона, — медленно произнёс он. — Почему у меня такое чувство, что мы не в Лондоне?
— Потому что мы не в Лондоне, — так же медленно ответила она. — Гарри, это невозможно.
— Это уже стандартная фраза нашей жизни, давай дальше.
Гермиона откинула со лба волосы, и в её глазах Гарри увидел тот самый знакомый блеск — смесь ужаса, восторга и лихорадочной работы мысли.
— Гарри… я думаю, мы в Средиземье.
Гарри моргнул.
— Это как… в книгах? В тех фильмах, которые мой кузен Дадли смотрел по телевизору?
— Да. Вон та башня — Барад-дур. А это, — она указала на пылающее зарево, — Око Саурона.
— А-а, — протянул Гарри.
И помолчал.
— Слушай. У нас там, в рюкзаке, кажется, закончились презервативы. А ты говорила, что в Лондоне не успела забежать в аптеку, потому что…
— ГАРРИ! — Гермиона уставилась на него, не веря своим ушам. — Мы в Мордоре, стоим напротив крепости самого страшного Тёмного Властелина в истории всех возможных вселенных, а ты думаешь о презервативах?!
— Я думаю обо всём сразу, — обиженно возразил Гарри. — Это часть моего очарования.
— Это часть того, почему мне периодически хочется дать тебе по затылку.
— За это я тебя и люблю.
Гермиона открыла рот, чтобы ответить, закрыла его, а потом неожиданно рассмеялась. Немного истерично, но всё-таки.
— Ты невыносим. Абсолютно невыносим. — Она глубоко вздохнула. — Так. Думаем. Портал сработал как Вызов — нас вытащило сюда. Чтобы вернуться, нужно…
— …найти свиток, — подсказал Гарри.
— …который, скорее всего, вернётся сам, когда мы активируем обратную руну, — поправила Гермиона, доставая из кармана мантии миниатюрную копию свитка. — У межмировых заклинаний всегда есть зеркальная пара: если одна руна — «Вызов», вторая — «Отзыв». У меня была копия. Всегда делай копию, Гарри, это первое правило исследователя.
— Первое правило исследователя — не прыгать в порталы, Гермиона.
— Это третье. Заткнись.
Она начала быстро разворачивать пергамент, бормоча что-то себе под нос. Гарри тем временем снова посмотрел на Око. И Глаз — будто почувствовав чужой взгляд — медленно повернулся в их сторону.
Воздух загудел. Волосы на затылке у Гарри встали дыбом.
— Гермиона, — тихо позвал он. — Оно нас видит.
— Конечно, видит. Мы находимся в нескольких километрах и только что создали чудовищный магический всплеск при появлении. Любая сущность, хоть немного чувствительная к магии, сейчас чешется как ненормальная.
— И что оно сделает?
— В лучшем случае — пошлёт назгулов. В худшем — что-нибудь похуже.
— А разве бывает ещё хуже?
— В этом мире — всегда.
Гермиона подняла голову. Её глаза сузились. Гарри прекрасно знал это выражение лица: она что-то придумала, и это «что-то» ему, скорее всего, категорически не понравится.
— Гарри, — медленно произнесла она. — У меня есть идея. Очень… нестандартная.
— Стандартных у нас в жизни вообще не бывает, так что выкладывай.
Она встала, отряхнула мантию и посмотрела вдаль — на Барад-дур, на пылающий Глаз, на чёрные зубчатые горы.
— Помнишь, я тебе сегодня в библиотеке рассказывала про эмоциональный резонанс между мирами? — начала Гермиона тем самым лекторским тоном, с которым обычно выступала в Министерстве. — Так вот. В теории магии есть смежное понятие — «резонансное отвлечение». Когда сознательное существо получает одновременно два мощных стимула, противоположных по своей природе, его внимание… сковывается. Саурон — это практически чистая воля. Его Око — это форма его внимания. И сейчас это внимание сканирует всё подряд в поисках угрозы.
— И?
— А что, если мы дадим ему не угрозу, а… нечто совершенно противоположное?
Гарри моргнул.
— Поясни.
Гермиона глубоко вздохнула. Это был тот самый вздох, с которого она когда-то, в двенадцать лет, начинала объяснять ему формулу заклинания левитации.
— Наша магия, Гарри. Твоя и моя. Когда мы вместе… особенно, — она слегка покраснела, — когда мы… близки… наша магия создаёт мощнейший, насыщенный, живой энергетический шум. Любовь, желание, доверие, страсть — это всё эмоциональная магия в чистом виде. Саурон никогда не видел ничего подобного. Он не знает, что это такое. И не знает, как это проигнорировать.
— Ты…
— Подожди. Я ещё не закончила. Если мы создадим этот шум прямо у него на виду — прямо напротив Ока, — он не сможет отвести «взгляд». Не потому, что мы сильнее. А потому, что это будет абсолютно новый тип воздействия. Представь, что тебе в лицо одновременно светят полуденное солнце, Люмос Максима и эльфийский светильник. Каждый источник сам по себе не опаснее свечи, но вместе они заставят глаза слезиться. Ты физически не сможешь сфокусироваться — и пока ты моргаешь, кто-то другой может спокойно пройти мимо.
— Гермиона…
— И, — её голос дрогнул от охотничьего азарта, — из книг мы знаем, что прямо сейчас где-то здесь должны идти Фродо и Сэм. Если Око будет занято нами, назгулы не полетят. Орки будут пялиться на нас, а не на тропу. Фродо успеет к Ородруину.
Гарри долго молчал. Ледяной ветер Мордора трепал его футболку. Где-то далеко, за чёрными скалами, каркнуло что-то, похожее на ворона, у которого выдался исключительно плохой день.
— Дай уточнить, — произнёс он наконец. — Ты предлагаешь, чтобы мы с тобой… занялись сексом… прямо тут, на склоне горы, на глазах у Ока Саурона. Во имя спасения двух миров.
— В общих чертах — да.
— Гермиона…
— Что?
— Ты серьёзно это предлагаешь?
— Абсолютно.
— Не «в теории, как гипотетический эксперимент»?
— Нет. На практике. Прямо сейчас. Здесь.
— И ты сама в это веришь?
— Я верю в свои расчёты. А моим расчётам ты доверял во всех смертельно опасных ситуациях последние тринадцать лет. Зачем менять привычку сегодня?
— Может, потому, что сегодня твои расчёты подразумевают секс в Мордоре?
— И это тоже.
Он посмотрел на неё. Она — на него. Её щёки горели, но подбородок был вздёрнут с тем самым выражением «я-уже-всё-решила-и-ты-сделаешь-как-я-сказала». Гарри узнал этот взгляд ещё в купе «Хогвартс-экспресса», когда одиннадцатилетняя девочка, даже не поздоровавшись, спросила у него про жабу Невилла. Уже тогда по этому подбородку было ясно: жаба будет найдена. И она нашлась.
— А… — осторожно начал он, — тебе самой… как бы… нравится эта идея? В том смысле, что ты сейчас одновременно читаешь лекцию и будто бы мысленно уже расстёгиваешь пуговицы.
— Гарри.
— Что?
— Далеко не все мои пуговицы застёгиваются только потому, что я люблю порядок.
— Это ответ «да».
— Это ответ «неважно».
Гермиона взглянула на него снизу вверх. И улыбнулась. Медленно, опасно, хищно.
— Поттер, — сказала она, — мне, если честно, уже немного жарко от одной только мысли об этом.
Гарри сглотнул.
Где-то на задворках его сознания маленький тревожный Гарри — тот самый, который в одиннадцать лет очень волновался, правильно ли он держит вилку в присутствии Дамблдора, — робко подал голос: «Мы вообще-то в Мордоре. Может, сначала найдём более безопасное место? А потом уже…» Но взрослый Гарри быстро, без предупреждения, запер этого маленького тревожного Гарри в воображаемом чулане и провернул ключ. Больше тот сегодня не выступал.
Вдалеке Око медленно моргнуло — красным, долгим, оценивающим взглядом.
— Хорошо, — выдохнул Гарри. — Тогда давай спасать Средиземье.
Они нашли это место минут через двадцать — узкий каменный карниз на склоне одной из невысоких гор у подножия Эфель-Дуат. Высоко, открыто, прямо напротив Барад-дура. Лучше места для публичного самоубийства не найти. А значит — идеально.
Поднимались молча. Гермиона шла впереди, ставя ноги уверенно, как учительница на школьной лестнице; Гарри — следом, держа палочку наготове на случай, если из какой-нибудь трещины вдруг вылезет что-нибудь знакомое по книжкам Дадли. Но ничего не вылезло. Склон был мёртв — совершенно, вопиюще мёртв, не было даже мха, и Гарри поймал себя на странной мысли: «Это самое пустое место, в котором я когда-либо бывал».
Ветер здесь был резкий, холодный, пах пеплом и железом. На зубах тут же захрустело: мелкую тёмную пыль несло с равнины то вверх, то вниз, как будто Мордор прокручивал в огромной стиральной машине свою собственную обречённость. Чёрный камень под ногами блестел матово, как антрацит, и был неприятно тёплым — не от солнца, а от чего-то, что грелось глубоко под ним: в недрах, в жилах, в самом сердце этой горы. Кое-где в трещинах тускло светились красные прожилки, будто лава когда-то попыталась просочиться наверх, передумала и решила остаться на глубине, в засаде.
В трёх километрах отсюда бесстрастно горело Око, и свет от него ложился на их лица розово-красным отблеском — как от заката в городе, объятом огнём. Было что-то завораживающее в этом свете и одновременно что-то унизительное: словно тебя разглядывают в замочную скважину, и тот, кто разглядывает, ни капли этого не стесняется. По склонам внизу ползли тени — медленно, равнодушно, будто сами камни Мордора когда-то научились думать и теперь не могли разучиться. Далеко слева клубился дым — не облако, не туман, а именно дым, жирный, сизо-чёрный, поднимающийся со стороны Ородруина ровными, почти ленивыми витками.
Над всем этим висела странная давящая нота. Не звук, а скорее его предощущение: как будто где-то непрерывно натянута струна — и от её натяжения болят зубы и ноют виски.
Гермиона остановилась в центре карниза и обернулась к Гарри.
Она сняла маскировочные чары одним движением палочки. Всё их скромное прикрытие, которое почти ничего и не давало, исчезло. Теперь они стояли под открытым небом — два маленьких ярких существа, как две живые искры на огромной чёрной сковороде.
— Он всё ещё смотрит, — тихо сказал Гарри.
— Хорошо, — ответила Гермиона. — Значит, сработает.
Она шагнула к нему. Её волосы трепал ветер. Мантия плотно облепила фигуру. На скулах горел тот самый нервный румянец, который Гарри видел перед всеми важными моментами в их жизни: перед экзаменами, перед штурмом Министерства, перед их первым поцелуем в Норе на Рождество девяносто восьмого.
— Гарри, — тихо произнесла она и положила ладонь ему на грудь, — слушай меня. Это не должно быть спектаклем. Если мы будем играть — он почувствует фальшь. Понимаешь? Магия так не работает. Настоящее желание и имитация будут выглядеть для него по-разному, как огонь и нарисованный огонь.
— Понимаю, — хрипло сказал Гарри.
— Нам нужно… забыть про него. Совсем. Быть здесь. Со мной. Как будто никакого Ока нет.
— Это довольно сложно, когда тебе в лицо светит горящий зрачок размером с дом.
Она слабо улыбнулась.
— Я знаю. Поэтому мы начнём медленно. Договорились?
Гарри кивнул. А потом наклонился и поцеловал её.
Поцелуй поначалу был осторожным — как у подростков в первый раз, — но потом что-то в нём сдвинулось. Гермиона прижалась к нему всем телом, и Гарри почувствовал, как её пальцы сжимаются у него на затылке. Он знал эту хватку. Он был женат на ней семь лет. Это была хватка «сейчас я тебя съем, и мне всё равно, где мы находимся».
Он отстранился на секунду.
— Гермиона…
— Что?
— Ты правда сейчас заводишься. От этого.
— Гарри, — ответила она, и её голос дрогнул низкими нотами, — я замужем за Гарри Поттером. Я вышла замуж за человека, который умеет встретить свою смерть и вернуться. Ты думаешь, меня можно напугать большим глазом?
— Ты меня пугаешь больше, чем Саурон.
— Вот и правильно.
Она притянула его обратно к себе.
На этот раз поцелуй был другим — голодным, нетерпеливым. Её язык скользнул ему в рот, и на короткую секунду склон горы в Мордоре перестал существовать. Вместо него вокруг Гарри остались только знакомые вещи: её вкус (чай с бергамотом, который она пила утром), её запах (что-то свежее, травяное, с тёплой ноткой кожи) и её тепло под мантией.
Его руки сами скользнули под одежду. Гермиона вздрогнула и тихо рассмеялась ему в губы:
— Холодные.
— Извини.
— Не извиняйся. Грей.
Он засмеялся.
Мантия соскользнула с её плеч. Под ней оказалась блузка — простая, белая, почти прозрачная оттого, что ветер плотно прижимал ткань к телу. Гарри провёл ладонью по её спине сверху вниз, и Гермиона выгнулась, как кошка. Его пальцы нащупали застёжку бюстгальтера. Та поддалась лишь после третьей попытки. Гермиона всегда смеялась над тем, что он до сих пор не научился расстёгивать её одной рукой; Гарри же неизменно возражал, что у него два дела одновременно — расстёгивать и помнить, кто он такой, а это слишком большая нагрузка для одной головы.
Она скинула блузку. Мантию. Бюстгальтер. Всё это кучкой упало у её ног — неуместно домашняя, очень лондонская кучка тряпок посреди вопиющего Мордора. Контраст был настолько абсурдным, что Гарри на мгновение чуть не рассмеялся.
А потом замер.
Её грудь в красно-золотом свете Ока выглядела странно и — он вынужден был это признать — дико красиво. Кожа светилась, соски напряглись от холода. На ключицах поблёскивала мелкая испарина: от нервов, от восхождения, от её собственного, совершенно особенного вида возбуждения, которое всегда зарождалось в уме и лишь затем охватывало тело. На левой ключице виднелся почти незаметный шрам, оставшийся ещё после битвы за Хогвартс, тонкий, как волос. Гарри целовал его, наверное, уже тысячу раз. Волосы — густые, каштановые, всё ещё немного по-школьному непослушные — лежали на плечах так, словно она только что вернулась с лекции и собиралась прямо здесь, сию же минуту, разложить всё по формулам. Один локон прилип к губе. Она не стала его убирать. Ей и в голову не пришло бы сейчас поправлять причёску — вся её концентрация была направлена внутрь, в то самое тихое, сосредоточенное пространство, которое Гарри узнавал безошибочно и в котором для него всегда находилось место.
Ветер прошёлся по её коже, и она слегка вздрогнула — не от холода, а от осознания самой себя: я здесь, я обнажена, я делаю то, что делаю, и делаю это по своей воле. Гарри уловил этот короткий знакомый жест — она чуть повела плечами, словно стряхивая последние сомнения, — и у него пересохло в горле.
— Не смотри на меня так, — сказала Гермиона.
— Как?
— Как будто у тебя сейчас случится инфаркт.
— У меня почти инфаркт.
— Постарайся не умирать прямо сейчас. У нас мир не спасён.
Гарри засмеялся и обнял её. Её кожа под его ладонями была такой живой, такой обжигающе тёплой, что весь Мордор на мгновение утратил всякое значение.
— Твоя очередь, — шепнула она, и её пальцы потянулись к подолу его футболки.
Далеко, в верхних покоях Барад-дура, что-то сдвинулось.
Саурон, не имевший тела, но обладавший неким подобием «присутствия», скользил сознанием по всей карте Мордора, как паук по своей паутине. Он чувствовал каждое шевеление: дозорного орка в Моранноне, раненого тролля в Горгороте, тень назгула, кружащего над Эмин-Муил. Тысячи нитей. Тысячи маленьких биений.
И вдруг — нечто иное.
Горячее. Яркое. Новое.
Это не было похоже ни на одну из ниточек, которыми Саурон привык опутывать мир. Оно не звенело, как сталь. Не зудело, как эльфийское пение. Не стонало, как человеческие молитвы, и не ныло, как предсмертные хрипы. Это было живым. Обжигающе живым. И совершенно беззащитным.
Он повернул «взгляд» — и увидел их.
Двое. Мужчина и женщина. Без доспехов. Без оружия. Стоят на открытом склоне, у всех на виду, и…
Саурон не сразу осознал, что именно они делают.
А когда понял — его сознание совершило то, чего не делало уже три тысячи лет.
Оно запнулось.
Майрон — которого так давно никто не звал этим именем, что он и сам его забыл, — на короткую долю секунды вспомнил Валинор. Даже не вспомнил, а просто ощутил: как запах, как привкус в несуществующей гортани. Серебряные деревья. Свет, который не отбрасывал теней, потому что все тени были в нём растворены. Лёгкие шаги Майар по молодой траве, ещё не знавшей смерти. Чей-то смех — кажется, это была Нэсса, или нет, кто-то другой, — и звук этот был таким чистым и полным, что Саурон, даже будучи тем, кем он стал сейчас, на одно мгновение почувствовал то, что людей обычно заставляет плакать. Он, правда, не умел плакать. Для слёз нужно тело, а тела у него не было уже очень давно.
Но запнуться он мог. И запнулся.
Затем Барад-дур захлопнул это воспоминание, как человек захлопывает дверь в комнату, куда случайно заглянул и увидел нечто слишком интимное — спящего ребёнка, раздевающуюся жену соседа, самого себя пятьдесят лет назад. Но было поздно. Что-то уже просочилось внутрь. Крохотная капля забытого вещества, названия которого Саурон больше не помнил, но которое когда-то, очень давно, принадлежало ему.
Этот свет — он не грел. Он жёгся. Жёгся изнутри, в самых глубоких слоях бестелесной сущности, там, где у Саурона когда-то, возможно, имелось сердце. Он напоминал о том, что было до тьмы, до воли, до Кольца: о смехе, которого он не слышал тысячелетиями; о лёгкой поступи по траве, ещё не знавшей смерти; о чужой радости, которую можно разделить, не отравив. От этого зрелища хотелось не просто отвернуться — хотелось вырвать себе несуществующие глаза, выжечь несуществующие уши, сделаться настолько пустым, чтобы этому свету негде было поймать в тебе ни единого отражения. И одновременно — смотреть. Ещё. И ещё. Потому что за три тысячи лет он не видел ничего, кроме собственной тьмы, — и вдруг оказалось, что где-то всё ещё бывает светло.
Он попытался отвернуться.
Не получилось.
Башня вокруг него замерла, как замирает собака, услышавшая вдалеке непонятный звук. Каждый камень в Барад-дуре был пронизан его волей; и теперь каждый камень вдруг обратился в ту же сторону, что и он. Все его глаза — настоящие и метафорические, тысячи глаз назгулов, орков, пауков, ворон — устремились в одну точку. В сторону маленького каменного карниза на склоне, где два смешных человечка, судя по всему, собирались заняться тем, чем людям обычно заниматься не возбранялось. Только вот у него, Тёмного Властелина, это почему-то вызывало в несуществующей груди странное, забытое, тягуче-сладкое: «остановись, посмотри ещё, посмотри, ещё, посмотри».
«Что это со мной?» — подумал Саурон, если он вообще был способен к подобной рефлексии.
Футболка Гарри улетела куда-то в сторону. Ветер Мордора тут же впился в его кожу тысячей ледяных игл, но Гермиона сразу прижалась к нему грудью, и этого хватило, чтобы забыть о холоде.
— Горячая, — пробормотал он ей в шею.
— Ты — тоже, — ответила она.
— Это хорошо.
— Это очень хорошо.
Они опустились на камень — Гарри бросил вниз свою мантию, чтобы хоть как-то смягчить твёрдую поверхность, — и Гермиона оказалась сверху, сидя на нём верхом, в одной только юбке. Её волосы щекотали ему лицо. Ладони скользнули по его груди, задержались на старых шрамах — том, что остался от василиска, и том, от смертельного проклятия Волдеморта. Гарри, как всегда, почувствовал тот самый тёплый укол в сердце: она знала каждый из них, она была рядом, когда появлялся каждый из них.
Он поднял руки и провёл ладонями по её бёдрам, задирая юбку.
— Трусики? — спросила Гермиона, лукаво улыбаясь.
— Да, было бы неплохо убрать.
— Вингардиум Левиоса, — шепнула она, доставая палочку.
Трусики — простые, чёрные, хлопковые — медленно сползли с её бёдер и зависли в воздухе.
— Гермиона, — сказал Гарри, едва сдерживая смех, — ты серьёзно сейчас применила левитацию к своему белью?
— А что? Элегантно и без лишнего трения.
— Ты совершенно невероятная.
— Я в курсе.
Она лёгким взмахом отправила их в сторону. Ветер подхватил ткань и унёс куда-то во тьму Мордора, и Гарри мельком подумал, что через тысячу лет какой-нибудь гномий археолог найдёт эту вещицу и будет всерьёз спорить с коллегой о происхождении артефакта. А затем Гермиона нагнулась и снова его поцеловала.
И вот тут — где-то в этом моменте, между поцелуем и тем, как её рука скользнула к его поясу, — всё неуловимо изменилось.
Гермиона почувствовала это первой. У неё всегда так было: сначала включалась голова, потом откликалось тело; сначала «я знаю, зачем я это делаю», потом «о, я действительно это делаю». Но сейчас оба уровня наконец встретились где-то посередине, прямо в солнечном сплетении, и слились в одно простое, безусловное: «хочу». Она даже удивилась — не самому желанию, ведь она знала этого мужчину очень долго, — а тому, насколько чисто оно пришло. Без оговорок. Без поправок на Мордор, на Око, на хитроумный план. Просто — хочу.
Спектакль, который они разыгрывали для Саурона, перестал быть спектаклем. Ветер, Око, башня, весь этот враждебный чужой мир — всё отошло на задний план. На переднем осталась только Гермиона: её глаза в сантиметре от его лица, её сбивчивое дыхание на его щеке и медленные, уверенные пальцы, которые уже расстёгивали ему джинсы.
— Гарри, — тихо позвала она.
— Что?
— Я тебя люблю. На всякий случай. Вдруг это в последний раз.
— Это не последний раз, — хрипло ответил он. — Я тебе обещаю.
— Ты столько раз обещал мне, что не умрёшь, и всё равно умирал.
— Я всегда возвращался, Гермиона.
— Гарри, тогда возвращайся и сейчас. Только сначала…
Её рука скользнула под ткань, и Гарри судорожно зашипел сквозь зубы.
— Сначала — вот так, — выдохнула Гермиона.
Она медленно провела пальцами по всей длине, и Гарри выгнулся так, что чёрный камень под лопатками показался ему не нагретым гранитом, а уютной простынёй. Она знала его наизусть. Знала, где нажать, где ослабить хватку, где вдруг замереть и задышать ему в шею так, чтобы по всему телу пробежала электрическая дрожь. И в этом было что-то такое — Гарри не смог бы выразить это словами, — что никакое Око во вселенной не было способно у них украсть.
Они — знали друг друга. А Саурон не знал никого.
На стене Барад-дура двое орков стояли на посту. Ветер трепал их рваные плащи, на поясах тихо позвякивали ржавые ножи, а рядом, на каменном парапете, стыли две миски с похлёбкой из чего-то, что раньше было либо крысой, либо другим орком.
— Гху… — сказал один, опуская ложку. — Мугар, глянь туда.
— Куда?
— Во-о-он. На гору.
Мугар, старший по званию и, как следствие, более раздражительный, посмотрел. Потом переспросил:
— Куда-куда?
— Да вот туда. Где светится.
— Где?
— ДА ВОТ ЖЕ! НОС ПОВЕРНИ!
Мугар повернул нос. И увидел.
— Что это за херня?
— Я не знаю. Светится.
— Это эльфы?
— На эльфов не похоже. У эльфов обычно всё… знаешь… прямое. А там… там что-то движется.
Мугар прищурился. Прищурился он неровно — у орков вообще плохо с симметрией, — и лицо его стало похоже на слегка обиженную редиску.
— Оно… оно что, голое?
— Кажется, да. Два голых существа.
— Существа?
— Ну, в смысле, люди.
— Что они там делают?
Гху посмотрел на Мугара. Мугар посмотрел на Гху. Они оба уставились на гору.
— Мугар, — произнёс Гху очень осторожно, — я, конечно, не эксперт, но думаю, что они там… ну это… занимаются тем, чем занимаются, когда хотят сделать маленьких.
— Прямо перед Оком?
— Прямо перед Оком.
— У нас же приказ был — всё подозрительное докладывать.
— Это подозрительно?
— Как минимум странно.
Они снова замолчали. И снова посмотрели на гору. Похлёбка в мисках потихоньку остывала; кому-то из них, наверное, следовало её доесть, но ни тот, ни другой к еде не притронулся.
— Мугар…
— Что?
— А мы правда должны докладывать?
— …
— Мугар.
— Смотрю. Просто смотрю. Минутку.
— Мугар, это же неприлично.
— А ты чего тогда сам смотришь?
— Я смотрю, чтобы доложить!
— Ну и я смотрю, чтобы доложить!
Пауза. Гху попытался отвести глаза — и ему это почти удалось. Но потом он снова покосился. Не из похоти, нет. Из чего-то другого, чему в оркской голове даже не было названия — что-то вроде «мне никогда в жизни не было так хорошо, и, похоже, им там тоже, и, может быть, это как-то связано».
— Мугар.
— Чё?
— А тебе когда-нибудь было вот так?
— Как?
— Ну… чтобы светиться.
Мугар долго молчал. Тень от рваного капюшона падала на его узкое зеленоватое лицо, и в этой тени он на мгновение стал почти человечным, почти задумчивым. Почти кем-то, кто мог бы думать.
— Гху, — сказал он наконец. — Мы орки. Мы не светимся. Мы воняем.
— Ага, — печально согласился Гху. — Ну да.
Они ещё долго смотрели. Докладывать так никто и не пошёл.
На соседней стене назгул — не Король-Чародей, а кто-то помельче, из младших, — повернул свою пустую чёрную голову под капюшоном в сторону склона. Приказа не было. Назгулы не умели действовать без приказа. Поэтому он стоял и смотрел.
И впервые за несколько тысяч лет у него возникло смутное ощущение, что он что-то упускает. Не то чтобы упускает — скорее, где-то очень далеко, в самой тёмной и пыльной кладовке его бывшей души, что-то шевельнулось. Что-то маленькое. Что-то, что когда-то, тысячелетия назад, было важным. Ни имени, ни лица у этого воспоминания уже не было — только тёплый отпечаток: чья-то ладонь, чей-то смех, чья-то колыбельная перед сном. Слишком давно. Не вспомнить.
Ощущение пропало почти сразу — у назгулов не бывает долгих ощущений, — но шестой успел заметить, что его плащ колышется от ветра. Он никогда раньше не обращал на это внимания. Это было странно. И он даже — будь у него губы, способные двигаться, — возможно, улыбнулся бы. Но губ у него не было. Вместо них была пустота под капюшоном.
Пустота, тем не менее, повернулась ещё немного в сторону склона и смотрела, смотрела, смотрела.
Джинсы Гарри полетели на камни. Его руки легли на бёдра Гермионы. Её руки — оказались везде и сразу. Ветер Мордора выл, вокруг рычала земля, небо светилось алым, а Гермиона медленно, с тихим стоном, опустилась на него.
В голове у Гарри стало очень тихо и очень светло.
Это было ошеломительно. Он знал её тело как своё собственное, знал каждый её вздох, каждый наклон головы, каждую реакцию на каждую свою ласку. И всё равно — каждый раз, когда она вот так садилась на него сверху, запрокидывая голову, — каждый раз был как первый.
— Гермиона, — простонал он.
— Смотри на меня, — шепнула она. — Смотри на меня, а не на него.
— На кого?
— На Око. Я не хочу, чтобы ты смотрел на него. Только на меня.
Гарри посмотрел на неё. И не отводил взгляда.
Она начала двигаться. Медленно. Очень медленно. Её руки легли ему на грудь, её волосы упали завесой по обеим сторонам его лица, и на секунду весь мир сократился до её бёдер, её дыхания, её глаз.
А потом она подняла голову. И посмотрела — прямо — в пылающее Око на горизонте.
— Смотри, ублюдок, — сказала Гермиона громко, почти нараспев. — Это называется «любовь». То, чего у тебя никогда не было. И никогда не будет.
И Око — Гарри мог бы поклясться в этом перед любым судом любой вселенной — на мгновение раскрылось шире.
Словно услышало.
Словно пыталось понять, что она сказала.
Гарри смотрел на неё снизу вверх: на эту женщину, которая в восемнадцать спасла ему жизнь заклинанием забвения, в двадцать — вышла за него замуж под тентом в Норе, в двадцать пять — прочла ему вслух древний свиток и оттащила обратно в безопасность при первой же оплошности. И вот сейчас она сидела на нём верхом и на весь Мордор отчитывала Тёмного Властелина. И он подумал: «Боже мой, как же сильно я её люблю».
— Быстрее, — хрипло попросил он.
— Поторапливаешь?
— Очень.
Она наклонилась, целуя его, и начала двигаться быстрее. Гарри держал её за бёдра, и каждое движение заставляло его выгибаться на чёрном камне, и каждое движение отдавалось в рёбрах, в пояснице, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как вокруг них сгущается магия: воздух потрескивал, в пальцах покалывало, как перед разрядом молнии.
— Гарри, — выдохнула Гермиона, — смотри…
Он скосил глаза и увидел.
Вокруг них, в воздухе, заплясали искры. Маленькие, золотые, алые, с вкраплениями серебра. Они плавали, как светлячки. Некоторые задерживались у её волос, на плечах, у его рук. Одна искра опустилась ему на лоб и — он почувствовал — ласково запульсировала в такт его сердцу.
— Это мы? — спросил Гарри.
— Это мы, — шепнула Гермиона. — Спонтанная эмоциональная магия. Я читала, что такое бывает, но… но не думала, что…
— Прекращай говорить умные слова.
— Прости.
— Продолжай.
Она продолжила. И в какой-то момент — Гарри даже не понял, в какой именно, — их окутало светящееся облако, словно они лежали внутри живого северного сияния. Искры пульсировали, дрожали, и ветер Мордора, проходя сквозь это облако, не мог его разогнать.
А Око на горизонте — Гарри ясно видел это краем глаза — становилось всё больше и больше. Не физически. Оно просто… расширялось. Его пламя растягивалось. Оно тянулось к ним.
Гарри поднял руку и коснулся щеки Гермионы. Она повернула голову и поцеловала его ладонь.
— Поменяй меня, — шепнула она.
— Чего?
— Поменяй позицию. Пусть оно видит нас получше.
— Гермиона…
— Это план, Гарри. План.
— Ты сейчас манипулируешь мной под видом плана.
— Оба варианта верны.
Гарри засмеялся, обхватил её обеими руками и — аккуратно, почти нежно — приподнял. Они встали. Ветер тут же ударил в спину, по обнажённой коже побежали мурашки, но было уже всё равно. Гермиона, слегка покачиваясь, шагнула к скале — к той самой, у которой они начинали, — и упёрлась в неё ладонями, прижавшись щекой к прохладному, тёмному камню. Оглянулась через плечо. И улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которая означала, что она сама в этот момент немного боится того, на что решилась.
— А теперь, Гарри, — сказала она ровно, — пусть смотрит.
Он шагнул ей за спину. Провёл ладонью по пояснице — вверх, вдоль позвоночника, между лопаток — и почувствовал, как она выгнулась под его рукой, как кошка, как натянутый лук, как что-то, из чего сейчас вылетит стрела. Её волосы пахли ветром и чем-то своим, домашним, травяным. Он наклонился, поцеловал её в шею под ухом и снова вошёл в неё.
Она вскрикнула — коротко, с облегчением — и упёрлась лбом в камень.
В этой позе она смотрела прямо в Око. Око смотрело прямо на неё. И на этом самом стыке взглядов Гермиона — Гарри почувствовал это всем телом — словно возвращала ему что-то очень древнее и личное. Возвращала всем своим существом: «Ты хотел смотреть? Смотри. Но я — не твоя».
Было дико, страшно и — очень хорошо.
Где-то внизу, среди чёрных камней, что-то зашуршало. Не ветер. Шаги. Короткие, кривые, осторожные — орк. Он уже был довольно близко, метрах в двадцати ниже по склону, и карабкался вверх, цепляясь за выступы. Он ещё не видел их, но его уже тянуло на свет, как мотылька.
Гермиона, не открывая глаз, не прерывая движений, не отрывая лба от камня, чуть повела правой рукой. Палочка, зажатая между пальцами, щёлкнула.
— Ступефай, — выдохнула она на том же вдохе, на котором только что простонала его имя.
Глухой стук. Внизу что-то осыпалось. Орк, не успевший ни охнуть, ни удивиться, покатился обратно по склону — тихо, без драмы, как мешок с углём.
— Ты… — начал Гарри, сбиваясь с дыхания.
— Я многозадачная, — отрезала Гермиона. — Двигайся.
Он послушно продолжил.
Они оставались в этой позе довольно долго — или, может быть, недолго; время в Мордоре, как выяснилось, вело себя хаотично. Потом, когда её ладони на камне уже начали дрожать, она прошептала:
— Гарри. На спину. Хочу видеть твоё лицо.
Он перевернул их — аккуратно, почти нежно. Теперь она лежала на его мантии, на чёрном камне, запрокинув голову. Её волосы рассыпались веером. Её грудь высоко вздымалась в такт дыханию.
— Ноги, — прошептала Гермиона.
— Что?
— Подними мне ноги. Повыше. Пусть смотрит.
— Ты меня сегодня пугаешь.
— А завтра пугать не буду?
— Ты всегда меня пугаешь.
Он поднял её ноги, закинул себе на плечи. Она выгнулась. И он снова оказался в ней — на этот раз глубже и резче, и Гермиона крикнула что-то, что в обычное время, в Лондоне, она бы никогда не сказала при открытом окне.
— ГАРРИ!
— Тише!
— ЗАЧЕМ ТИШЕ?!
— …Справедливо.
— Гарри, не используй Акцио на моих трусах, они и так уже улетели!
— Я и не собирался!
— Ты кричишь «акцио» во сне, я знаю.
— Всего один раз было!
— Заткнись и двигайся.
И он двигался — так, словно в этом движении была вся их общая история, все ссоры и примирения, утренний кофе на кухне, ночи, когда она читала ему лекции в постели, пока он пытался закрыть глаза и притвориться спящим. Каждое его движение было «я тебя помню», каждое её ответное «да, ещё» — «и я тебя тоже».
Искры вокруг них запели. Буквально. Тихо-тихо, на грани слышимости, как крошечные колокольчики.
Саурон, в глубине башни, в своей бестелесной форме, попытался сделать то, чего не делал со времён Падения Нуменора.
Он попытался сосредоточиться на чём-то другом.
Получилось плохо.
Его мысль — гигантская, чёрная, сосредоточенная — скользнула по карте Мордора, пытаясь зацепиться за Чёрные Врата, за Мораннон, за вечно дымящийся Ородруин.
И каждый раз возвращалась на этот окаянный склон.
Ему — ему, Саурону, Тёмному Властелину, тому, кто заставил дрожать целые народы, — было невыносимо интересно.
Это был не вопрос желания. У него не было тела, которым он мог бы что-то хотеть. У него не было сердца, которым он мог бы что-то чувствовать в этом смысле.
Но у него была воля — и эта воля столкнулась с тем, чего не могла постичь.
«Зачем они это делают?» — думал Саурон, если у него вообще были мысли в человеческом смысле.
«Они знают, что я их вижу. Знают, что могу их уничтожить. Знают, что они в моей стране. И всё равно делают это. Зачем? Что они получают? Что это за яркость вокруг них? Что за свет? Почему мне так трудно отвести от него взгляд?»
Он не мог ответить на эти вопросы.
Он не мог их сформулировать достаточно чётко, чтобы понять, что с ним происходит. Он забыл. Давно, очень давно забыл.
А ведь когда-то — когда он ещё был Майроном, «Восхищающим», — он понимал. Понимал, что значит быть красивым, быть желанным, быть — живым. Майрон умел смеяться. Это было так давно, что само слово «давно» в его случае теряло всякий смысл. Он помнил, что это было, но не помнил — как.
Затем он превратил это знание в ложь, в обман, в соблазнение народов Эриадора. Майрон стал Сауроном, и никто не заметил момента, когда это случилось. В том числе и он сам.
А эти двое там, на склоне, — они держали в руках тот самый свет. Держали запросто, как орех, как яблоко, как дешёвую конфету в бумажке, и даже не понимали, что у них в руках. Они думали, что это просто «им хорошо». Просто «они любят друг друга». Они даже не знали слова, которым на древнем квенья эту вещь когда-то называли.
«И они ещё смеют, — подумал Саурон. — Смеют смотреть мне в лицо. Смеют делать это здесь. В моей стране».
И сквозь эту ярость — глубже, под ней, в том единственном тёмном углу, куда он и сам старался не заглядывать, — очень тихо, почти беззвучно шевельнулась другая мысль: «И они ещё смеют… быть такими, каким я когда-то мог быть».
Он дёрнулся. Огонь внутри Ока вспыхнул чуть сильнее.
И оттого, что он забыл этот свет, а теперь увидел его вновь, он не мог отвести «взгляд».
Это было почти больно.
Это было почти прекрасно.
«Я убью их, — думал Саурон, — как только пойму, как именно закончить смотреть».
Он попытался отдать приказ Королю-Чародею. Приказ отправился, пробежал по ниточке воли, добежал до Минас-Моргула и — там, у самых ворот, — выдохся. Король-Чародей застыл в седле. Крылатая тварь под ним раздражённо переступила с лапы на лапу. Приказ «убей» пришёл половинчатым, будто Саурон на середине фразы отвлёкся, чтобы посмотреть на что-то другое, и забыл договорить. Король-Чародей был дисциплинирован. Он стоял и ждал полной фразы. Полная фраза не приходила.
На карте Средиземья это выглядело бы так: один за другим по всему фронту маленькие чёрные огоньки злой воли начинали мерцать. Не гасли, нет. Просто — мерцали. Как лампочки в доме, из которого хозяин на минуту вышел на кухню попить воды.
В долине, в нескольких десятках лиг к западу, невысокий хоббит в сером плаще остановился на тропе. Плащ был весь в пыли, на краях виднелись коричневые следы запёкшейся крови, а эльфийские башмаки, которые ему когда-то вручили в Лотлориэне, почти развалились; подошвы держались только на упрямстве и нескольких тонких стежках.
— Мистер Фродо, — сказал его спутник, присаживаясь рядом на камень. — Вам плохо?
— Сэм… — Фродо приложил руку к груди, где под рубашкой на тонкой цепочке висело Кольцо. Он делал это движение так часто за последние месяцы, что ладонь сама ложилась в нужное место. — Оно… оно перестало давить. На одно мгновение. Только что.
— Что?
— Оно всегда давит. Всегда шепчет. А сейчас — тихо. Как будто кто-то отвлёкся.
Сэм нахмурился. Сэм Гэмджи, садовник из Шира, практичный до мозга костей, за последние недели многому научился: отличать съедобный лишайник от несъедобного, варить похлёбку на трёх крошках лембаса и одной молитве, вытаскивать хозяина из любого камня, дерева или собственного отчаяния. Но одного он не знал: что делать, когда Кольцо вдруг даёт слабину. Такого в его садоводческом опыте не было.
Он посмотрел в сторону Барад-дура. Вдалеке, на склоне ближайшей к крепости горы, что-то мерцало. Слабо, золотисто. Как далёкий фонарь в бурю. И ещё — странное дело — то самое ощущение постоянной, тягучей, давящей тяжести, которая висела над Мордором с первой же минуты, как они в него вошли, вдруг на секунду отступило. Словно очень большой и очень усталый человек встал со скамейки, на которой до того долго сидел.
— Что-то там происходит, мистер Фродо, — сказал Сэм.
— Не знаю что, — ответил Фродо, — но пока оно происходит, мы должны идти. Быстрее.
— Без обеда?
— Без обеда, Сэм.
— Ну и ладно. Всё равно у нас не осталось ничего, кроме одной половинки лембаса и одной надежды.
— Надежду оставь на потом.
— Хорошо, мистер Фродо. На потом так на потом.
И они пошли. Быстрее, чем за все предыдущие дни. Сэм шёл первым, Фродо — следом, спотыкаясь, но не жалуясь. Кольцо на его шее теперь было не горячим, как обычно, а просто тёплым. Странно тёплым. Почти дружелюбно тёплым.
По пути Сэм, который обычно старался не смотреть в сторону башни, всё же периодически скашивал глаза на этот далёкий странный свет. Он не понимал, что это. Позже, когда всё закончится, он расскажет об этом Рози, и Рози, добрая душа, скажет: «Наверное, это были ангелы, Сэмуайз». И Сэм кивнёт и никогда не спросит себя, бывают ли у ангелов голые зады. Но именно в этот момент, на тропе, Сэм подумал странную вещь: «Что-то хорошее там происходит. И оно так сильно, что даже сюда доходит». И от этой мысли у него — неожиданно для самого себя — взялась твёрдая решимость: «Значит, мы дойдём. Значит, мы обязаны дойти».
Фродо этого не чувствовал. Он чувствовал только, как ослабла цепочка на шее. Как стало чуть-чуть легче дышать. И как идти стало чуть-чуть проще.
Что в его случае было равноценно маленькому чуду.
Гермиона кричала. Гарри рычал. Камень под ними, кажется, нагрелся — или это им было так жарко, что всё вокруг казалось тёплым. Пыль на склоне начала подниматься крохотными смерчами, будто под ними, в глубине, проснулся невидимый ветер. Искры перестали быть искрами и слились в плотное сияющее облако — такое плотное, что Гарри уже не видел за ним ни склона, ни Ока, ни чёрного неба. Только её — её глаза, её губы, её волосы, прилипшие к мокрому виску.
Гарри, не отдавая себе отчёта, произнёс:
— Люмос!
И вместо того чтобы зажечься на конце палочки, которой у него в руке не было, свет вспыхнул в его груди. И в её груди. В его ладонях. И в ней. Они оба загорелись — буквально — мягким, тёплым, живым светом, как два фонаря в самой тёмной долине мира. Кожа Гермионы теперь просвечивала изнутри — тонко, нежно, как рисовая бумага, — и Гарри ясно видел под ней жилки, сердцебиение, саму жизнь.
— Я люблю тебя, — успел сказать он.
В этот момент Гермиона подумала — очень ясно, очень коротко, как думается в самые странные моменты жизни: «Всё это было правильно. Все эти годы. Каждая минута. Даже те, которые я проклинала. Потому что все они вели сюда, вот в это, вот к нему, вот к этому взгляду». Она не успела сказать этого вслух — не было ни времени, ни слов, но они и не требовались. Она знала, что он и так услышал.
— Знаю, — успела выдохнуть она. Её голос дрогнул, как у ребёнка перед слезами. — И я тебя. Очень. Очень. Давай… давай вместе…
— Вместе.
— Смотри на меня.
— Смотрю.
— Не отводи глаза.
— Никогда.
Они кончили одновременно.
Это был — Гарри потом, много лет спустя, всё ещё будет пытаться найти правильное слово — не просто оргазм. Это был магический взрыв. Тот самый редкий феномен, о котором на уроках теории магии говорили как о гипотетическом, описывая его в учебниках коротким абзацем с пометкой «практические примеры не зафиксированы». Взрыв, который, по легенде, случается раз в несколько поколений — когда два человека любят друг друга так сильно и в такой критический момент, что магия буквально выплёскивается из их тел наружу.
В радиусе ста метров вокруг них весь пепел на склоне поднялся в воздух и закружился в танце. Сияющее облако вспыхнуло и раскрылось во все стороны, как цветок, — огромный, золотисто-алый цветок света на чёрном фоне Мордора.
На три коротких удара сердца — ровно три, Гарри потом будет готов в этом поклясться, — Мордор перестал быть Мордором. Чёрный камень под ними пророс призрачной изумрудной травой, тонкой и молодой, какой она бывает только в самый первый по-настоящему весенний день. Серый пепел, висевший в воздухе, на миг превратился в золотую пыльцу — будто где-то высоко вверху невидимая рука опрокинула улей. Воздух коротко и остро пахнул озоном и свежим дождём, тем самым честным летним дождём, который начинается внезапно и смывает всё, что было до него. А потом — так же внезапно — всё вернулось в исходное состояние: чёрный камень, серая пыль, ржавое небо. Но запах задержался ещё на секунду, на две, на три. И этого хватило, чтобы понять: их магия — не просто шум, которым удобно отвлекать Око. Это созидающая сила, противоположная самой природе этого места, — сила, умеющая делать ровно то, чего Мордор давным-давно не помнит, как делается: создавать жизнь там, где была одна смерть.
Камень под ними на мгновение перестал быть камнем и стал чем-то другим — чем-то, что запомнит их тепло и сохранит его в своих недрах ещё тысячу лет, даже когда ни их, ни этого момента, ни самой Земли, может быть, уже не будет.
Гарри закричал её имя. Гермиона закричала его.
А потом — на одно бесконечное мгновение — наступила тишина.
Не тишина как отсутствие звука. А тишина как заполненность. Словно весь мир на секунду сделал длинный, очень глубокий вдох и замер, прислушиваясь.
В этот момент Око Саурона остановилось.
Полностью. Его вращение прекратилось. Его пламя застыло.
Саурон, в глубине башни, был парализован. Его «взгляд» пожирал этот золотой всполох, как изголодавшийся человек пожирает хлеб. Он не мог понять, что происходит. Он только чувствовал — и это его пугало, потому что он тысячелетиями ничего не чувствовал, — что от этого зрелища не оторваться.
Вспышка продлилась три секунды.
Три секунды, в которые Саурон, владыка тысяч орков, повелитель назгулов, не управлял ничем.
Абсолютно ничем.
И в эти три секунды на далёких, серых, пепельных склонах Ородруина хоббит по имени Фродо Бэггинс сделал последние несколько шагов к жерлу вулкана.
Сам Ородруин гудел снизу, как котёл, из которого что-то живое пытается выбраться. Жар поднимался волнами. Пепел оседал на ресницы и щёки. В воздухе пахло серой, сладковатым привкусом железа и той особой, ни на что не похожей гарью, которая бывает только там, где кипит сама земля.
За минуту до того на этом же уступе Голлум — Смеагол, голый, костлявый, с огромными глазами — прыгнул Фродо на спину с визгом, в котором не было уже ничего от хоббита, а была лишь одна клокочущая жадность. Он вцепился зубами в палец. Фродо закричал. Где-то рядом упал Сэм, который пытался рвануться к нему, но запнулся. Голлум оторвал Кольцо вместе с суставом и вскинул руку над головой, как победный кубок. Кольцо блеснуло в его кулаке, и на его безумное, серое лицо на одно мгновение легло выражение, которого Смеагол не испытывал, может быть, с самого детства, — полного, ничем не омрачённого счастья. Он засмеялся. Этот смех будет сниться Сэму ещё лет двадцать.
И — в следующий удар сердца — Кольцо выскользнуло.
Скользкое от крови, от жара, от собственного древнего нежелания достаться кому-то вот так, по случаю, оно вылетело из его слишком радостного, слишком сильно сжатого кулака. Один раз подскочило на лету, один раз коротко и сухо цокнуло о чёрный камень у самого края бездны — и замерло в двух пядях от ноги Фродо. Маленькое, круглое, до обидного будничное.
Голлум не поверил. Он рванулся за ним — и в этом самом рывке его танцующий шаг назад перестал быть танцем и стал падением. Он ещё успел вытянуть пальцы, скребнуть ими по пустоте, схватить воздух. А потом шагнул в пустоту — без Кольца, без победы, без ничего.
Его путь до лавы длился полторы секунды. Он успел за это время крикнуть только одно слово — «моя», — и никому из присутствующих так и не стало ясно, что имелось в виду: Кольцо, сама жизнь или что-то совсем иное, что Смеагол считал своим с тех незапамятных времён, когда ещё был хоббитом.
Сэм стоял позади, с разбитой губой и поднятыми руками, словно до сих пор не верил, что всё это происходит наяву.
Фродо наклонился и поднял Кольцо — той рукой, у которой теперь было на один палец меньше. Оно не горело в его ладони. Обычно оно шептало ему тысячу голосов, тысячу обещаний, тысячу слабостей.
Но сейчас оно молчало.
«Оно молчит, — подумал Фродо, — потому что Он отвлёкся».
И, глубоко вздохнув, Фродо разжал пальцы.
Кольцо полетело вниз.
Его путь до лавы занял те же полторы секунды. Только в другую сторону.
Гарри и Гермиона лежали на чёрном камне, тяжело дыша и глядя друг другу в глаза. Его сердце колотилось так, что, казалось, тряслись рёбра. Её губы дрожали — от улыбки или от холода, он не понял.
— Ты… — прошептал он.
— Ты тоже, — шепнула она.
— Мы только что…
— Да.
— Спасли мир…
— Может быть.
— …оргазмом?
— Гарри, — сказала Гермиона и слабо засмеялась, — технически — да. Но, пожалуйста, не рассказывай так Рону.
— Я буду рассказывать только так.
— Я тебя убью.
— Ты это говоришь уже часа два, но всё равно не убиваешь.
— Я очень последовательная женщина.
Гарри наклонился и поцеловал её — коротко, нежно, в уголок рта. Она подняла ладонь и погладила его по щеке. И тут — прямо в разгар этой нежности — гора под ними содрогнулась.
Это было странное, глубинное сотрясение, идущее словно из самых недр земли. Камень под их спинами вздрогнул, как живой. Вдалеке что-то треснуло — низко, басовито. Небо покраснело ещё сильнее. А потом — бах.
Взрыв.
Не здесь — там, за горами, где стоял Ородруин. Огромный столб пламени взвился в небо. Земля дрогнула во второй раз. В третий.
— Гермиона, — медленно сказал Гарри, — это он?
— Это он, — прошептала она.
— Кольцо?
— Кольцо.
Они оба повернули головы к Барад-дуру.
Чёрная башня на горизонте начинала рушиться. Сначала — её тонкая, почти ажурная вершина, та самая, на которой горело Око. Она треснула не по прямой линии, а по какой-то сложной, неестественной, спиральной схеме, словно сам воздух отказался её поддерживать. По стенам поползли трещины; они расползались сверху вниз, будто кто-то огромной невидимой ладонью разминал башню, как хрупкое безе. Камни летели в стороны медленно, лениво, почти торжественно, как будто каждый из них прожил тысячу лет и не собирался суетиться в свои последние мгновения.
А само Око — оно взорвалось изнутри, с беззвучным воплем, который проник им прямо в кости.
Это был вопль поражённого существа, не понимающего, как его обманули.
НЕТ
КОГДА
ЧТО ЭТО БЫЛО
НЕТ
Я ЖЕ ОТВЕРНУЛСЯ ВСЕГО НА…
НА ОДНУ СЕКУНДУ
НА ОДНУ МАЛЕНЬКУЮ
НЕТ НЕТ НЕТ
А потом голос Саурона рассыпался, как сухой песок, и истаял. Вместе с ним растаяли тысячи маленьких голосов внутри Мордора — голоса, которые обычно шептали «убивай», «жги», «иди», «предай», «ненавидь», «пей», «режь». Их было здесь столько, что они складывались в постоянный низкий гул, тот самый, что делал воздух Мордора таким густым и тяжёлым. Теперь гул исчез. Впервые за три тысячи лет Мордор стал просто местом. Каменистой пустошью. Не голосом. Не волей. Не тюрьмой.
Орки на стенах Барад-дура вдруг обнаружили, что под ними всё рушится, и при этом — странное дело — никто не отдаёт им приказы прямо в голову. Некоторые из них впервые за свою короткую и бессмысленную жизнь почувствовали тишину внутри черепа. Один даже остановился посреди разваливающейся лестницы и, прижав ладонь к виску, подумал: «Так вот как оно там, внутри? Пустота? И больше ничего?» Затем на него свалился большой кусок стены, и думать стало нечем. Но он всё-таки успел прожить это мгновение — и его хватило, чтобы где-то в хрониках невидимого мира записалось: «Орк такой-то, впервые в истории своего рода, испытал экзистенциальное сомнение. Посмертно».
Большинство тут же испугались и побежали. Но один — Гху, тот самый, с башни, — задержался на секунду, ещё раз посмотрел на склон с голыми людьми и подумал: «Ну и пусть. Хоть кому-то было хорошо». Секундой позже он добавил уже про себя: «И, может быть, в следующей жизни — кто знает — кому-то другому тоже повезёт. Например, мне».
Потом он тоже убежал.
Небо над Мордором переменилось.
Красно-бурая пелена, висевшая здесь тысячелетиями, разошлась, как ветхая штора. Сверху хлынул свет — настоящий, дневной, солнечный. Первый солнечный свет на этом склоне за очень, очень долгое время. Он был ярким и совсем не тёплым, но он был настоящим.
Гарри поднял голову и зажмурился.
— Гермиона.
— М-м?
— Нам надо одеваться и сваливать.
— Согласна.
— И быстро.
— Согласна.
— И…
— Что?
Гарри сел и осмотрелся. Штаны нашлись. Футболка — рядом. Один ботинок — тоже. Второй ботинок… второго ботинка нигде не было.
— Гермиона.
— Да?
— Я потерял ботинок.
Гермиона, которая уже натягивала блузку, замерла и уставилась на него.
— Как ты мог потерять ботинок?!
— Я не знаю!
— Гарри, мы в разрушающемся Мордоре, у нас десять секунд, чтобы активировать портал, а ты потерял БОТИНОК?!
— Он, наверное, улетел вместе с трусами!
— Я активирую портал. Бежим.
— А ботинок?!
— Купим новый.
— Он мне нравился, Гермиона.
— Гарри Джеймс Поттер, если ты сейчас же не перестанешь и…
Земля дрогнула в четвёртый раз. Гора тряслась. Гермиона — в одной блузке и без юбки, юбку она нашла и теперь прыгала на одной ноге, пытаясь её натянуть, и при этом зажимала во рту палочку — произнесла сквозь зубы активирующую руну.
Свиток вспыхнул тем же изумрудно-багровым светом. Воронка портала — маленькая — раскрылась у них над головами.
— Бери меня за руку! — крикнула Гермиона.
— Беру! — крикнул Гарри.
— И не теряй меня, а то я тебя точно убью!
— Я тебя никогда не теряю!
— Ты потерял БОТИНОК!
— ЭТО НЕ ОДНО И ТО ЖЕ!
Воронка всосала их в последний раз.
Позади, на чёрной равнине Мордора, медленно оседал в пыль Барад-дур. Высоко в небе, где только что висели тучи, проглядывало синеющее утро.
И далеко-далеко, на склоне Ородруина, маленький хоббит смотрел, как его лучший друг держит его на руках над потоками лавы, и пытался понять, живы ли они ещё.
Спальня в доме на Гриммо, 12, встретила их бархатной темнотой, запахом старого дуба и чуть слышным тиканьем часов на каминной полке.
Это был очень хороший запах. Тот самый запах «дома», который невозможно подделать никаким ароматизатором из волшебного магазина: смесь восковой полироли для мебели, книжной пыли, гермиониных духов с нотой ванили, гарриного крема после бритья, капельки ромашкового чая, пролитой в прошлый четверг на тумбочку и до сих пор слегка отдающей через полированное дерево. К этому примешивался дух влажной лондонской ночи за окном и едва уловимый оттенок камина, который утром забыли тщательно вымести.
После Мордора это было — как вынырнуть из проруби в горячую ванну.
Они вывалились из портала прямо на свою кровать — огромную, старую, доставшуюся Гарри вместе с домом от Сириуса, со скрипучим каркасом из тёмного дерева, с высокими резными столбами по углам и балдахином, который они так и не удосужились повесить, потому что, как однажды сказала Гермиона, «эта кровать и без балдахина уже наводит на мысли о контрабанде опиума». Простыни были прохладные, постель — заправлена по-гермионовски, туго и по-больничному, с поправкой на то, что Гарри всегда умудрялся один угол пододеяльника заткнуть куда-то, откуда его было невозможно вытащить, не поднимая матраса.
Несколько секунд они просто лежали, тяжело дыша, и смотрели в потолок. На потолке, между двух балок, жила крохотная паутинка — Гермиона много раз собиралась её убрать и каждый раз забывала. Сейчас эта паутинка казалась самой родной вещью во вселенной.
— Мы живы, — сказала Гермиона.
— Мы живы, — подтвердил Гарри.
— Мы дома.
— Да.
— Мы спасли…
— Да.
— …своими… ну, вот этими самыми?
— Да.
Гермиона тихо хихикнула. Сначала тихо. Потом громче. Потом — в голос. Гарри тоже не выдержал, и они хохотали минут пять, уткнувшись друг другу в плечи, как двое сумасшедших, и не могли остановиться.
— Я должна записать это в дневник, — всхлипнула Гермиона, вытирая слёзы. — Но даже не знаю, как сформулировать.
— «Двадцать третье апреля. Спасли параллельный мир методом интимной близости», — предложил Гарри.
— «Потеряли один ботинок».
— «Ботинок был дорог как память».
— «Он был куплен в Косом переулке».
— «Гермиона его ненавидела».
— Гарри, я не ненавидела твой ботинок.
— Ненавидела, ненавидела. Ты говорила, что он похож на «дохлого гиппогрифа».
— Это правда было. Но я его не ненавидела — я его жалела.
— Бедный ботинок.
— Он теперь в Мордоре.
— Там ему самое место.
Она ударила его подушкой. Он засмеялся, перехватил её, они повалились на кровать, и на минуту снова забыли, что только что пережили нечто, чего ни один нормальный волшебник не видел даже в страшном сне.
Потом Гермиона поднялась — медленно, как человек, чьё тело превратилось в одну сплошную благодарную усталость, — ушла на кухню и вернулась с двумя кружками чая. Ромашкового, с мёдом. Того самого, который в их семье всегда пили после сильных потрясений: после того, как Гарри в двадцать три получил в Аврорате удар в ребро, из-за которого месяц кашлял; после того, как Гермиона в двадцать четыре защитила свою первую монографию и слегка разрыдалась; после того, как Кричер в прошлом году споткнулся на лестнице и Гарри полчаса ловил его, а потом ещё час объяснял, что да, он жив, нет, Министерство ему не угрожает. Ромашковый чай с мёдом был в их доме универсальной валютой мира.
Гарри сидел в постели, закутавшись в одеяло. Гермиона залезла к нему под бок с двумя кружками, одну протянула ему, вторую прижала к себе обеими ладонями — так, как маленькая девочка прижимает любимую игрушку. Её волосы всё ещё пахли ветром Мордора; нужно было бы помыть голову, но ни одному из них сейчас этого не хотелось.
Они пили молча. Первый глоток — самый важный. Горячий, сладкий, ромашковый; он шёл по пищеводу медленно, как луч фонарика по тёмному коридору, и зажигал по дороге маленькие лампочки внутри.
За окном — в настоящем лондонском мире — шумела ночь: где-то далеко проехал автобус, лаяла собака, кто-то хлопнул дверью. Обычные, тёплые, безопасные звуки. Ни воплей назгулов. Ни гула Ока. Ни шёпота тысячи злых голосов в черепе. Просто город, который не знает и никогда не узнает, что этой ночью два его жителя ненадолго отлучались в другой мир и случайно там всё починили.
— Гарри, — сказала она через некоторое время.
— Что?
— Нам никто не поверит.
— Я в курсе.
— Даже Рон.
— Особенно Рон.
— И Джинни.
— Джинни — тем более.
— Это значит, что мы должны хранить это в тайне, только между нами.
— Хорошо.
— Ты обещаешь?
— Клянусь Мерлином, моим бедным ботинком и задницей Саурона.
— Гарри, у Саурона не было задницы.
— Теперь уже точно нет.
Она фыркнула в чай.
Они снова помолчали. Она тихо засмеялась ему в плечо. Потом замолчала и очень тихо сказала:
— Гарри.
— М-м?
— Мы ведь правда это сделали. Изменили судьбу целого мира… просто будучи собой.
Он повернул голову. В свете настольной лампы её глаза были совсем тёмными — без привычной ироничной искорки, очень серьёзными, почти детскими. Гарри иногда думал, что знает её все эти годы именно потому, что у неё лицо умело становиться вот таким: открытым, без брони, без внутренней логики Гермионы-из-Министерства, а просто Гермионы, которая когда-то в Хогвартс-экспрессе спросила его про жабу.
— Наверное, это и есть самая сильная магия, Гермиона, — тихо ответил он и прижал её крепче. — Просто — быть собой. Рядом с кем-то, кто тоже разрешает себе быть собой.
Она ткнулась ему в плечо и не ответила. И не нужно было.
Они помолчали ещё.
— Гарри.
— Что?
— А если — только если — нам снова понадобится так кого-то отвлечь…
Он повернул голову.
— Гермиона.
— Что?
— Ты сейчас хочешь сказать то, что я думаю?
— Думаю, что да.
— То есть ты хочешь повторить?
— Я просто говорю, что как чисто научный феномен это достойно дальнейшего изучения.
— «Научный».
— Абсолютно научный.
— И мы должны это «изучать»?
— Обязательно.
— В академических целях?
— Сугубо академических.
— Но без горящих глаз в небе?
Она улыбнулась — так, как улыбалась только ему и никому другому в этом мире ни до, ни после.
— Нет, — сказала Гермиона Грейнджер-Поттер. — В следующий раз, пожалуйста, без гигантского пылающего глаза. У меня от него остался лёгкий посттравматический эффект.
— Договорились.
— И…
— Что?
— …я куплю тебе новый ботинок. Такой же ужасный.
— Ты моя любимая женщина.
— Я — единственная женщина, которая согласилась пройти через всё это с тобой.
— И это одно и то же.
Он поставил свою кружку на тумбочку, взял кружку Гермионы, поставил её рядом и притянул жену к себе. Она ткнулась носом ему в ключицу, как всегда это делала в самые уютные моменты, и пробормотала что-то неразборчиво-довольное. Гарри поцеловал её в макушку и почувствовал, как внутри него что-то очень большое и очень уставшее наконец-то разрешает себе отдохнуть.
Он уснул первым. Гермиона ещё некоторое время лежала с открытыми глазами, слушая его ровное дыхание. Когда он — где-то глубоко под коркой сна — вдруг еле слышно пробормотал «…акцио… ботинок…», она тихонько фыркнула в подушку и тоже закрыла глаза.
На каминной полке тикали часы — медленно, важно, с лёгким серебристым щелчком на каждой минуте. В соседней комнате спал Кричер, бормоча во сне что-то про «старую добрую госпожу Блэк» и «мальчишек, которые ничего не понимают в приличных домах». Гарри давно перестал обижаться на эти сонные бормотания, потому что Кричер во сне, видимо, вспоминал какую-то свою собственную молодость, и она, судя по тону, была примерно такой же бурной, как их собственная. За окном занимался лондонский рассвет. Сначала серый. Потом — с лёгким розовым мазком над крышами. Затем где-то далеко, на первой трубе, вспыхнул первый настоящий солнечный луч.
А в двух мирах отсюда, на месте, где раньше стояла чёрная башня, сегодня впервые за три тысячелетия тоже светило настоящее солнце. И на серой, ещё дымящейся равнине из пыли медленно, очень-очень медленно начинало проглядывать что-то зелёное — такое крохотное, такое несмелое, что его сейчас заметил бы только тот, кто знает, куда смотреть. Это было что-то вроде травы. Первой травы за три тысячи лет. Она не знала об этом. Она просто росла.
И где-то в пыли, среди осколков Барад-дура, лежал один, в высшей степени неуместный, бурый мужской ботинок сорок четвёртого размера с левой подошвой, слегка стёртой по внешнему краю — потому что Гарри Поттер с детства немного косолапил, хотя никому в этом не признавался. Через много лет — лет через четыреста, может, пятьсот — какой-нибудь гномий старатель найдёт этот ботинок, долго будет его рассматривать, покрутит в руках, обнюхает, попробует на зуб и в итоге принесёт в Эребор, в личную коллекцию одного очень старого, очень уважаемого гнома-коллекционера реликвий. Тот бросит на ботинок один взгляд и торжественно изречёт: «Ох, это же БОТИНОК ГЕРОЯ. Носите аккуратно». И никто никогда не узнает, что «геройство» этого ботинка заключалось лишь в том, что его хозяин в один апрельский вечер 2006 года нечаянно спас два мира, а потом ещё очень горевал, что у него нет пары.
Кто-нибудь когда-нибудь напишет о нём балладу. Гномы любят баллады о странных предметах.
Но это — уже совсем другая история.
