Скоро у него день рождения. Или нет? Может, он уже прошёл? Она не была уверена. Гермиона давно уже редко обращала внимание на ход времени. Впрочем, пропустила она его день рождения или нет, значения не имело: чтобы сделать ему подарок, вовсе не обязательно ждать именно этого дня. В конце концов, её Улыбающийся человек заслуживал подарка.
Но что ему подарить? Может, летающую метлу? Или что-нибудь из снаряжения ловца? Перчатки? Очки? Нет, бессмысленно: он больше не играл в квиддич, такие подарки оказались бы ни к чему. Книги дарить тоже было бы глупо: ещё в школе он почти не читал, и большую часть чтения за обоих её волшебников брала на себя она. Даже что-то простое, вроде хорошего десерта, было бы насмешкой; от мороженого с сиропом не было бы никакого толку. Бедняга Гарри теперь всё равно ничего не чувствовал на вкус — языка у него больше не было. Может, подарить ему игрушку? Кого-нибудь, кого он сможет резать, ломать и мучить. Она поразмыслила об этом с минуту, а потом поняла: такая игрушка, кем бы она ни оказалась, доставит больше удовольствия ей, чем Гарри. Это был бы эгоистичный подарок — скорее для неё самой, чем для него, — а её особенный волшебник заслуживал лучшего.
Гермиона прокляла Волдеморта. Из-за этого изверга её и её друзей похитили, постоянно пытали и снова и снова насиловали. А теперь Гарри стало почти невозможно выбрать подарок. Гермиона ненавидела Волдеморта за то, что он сделал её жизнь такой тяжёлой. Сукин сын отнял у Гарри всё, и за это она его презирала. Если бы только у Хвоста не закончились части тела, которые можно было отрубать ради воскрешения Хозяина, Гермиона до сих пор смотрела бы, как Гарри снова и снова кромсает Волдеморта.
Ведьма издала короткий, лающий смешок. После всего, что случилось с ней и Гарри, она теперь добавляла такую пустяковую вещь, как выбор подарка, к чудовищному списку пережитых несправедливостей.
Гарри посмотрел на неё, и в его глазах читался вопрос.
— А, пустяки, — сказала она и положила руку ему на грудь. Вены на тыльной стороне ладони вдруг напомнили ей рисунок ленивой реки, который она видела много лет назад. Гермиона проследила глазами одну выпуклую жилку от костяшки до запястья и сказала: — Просто подумала кое о чём забавном.
И тогда оно прозвучало.
«Помогите... пожалуйста...»
Печальный, жалкий голос. Этот раздражающий, бесполезный голос маленькой, беспомощной девочки всегда таился на задворках её сознания, в паутине воспоминаний. Слабый и израненный. Вечно умоляющий.
Он был досадной помехой, как муха у самого уха. Всё жужжит и жужжит.
Голос звучал как голос наивной маленькой дурёхи, возомнившей, что знает всё на свете.
Глупое, никчёмное создание.
И тут Гермиона вспомнила идеальный подарок для своего Гарри. Она сунула руки в карманы и вытащила горсть мёртвых, увядших цветов. Ведьма сорвала их в саду последнего волшебника, с которым они играли. Несколько дней они провалялись в её тёмном кармане, просто дожидаясь, когда их подарят её Улыбающемуся человеку. Один или два цветка раскрошились у неё на ладони, но она не обратила на них внимания: они оказались недостаточно крепкими, недостойными самого существования.
— Сядь, пожалуйста, — попросила она радостным голосом. Дарить Гарри подарки всегда было для неё удовольствием: от этого ей становилось радостно. Ну, по крайней мере, она чувствовала что-то похожее на радость.
Он посмотрел на неё, словно спрашивая глазами: «Зачем?»
— Потому что я вежливо тебя попросила, — настаивала Гермиона. — Вежливость требует согласиться, Гарри.
Он моргнул один раз — будто с шутливым раздражением, — а потом сел. Тихо напевая, Гермиона занялась тем, что стала вплетать хрупкие цветы в его мертвенно-белые волосы. Лепестки, когда-то ослепительно белые, какими они были в миг, когда она их сорвала, теперь пожелтели от смерти и гнили. Но на фоне волос Гарри этот цвет смотрелся красиво.
Два цветка, которые Гермиона пыталась вставить ему в волосы, раскрошились у неё между пальцами. Лицо ведьмы вспыхнуло, и она прокляла эти чёртовы штуки. Она старалась сделать Гарри что-то приятное, а они взяли и умерли прямо у неё в руках. Те, что рассыпались раньше, хотя бы имели приличие сделать это до того, как она начала вплетать их в волосы Гарри. Но эти её разозлили: она-то решила, что они достаточно крепкие для её Гарри. Никчёмные штуки. Такие же бесполезные, как раздражающий голос, что таился в тенях её разума.
Несмотря на несколько цветков, обратившихся в пыль, Гермиона всё же сумела вплести в волосы Гарри дюжину с лишним. Для неё он теперь выглядел как герой из древнегреческой эпической поэмы. Цветы делали его величественным и благородным.
«О Боже, — снова закричал голос у неё в голове. — Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!»
Она раздражённо фыркнула. Голос, вместе с этими проклятыми цветами, которые умерли у неё в руках, действовал ей на нервы. Он напоминал ей о тяжёлых временах. Например, о том, как тролль едва не размозжил её дубиной. Или о том, как тот Пожиратель Смерти впервые заставил её раздвинуть ноги. Чёртов голос. Зачем ему было вытаскивать такие мысли в такой прекрасный день?
Когда она закончила с его волосами, Гарри снова лёг. Они нашли травянистый холмик в нескольких милях от дома, где Гермиона сорвала цветы. Пара решила просто лежать там и лениво тратить день впустую.
В голубом небе плыли лишь несколько пушистых облаков. Гермиона и Гарри играли в игру: угадывали, на что они похожи. У Гермионы в этой игре было преимущество, ведь Гарри не мог говорить.
— Вон то похоже на пушистого маленького зайчика, попавшего в медвежий капкан: шея у него вся переломана, — сказала она, указывая на одно облако и улыбаясь во весь рот. — Ой, а вон то! Это горящий дом. Видишь? Смотри, кто-то на верхнем этаже зовёт на помощь из окна.
Гарри кивал, соглашаясь с её толкованием облаков. Это была весёлая, пусть и односторонняя игра. Теперь же они просто лежали в траве, довольные и этим.
Гермиона положила голову ему на живот, но ей было неудобно. Рубашка Гарри кололась и царапала кожу. Нахмурившись, она приподнялась и задрала на нём рубашку, обнажив живот. Потом снова осторожно опустила голову. На этот раз было куда удобнее. Его кожа согревала ей лицо, и она слышала его сердцебиение. Через несколько мгновений Гермиона начала постукивать пальцем по его бедру в такт пульсу. Медленно и ровно, как колыбельная. Сладкая колыбельная.
«Пожалуйста, перестаньте», — снова захныкал голос.
Чтобы заглушить назойливый, слабый голос, Гермиона прижалась ухом к животу своего Гарри и утонула в звуке его тела. Она заставила себя слушать его ритм. И поймала себя на желании сделать то же самое со следующей их игрушкой. Может быть, пока Гарри будет работать над ним или над ней, Гермиона прижмётся ухом к груди, просто чтобы послушать, как сердце бешено колотится. Она представила, как этот орган грохочет, пока Гарри вырезает из кожи маленькие кусочки. Потом представила, как будет звучать пульс, замедляясь и наконец останавливаясь, когда игрушка умрёт. И задумалась: если её игрушка умрёт слишком быстро, расстроится ли она так же, как из-за раскрошившихся цветов?
По небу медленно поползло серое облако, портя красоту безупречной синевы угрозой дождя. Гермиона смотрела на него, мысленно приказывая ему убраться, чтобы они с Гарри могли насладиться остатком дня. Но оно продолжало ползти по небу, и всё небо понемногу становилось серым.
Назойливый голосок жалобно хныкал, напоминая Гермионе выражение лица того Пожирателя Смерти, когда он с ней закончил, и то, как ей не оставалось ничего, кроме как бесконечно рыдать, словно бесполезной дурочке.
Порыв ветра прошелестел травой вокруг них. Гермиона надула губы и села.
— Похоже, природа не хочет, чтобы мы наслаждались днём, — грустно заметила она.
Когда Гарри сел, его волосы развевались на ветру. Несколько цветков грозили улететь, но, к счастью, удержались.
Не спеша Гермиона начала вынимать цветы из волос своего Гарри. Ей не хотелось, чтобы ветер забрал их: она их сорвала, она вплела их в его волосы, и было бы неправильно позволить ветру снять их. Это должна была сделать она.
Один за другим она вытаскивала цветы из его волос и складывала в ладонь, сложенную чашей. И снова напевала свою песенку без мотива.
Когда все цветы были сняты, Гарри всё равно выглядел благородным и величественным, как всегда.
Он улыбнулся ей и посмотрел на увядшие цветы в её руке, словно спрашивая: «Что ты собираешься с ними делать?»
В ответ она сложила ладони вместе и потёрла их, перемалывая мёртвые цветы. Они выполнили своё предназначение и больше не были нужны.
Потом Гермиона подняла руки и позволила ветру подхватить уничтоженные обрывки. С рассеянной улыбкой она смотрела, как кусочки мёртвых цветов танцуют в воздухе и улетают вдаль — туда, куда понесёт их ветер.
