10 марта
Он вздохнул, когда нетерпеливые, ловкие пальцы быстро расправились с пуговицами его рубашки, обнажив грудь перед её голодным взглядом. Он нашёл её в своём рабочем кресле, в своём кабинете, и его родители, почуяв, что происходит, тактично извинились и удалились со своего портрета, когда она поднялась и поплыла ему навстречу; тонкая ткань её ночной сорочки струилась вокруг её бёдер при ходьбе. «Ты поздно, дорогой».
«Прости», — прошептал он, когда её маленькие ладони сняли с него рубашку, стянув её с плеч и вниз по рукам. «Не мог ничего поделать. Экстренное заседание…»
«Тш-ш», — прошептала она в ответ, прикладывая два пальца к его губам. «Это неважно. Ты уже здесь».
Он на мгновение втянул кончики её пальцев в рот, обводя их языком, так что она ахнула, а затем отпустил их с лёгким причмокивающим звуком. «Дети?»
«С дядей Роном на все выходные».
Он фыркнул. «Бедный дядя Рон».
«Прибереги своё сочувствие», — сказала она с ухмылкой. — «Это была его идея».
«Хммм… Я знал, что дядя Рон мне почему-то нравится», — выдохнул он, когда её пальцы переместились к молнии его брюк.
Когда её рука скользнула в его трусы и обхватила уже напрягшуюся плоть, его собственные ладони нашли её бёдра, подобрали тонкую ткань сорочки и затем стянули её через голову. Он застонал, когда ей пришлось его отпустить, и застонал снова, когда её обнажённое тело предстало его хищному взгляду. Её всё ещё упругая грудь манила немым приглашением, и он прикусил губу в предвкушении, понимая, что отказаться от этого приглашения не сможет. Он наклонил голову и втянул один сосок в рот, а ладонью другой руки обхватил её вторую грудь, поддразнивая большим пальцем её сосок, пока тот не затвердел.
Её голова со стоном откинулась назад, её руки зарылись ему в волосы, и он выпустил её восхитительно податливую плоть с лёгким причмокиванием. Сделав шаг назад, он быстро скинул туфли, спустил брюки и трусы и отбросил их ногой в сторону, пока она подходила к его столу и наклонялась над ним, соблазнительно покачивая перед ним бёдрами.
«Ты давно не брал свою жену прямо на этом столе». Её голос был низким и хриплым, и в сочетании со зрелищем, которое она собой являла, заставлял его возбуждаться ещё сильнее.
Возможно, они поиграют позже. В конце концов, у них были все выходные. Прямо сейчас он отчаянно хотел быть внутри неё.
Сжав себя в кулаке, он удовлетворённо застонал и пересёк комнату, чтобы встать позади неё. Приближаясь, он уже мог различить сложную смесь цветов, очерчивавшую край её татуировки — того соблазнительного произведения искусства, которое изменило их обоих. Но, прежде чем он успел рассмотреть её как следует, она внезапно выпрямилась, повернулась и опустилась перед ним на колени.
Глядя на него снизу вверх из-под длинных ресниц, она промурлыкала: «Я очень по тебе скучала, Гарри». Затем она отвела его руку и обхватила его губами; внезапное влажное тепло неожиданно швырнуло его в небытие.
«Я люблю тебя, Гермиона!»
Он проснулся и рывком сел, на мгновение дезориентированный, пока не почувствовал на себе собственную руку, ставшую скользкой от разрядки.
Чёрт!
Скривившись, он встал, стянул с себя липкие трусы и потянулся за палочкой на прикроватной тумбочке, произнося Экскуро, чтобы убрать устроенный им беспорядок.
И это был чёртов беспорядок, как в прямом, так и в переносном смысле.
Понимая, что в постели он будет только ворочаться, Гарри побрёл вниз, заварил себе чашку чая и устроился в кабинете в надежде, что пустой разговор с родителями хоть ненадолго отвлечёт его от мыслей о Гермионе. Это уже стало своего рода ритуалом: когда бессонница или остаточные кошмары отнимали у него ночные часы, Гарри искал утешения в горячем чае и рассказах о Мародёрах. Хотя истории редко его убаюкивали, они чаще всего давали достаточное отвлечение, чтобы потом, когда он всё же погружался в сон, он мог несколько часов спокойно отдохнуть.
Он не был уверен, что это сработает в этот раз. Несмотря на все старания отца, мысли Гарри продолжали блуждать. Ему стоило огромных усилий не представлять Гермиону, полуобнажённой распластанную на его столе, умоляющую заняться с ней любовью.
Жена?
Дети?
Мерлин, я влип по-крупному!
Как это было возможно — перейти от платонической любви к лучшему другу к сексуальной одержимости её телом, а затем к желанию провести с ней остаток жизни и завести с ней семью, и всё это чуть больше чем за неделю?
Это то, чего я хочу? Я не могу представить свою жизнь без неё, но…
— Ты слушаешь, сынок?
— Э, конечно, пап. Сириус держал Максвелла в парализующем заклятии.
Он вспомнил её гнев, когда сказал ей, что она красивая, и невольно вздрогнул. Как же она отреагирует, если он скажет ей, что влюбился?
О.
Ведь он был в неё влюблён, разве нет? Бесполезно было и дальше это отрицать.
Он хотел быть тем, кто просыпается рядом с ней каждое утро и смотрит, как она засыпает каждую ночь. Он хотел быть тем, кто замечает, когда она плохо ест, или говорит ей, что она слишком много работает, или приносит ей шоколад, когда месячные грозят испортить ей настроение. Он хотел быть тем, кто свернётся с ней калачиком на диване, чтобы посмотреть телевизор, почитать книгу или просто смотреть на неё. Он хотел быть тем, кто создаст с ней семью, будет праздновать вместе с ней Рождество, Новый год и дни рождения, кто будет держать её за руку, когда их внуки получат письма из Хогвартса, и сожмёт эту руку, давая ей понять, что они действительно совершили в своей жизни нечто по-настоящему чудесное — создали собственную семью.
Больше всего на свете он хотел быть тем, тем самым единственным, кто заставляет её улыбаться этой улыбкой «Только-для-Гарри», тем самым единственным, кто заставит её стонать, или кричать, или выкрикивать его имя, пока он наслаждается тем, что доставляет ей удовольствие.
О, да — он очень хотел быть самым важным мужчиной в жизни Гермионы.
Тишина в комнате привлекла его внимание, и он понял, что отец перестал говорить и смотрит на него с тревогой. С покорным вздохом Гарри пожал плечами, а затем смущённо ухмыльнулся. — Прости, пап. Кажется, я отвлёкся.
— Всё в порядке. Я понимаю. Почему бы тебе не пойти спать и не урвать пару часов сна?
Гарри взглянул в окно. Небо светлело и окрашивалось едва заметным розовым оттенком, предвещая скорый рассвет. Он покачал головой. — Нет, пожалуй, я просто приведу себя в порядок и отправлюсь на работу. У меня много дел.
Лили нахмурилась. — Я знаю, что у тебя впереди очень напряжённая неделя, Гарри, но когда всё закончится, ты пообещаешь выделить немного времени для себя и расслабиться?
Гарри закатил глаза. — Ты уверена, что Римус тебя не подучил? Ты говоришь прямо как он. — Он мысленно усмехнулся, заметив румянец матери, и заподозрил, что в последние годы жизни она всё ещё питала к оборотню некоторую слабость. Эта мысль заставила его задуматься: сохраняют ли портреты все человеческие чувства своих моделей и больно ли ей сознавать, что едва вошедший в средний возраст Римус — последний из оставшихся в живых Мародёров.
Он был слишком вежлив, чтобы спрашивать.
Гарри не торопился с душем и одеванием, но всё равно прибыл к себе в кабинет за несколько часов до того, как первый самый ретивый министерский чиновник появится на работе. Наливать себе одну чашку кофе он не стал — заколдовал целый кофейник, чтобы тот оставался тёплым, и утащил его к себе на стол.
Ему и впрямь удалось впечатляюще сосредоточиться: он составил повестку встречи с вампиром и даже успел прочесть кое-какую справочную информацию об их манере вести «переговоры», прежде чем его дверь открылась через несколько минут после десяти часов, явив Римуса со скрещёнными на груди руками и мрачным взглядом.
— Встал не с той ноги сегодня утром, Римус, или Тонкс подставила тебе подножку, когда ты вылезал из-под одеяла?
Римус проигнорировал колкость и пересёк кабинет, чтобы опереться руками о стол Гарри и наклониться над ним так, чтобы смотреть Гарри прямо в глаза. — Джанет говорит мне, что ты был здесь, когда она пришла сегодня утром.
— Ябеда. Посмотрим, получит ли она от меня подарок на это Рождество. — Когда Римус не отступил, Гарри вздохнул и бросил отчёт, который читал, на стол. — Ладно. Я не мог спать, поэтому пришёл пораньше. А теперь, пожалуйста, перестань нависать? Ты хуже Молли.
— Это должно прекратиться, Гарри. — Выражение лица Римуса было мрачным.
— Римус…
— Я совершенно серьёзно. Ты можешь считать, что держишь всё под контролем, но это не так. Ты рассеян, ты измотан… и от встречи с Владиславом зависит слишком многое, чтобы я позволил тебе всё испортить.
— Эй! Я задницу рвал ради этого!
— Я знаю. Именно поэтому я не могу позволить тебе отправиться туда в состоянии хуже, чем на все сто процентов. Вампиры хитры, коварны и гениальны в контроле над разумом. А Владислав — один из лидеров и лучший из них. Если ты явишься туда неподготовленным, то не только пойдёшь на уступки, о которых раньше и помыслить не мог, — ты можешь в итоге отдать ему свою душу. И это уж точно не в твоих интересах.
— И как же ты ожидаешь, что я подготовлюсь, если я не буду изучать их?
— Возьми чёртовы отчёты домой, если нужно, читай их в ванной, мне всё равно. Просто выдели время, чтобы собраться физически и морально. Найди кого-нибудь, с кем можно попрактиковаться в окклюменции. Тебе это понадобится. Но что бы ты ни делал, как бы ни готовился, делай это не в этом офисе!
Гарри долго смотрел в суровые голубые глаза Римуса, затем откинулся на спинку стула в покорности. — Я не думаю, что нахождение вне офиса поможет моему душевному состоянию прямо сейчас.
Черты лица Римуса смягчились, и он присел бедром на угол стола. — Всё ещё те сны?
Гарри знал, что отрицать это было бы пустой тратой времени. — Да. Только они стали хуже.
— Ты думал о том, чтобы рассказать Гермионе?
Гарри покачал головой, недоумевая, зачем он вообще пытается притворяться перед тем, кто знает его так хорошо. — Нет. И как сказать той, чью дружбу ты ценишь превыше всего на свете, что ты в неё влюбился и хочешь затрахать её до беспамятства? — Он отодвинул стул и быстро встал, направившись к окну. — Знаю, знаю! Просто сделай это и не жди слишком долго. Ты уже говорил мне. Но… что, если она не чувствует того же? Что, если я разрушу лучшее, что когда-либо со мной случалось? Это совсем не то же самое, что противостоять армии Пожирателей смерти или отгонять дементоров. Для этого нужна храбрость совсем другого рода, а я не уверен, что она у меня есть.
— Ты не одинок, знаешь ли. Каждый мужчина проходит через это в какой-то момент своей жизни. Они встречают ту единственную особенную женщину, без которой, как они знают, не могут прожить жизнь, и выворачивают себя наизнанку, пока не наберутся смелости сказать ей.
Римус провёл рукой по волосам, и на его лице появилась задумчивая улыбка. — Джеймс был абсолютно жалок, когда дело касалось Лили. Когда она впервые привлекла его внимание, он расхаживал важным гоголем и старался казаться крутым и отстранённым. Лили, разумеется, видела его насквозь и говорила ему, что он напыщенный осёл. Прямо в лицо! Я думал, Сириус надорвётся от смеха. Но как только Джеймс понял, что ему в самом деле небезразлична Лили — и что она для него не просто кто-то, кого он хочет затащить в постель, а кто-то, с кем он по-настоящему хочет быть, — он сразу растерял большую часть своей уверенности. Я никогда не видел его таким уязвимым, как в тот день, когда он собирался сделать ей предложение.
— Я понял твою мысль, но это моя лучшая подруга. Что если она скажет нет?
— Если она скажет «нет», мой мальчик, ты улыбнёшься, обнимешь её и скажешь, что просто переутомился, что это мимолётная блажь и что ты наверняка «вылечишься» через недельку-другую. Потом ты возьмёшь отпуск, найдёшь какую-нибудь красивую ведьму, которая с нежным состраданием выслушает твою душещипательную историю, позволишь ей как следует тебя оттрахать — вернёт тебя к жизни — и вернёшься к своим делам более мудрым человеком.
— Чёрт возьми, теперь ты звучишь как Сириус!
Римус подмигнул. — А кто, по-твоему, научил меня переживать мою неудачу на шестом курсе? — Затем он встал. — Сделай мне одолжение, Гарри. Возьми выходной до конца дня. Можешь забрать отчёты с собой, но отправляйся домой и отдохни. — Он замялся на мгновение, затем вытащил из внутреннего кармана мантии пузырёк и поставил его на стол. — Держи.
— Что это?
— Сон без сновидений. Я подумал, что это может пригодиться.
— Спасибо. — Гарри полуулыбнулся в знак благодарности.
— Для того и нужны друзья. — Римус тоже улыбнулся, затем взглянул на часы. — А теперь я иду на очередной обед с Артуром… можно подумать, Молли никогда его не кормит! Он хочет обсудить возможности трудоустройства великанов в магическом мире. — Он погрозил Гарри пальцем. — И я рассчитываю, что, когда я вернусь, тебя здесь уже не будет.
— Так точно, сэр! — Гарри закатил глаза.
— О-о-о! Мне нравится, как это звучит!
— Размечтался, Люпин! Пошёл отсюда! — Римус рассмеялся и пригнулся, когда Гарри сделал вид, будто собирается запустить в него чернильницей.
Когда шаги Римуса стихли в коридоре, Гарри взял пузырёк со Сном без сновидений. Почему он не подумал об этом раньше? Гермиона бы, конечно, подумала, если бы он сказал ей, что теряет сон из-за тревожных сновидений. Но он ничего ей не рассказал, боясь выдать слишком многое, а она из беспокойства за него обязательно бы потребовала подробностей. Сунув пузырёк в карман, он собрал со стола папки и направился к лифту — к дому и к вызванному зельем сну, которого жаждало его тело.
Как выяснилось, Гарри удалось спокойно поспать всего несколько часов. Добравшись домой, он выпил только половину пузырька — не хотел проспать весь день. До заката следующего дня, когда была назначена встреча с Владиславом, он должен был успеть слишком многое. Но хотя бы на короткое время он смог отложить тревоги и позволить телу расслабиться. Он проснулся отдохнувшим и мысленно послал благодарный кивок Римусу за его заботу.
Он дочитал отчёты за поздним обедом, а потом договорился о часовой встрече с одним из легилиментов Министерства, чтобы отточить свои навыки окклюменции. Благодаря железной решимости, появившейся у него после смерти Дамблдора, разум Гарри уже был настоящей крепостью для любых внешних вторжений, но ему давно не приходилось иметь дело с таким тонким противником, как Волан-де-Морт, и он хотел быть готов к любым неожиданностям.
Только когда легилимент вскользь упомянул о защите снов, а также сознательных мыслей и воспоминаний, у Гарри случился приступ паники.
Гермиона.
Он должен был сохранить свои сны в тайне любой ценой. Мало того, что его эротические фантазии были идеальным оружием для шантажа, — они ещё и ставили Гермиону под удар, а подвергать Гермиону хоть какой-нибудь опасности Гарри наотрез отказывался, невзирая на последствия.
Чёртовски жаль, что у меня нет Омута памяти.
Ему просто придётся быть очень осторожным.
Вернувшись домой, Гарри обнаружил, что чтение отчётов мало его привлекает и ещё меньше удерживает его внимание — Гермиона занимала практически всё. Он прокручивал в голове званый ужин снова и снова, особенно ту сцену, где она сказала ему, что он и есть её слабость, — до тех пор, пока голова у него не пошла кругом.
Это ты. Это всегда был ты.
Как много своей жизни она отложила ради него? Сколько раз за все эти годы ей приходилось перекраивать собственные приоритеты, чтобы быть рядом с ним? Вина за то, что он был для неё таким бременем, едва не захлестнула его с головой.
Доведённый до отчаяния, Гарри натянул квиддичные перчатки, сунул в карман снитч, схватил свою «Молнию» и взмыл в небо над Годриковой Впадиной, надеясь, что немного высоты и хорошая погоня на свежем вечернем воздухе прояснят ему мысли.
Отлетев подальше от магловской деревни, Гарри выпустил снитч. Солнце только клонилось к закату, но света было ещё достаточно, чтобы разглядеть маленький золотой мячик. Он завис в воздухе на несколько долгих мгновений, выжидая, когда заметит свою добычу, — и тут вспышка золота мелькнула сквозь верхушки деревьев, и он сорвался с места. Острое наслаждение от полёта на головокружительной скорости бодрило; верхом на метле Гарри чувствовал себя как никогда уверенно. Это было одно из немногих мест в его жизни, где он действительно ощущал, что на своём месте.
Он лавировал между деревьями, ветки хлестали его, пока он мчался за золотым призом. Он нырнул вниз и едва не зацепил верхушки мёртвого лесного подлеска, потом рванул метлу вверх и перемахнул через кроны деревьев, не прекращая погони. Наконец, совершив кувырок и пикирование, Гарри вытянул руку и с победным криком сомкнул пальцы на своей неуловимой добыче. В пылу он ослабил хватку на метле, и его сосредоточенность сбилась. Метла дёрнулась — и в мгновение ока Гарри оказался на спине, в частично подмёрзшей грязи.
Но у него был снитч!
Он перекатился на четвереньки, затем встал, пока крошечные крылышки яростно бились в ладони его руки в кожаной перчатке. С беспечным изяществом он без палочки призвал метлу к себе, затем оседлал рукоятку и направил метлу в небо, ближе к обнажённому пологу леса. Зависнув, он отпустил хватку и сел прямо, затем начал перебрасывать снитч из руки в руку, пока переводил дыхание, с улыбкой удовлетворения на лице.
Как бы он хотел, чтобы «поймать» Гермиону было так же просто, как поймать снитч.
Впрочем, поймать снитч не всегда бывало просто. Иногда это было трудно… и чертовски рискованно. В памяти одна за другой всплывали сцены квиддичных матчей против Слизерина — те случаи, когда бладжеры обзаводились собственным разумом, когда дементоры и одержимые профессора желали ему зла, а его воздушные стычки с Малфоем становились легендой. Нет… быть Ловцом означало занимать самую рискованную позицию в команде.
Но это была также позиция, которая приносила наибольшую награду.
Он уставился на трепещущий мячик в своей руке. Никакой великий улов не обходился без риска, и ни одного великого Ловца никогда не называли трусом.
Такая любовь бывает раз в жизни. Не позволяй ему упустить возможность из-за страха, Гарри.
Вот в чём было всё дело, понял Гарри. В страхе. Он боялся, когда столкнулся с Волан-де-Мортом и знал, что одному из них суждено умереть. Но это был совершенно другой страх… иррациональный страх… страх, который парализовал его, лишал дара речи и заставлял вести себя как ребёнок рядом со своей лучшей подругой… женщиной, которую он любил.
Чего именно он боялся? Гермионы? Ни в коем случае. Он доверял ей собственную жизнь — никаких проблем доверить ей и сердце у него не было. Рона? Нет. Рон и Гермиона уже много лет не были парой, и пусть Гарри, возможно, придётся выслушать от него пару дежурных угроз — обещание хорошенько его сглазить, если он причинит ей боль, — он знал, что Рон и вся его семья в конечном счёте будут за них только рады. Он знал, что не боится серьёзных отношений и, может быть, даже женитьбы. На самом деле он с нетерпением ждал, когда перестанет быть одиноким.
Отвержение.
Гарри вздохнул. Страх, что Гермиона не любит его в ответ, заставлял его молчать. Но он также знал, что это Гермиона. Она не стала бы водить его за нос, но и не ушла бы от него. Если она действительно не испытывала к нему тех же чувств, что и он к ней, то он знал, он знал, что они найдут способ преодолеть это, потому что что-то подсказывало ему, что независимо от чувств Гермионы, она хотела сохранить Гарри в своей жизни так же сильно, как он нуждался в ней в своей.
А робкое сердце никогда не завоёвывало прекрасную даму.
С приливом адреналина и решительным кивком Гарри схватил снитч одной рукой, приземлил метлу и направил свои мысли в сторону Лондона и квартиры Гермионы. Сейчас или никогда, или он не найдёт покоя. А ему нужен покой и ясная голова, если он хочет быть хоть сколько-нибудь эффективным с вампирами.
Будь проклята эта чёртова татуировка!
Гарри аппарировал; его ноги ударились о тротуар возле квартиры Гермионы, и он не обратил внимания на то, что его окружает. Хорошо, что Гермиона решила жить в магическом квартале — сегодня вечером Гарри было совершенно всё равно, заметят его появление или нет. Подойдя к её двери, он даже не стал касаться палочкой защитных чар — просто шагнул вперёд и постучал.
Чары пали, и дверь распахнулась, открыв очень широко раскрытые глаза Гермионы, одетой в пижаму. Её взгляд пробежал по нему, и удивление быстро сменилось шоком. — Гарри! Что, чёрт возьми, с тобой случилось?
— Мне нужно это увидеть.
Он переступил порог, когда она потянулась и вытащила сломанную веточку из его волос.
— Ты выглядишь так, будто подрался с горным троллем… и проиграл. — Её пальцы коснулись его щеки, прослеживая порез от одной из хлещущих веток. — Что случилось?
— Я думал.
Её взгляд метнулся к метле в его руке, и черты её лица смягчились в понимании, когда она закрыла дверь и повела его в прихожую. — А. Ты летал. Попал в турбулентность?
— Турбулентность — это мягко сказано. — Он прислонил метлу к стене, затем взял её руку в свою и положил снитч ей на ладонь, прежде чем сомкнуть её пальцы над его жужжащими крыльями. — Гермиона. Мне нужно это увидеть.
— Увидеть что, Гарри?
— Это сводит меня с ума уже больше недели, и если ты мне это не покажешь, я могу не отвечать за свои действия.
— Гарри… о чём ты говоришь? Что тебе нужно увидеть?
— Твою татуировку.
Гарри наблюдал, как сначала краска отхлынула от её лица, затем её щёки вспыхнули ярко-розовым. — Как… как ты узнал об этом?
— Я видел её… на вечеринке Рона. Ну, не всю… только верх. Я… я хочу увидеть её целиком.
— Зачем? — спросила она так тихо, что Гарри едва услышал её.
Он сглотнул ком в горле, и его челюсть сжалась от новой решимости. — Потому что всю эту неделю я только об этом и грежу, только об этом и могу думать. Это… чёрт возьми… мысль о тебе с этой татуировкой… — Он провёл рукой по волосам. — Это одно из самых сексуальных зрелищ, какие я когда-либо видел, и чёрт возьми… если уж я собираюсь видеть об этом сны, то я, чёрт возьми, должен видеть во сне всю эту чёртову штуку целиком, верно?
Она долго смотрела на него, пока он тяжело дышал от волнения и напряжения, с трудом сдерживая себя. Её щёки пылали всё сильнее, и он уже решил, что она ему откажет. Но тут она прикусила нижнюю губу — тем самым знакомым образом, — и в её глазах появился озорной блеск; она подбросила снитч в воздух, развернулась и упёрлась обеими ладонями в стену по обе стороны от своей головы.
— Хорошо, Гарри.
Гарри думал, что умрёт.
Он отступил на шаг и опустил взгляд на её поясницу.
Это действительно происходит. Гермиона позволяет мне…
Едва смея дышать, он опустился на колени у неё за спиной, положив ладони на её бёдра поверх фланели. Он глубоко вздохнул и сказал: — Подними рубашку. — Довольный тем, что его голос не выдал нервозности, он заворожённо смотрел, как Гермиона опускает одну руку и подбирает подол рубашки — до тех пор, пока он не увидел пояс её пижамных штанов.
Невесомым, как пёрышко, касанием Гарри провёл руками вверх по бёдрам к её поясу, а затем плотно сжал губы, чтобы не застонать, когда просунул пальцы под резинку, плотно прилегавшую к бёдрам. С бесконечной осторожностью он медленно спустил штаны вниз, пока они не остановились, зацепившись о верх её бёдер.
Гарри был загипнотизирован.
Задница Гермионы.
Голая задница Гермионы.
Гарри облизнул пересохшие губы, глядя на мягкие округлые изгибы, на кремово-белую кожу. Как идеально эти изгибы легли бы в его ладони, — подумал он, когда возбуждение ускорило его дыхание и жаром отозвалось в паху. Он наблюдал за тонкой игрой мышц, когда она пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и снова замерла под его жадным взглядом.
А затем его фокус сместился.
Между двумя ямочками, прямо над округлостью её ягодиц, располагался искусно прорисованный рисунок…
— Феникс, — благоговейно прошептал он. Голова птицы была повёрнута в сторону, а крылья раскрыты и сходились над ней, создавая иллюзию полёта. Оперение переливалось красным, оранжевым и жёлтым, и перья слегка подрагивали, словно их перебирал ветер. — Какая красота.
— Это Фоукс. Я хотела, чтобы это был он, поэтому попросила их использовать одно из его перьев, чтобы нарисовать татуировку.
Гарри протянул палец и погладил кончик одного крыла, и был вознаграждён короткой, нежной трелью песни феникса. — Круто! Он часто поёт?
— Он никогда не делал этого раньше, — призналась она, нахмурив лоб в замешательстве. — У него регулярный День Сожжения, но он никогда не пел. Должно быть, он узнаёт тебя.
Гарри поднял глаза. Её щека была прижата к стене, и слабый румянец всё ещё окрашивал её скулы. — Почему он должен меня узнавать?
— Ну, — она колебалась, затем глубоко вздохнула, — помнишь, когда ты убил Волан-де-Морта, и его палочка разлетелась, а твоя палочка раскололась?
Гарри кивнул.
— После, когда ты был в больнице и восстанавливался, я… я вернулась… туда, где ты его убил. Чтобы найти твою палочку.
— Что? Гермиона, зачем?
— На самом деле палочку я не забирала. Древесина раскололась так, что её уже было не починить, но перо внутри осталось целым, поэтому я его извлекла. Мне казалось важным… сохранить его. Когда я решила сделать татуировку, мне показалось естественным использовать его как перо для рисунка. Так что в моей татуировке есть не только частичка магии Фоукса, но и частичка твоей.
— Моей? — Гарри провёл большим пальцем по одному крылу, наблюдая, как перья трепещут на несуществующем ветерке. — Зачем тебе нужно, чтобы она была пропитана моей магией?
Она пожала одним плечом. — Потому что так у меня всегда будет с собой частичка тебя.
— Глупышка, — прошептал он, нежно целуя её в бедро. — У тебя и так есть частичка меня. Разве ты не знала? Где-то по дороге ты украла и моё сердце. Скорее всего, ещё в той самой первой поездке на поезде, — с нежностью поддразнил он. — Ты была такой маленькой всезнайкой тогда. — Он коснулся кончиком носа татуировки и вдруг замер. — Постой, а как же Волан-де-Морт… связь моей палочки с его?
— Всё в порядке. Я спросила портрет профессора Дамблдора об этом, прежде чем сделать татуировку. Он сказал, что палочка была инструментом, созданным для тебя, и что если с палочкой и была связана какая-то скрытая Тёмная магия, она была нейтрализована твоей. Кроме того, — призналась она, и её голос упал едва ли не до шёпота, — мне даже нравится эта маленькая частичка Тьмы в тебе.
Гарри почувствовал, как что-то дикое набухает в его груди. Его руки скользнули вокруг её бёдер и по гладкой поверхности её живота, когда он встал, затем он вытащил их из-под её рубашки и провёл ими вверх по её рукам, пока его ладони не накрыли её ладони там, где они упирались в стену. Переплетя их пальцы, он обнял её обеими руками за живот, прижимаясь грудью к её спине, и её голова откинулась ему на плечо со вздохом.
— О, Гарри.
Он поцеловал её в висок, затем повернул голову так, что его губы едва коснулись её уха. — Я сейчас переступлю черту, так что, если ты хочешь, чтобы я остановился, если ты хочешь, чтобы я остался по эту сторону, скажи мне об этом прямо сейчас.
Он услышал улыбку в её голосе. — Я думаю, ты пересёк эту черту, когда постучал в мою дверь, мистер Поттер.
— Хочешь, чтобы я остановился?
— Даже не думай! — пригрозила она, толкая свои голые ягодицы назад, прямо к ширинке его джинсов. Она высвободилась из его рук, затем взяла его ладони и снова завела их под свою рубашку. — Прикасайся ко мне, — взмолилась она, — пожалуйста, прикасайся.
Руки Гарри скользнули вверх, пока он не обхватил её грудь ладонями, и его большие пальцы скользнули по уже твёрдым вершинам её сосков. — Мерлин, Гермиона, — выдохнул он, — я так сильно тебя хочу.
— Дааа, — согласилась она, когда он целовал её шею и покусывал чувствительное место, где шея переходила в плечо. — Поговори со мной.
Он поцеловал её обратно к уху. — Поговорить?
— Н-на парселтанге. Пожалуйста?
Мысли Гарри понеслись вскачь. Внезапно её реакции — и на вечеринке Рона, и на званом ужине у неё дома — обрели смысл. Ему пришло в голову, что раньше, когда он говорил на этом уникальном магическом языке, её никогда не было рядом. Возможно, его змеиный язык действовал на неё так же, как её татуировка — на него… возможно, он её возбуждал.
Возможно, ей действительно нравилось, что он немного Тёмный и опасный!
На этот раз ему даже не понадобилась мысленная выдумка, чтобы помочь себе. С озорной ухмылкой он втянул мочку её уха в рот и потянул её зубами, прежде чем прошипеть: — Мерлин, ты, должно быть, самая сексуальная, самая красивая, самая невероятная женщина во всём мире.
Она задрожала в его руках, и это было всё, что он мог сделать, чтобы не закричать от триумфа.
— Я хочу затащить тебя в постель и заниматься с тобой любовью всю ночь напролёт, — продолжил он, шипящие звуки заставляли её извиваться сильнее. Она подняла руку и запустила её в его волосы, прижимая его к себе, пока он мял мягкую плоть её груди. — Ты была моей в моих снах… теперь я хочу сделать тебя своей по-настоящему.
— Что ты сказал, Гарри? — спросила она, задыхаясь.
— Позволь мне показать тебе.
С тихим стоном он опустил руки, когда она развернулась в его объятиях. Его руки скользнули вниз, и он обхватил её ягодицы, прижимая её к себе, когда наклонил голову и прижался губами к её губам.
Сердце Гарри остановилось.
Поцелуй начался нежно, ласково, но тонкая нить его контроля была натянута, и стоило поцелую углубиться — стоило языку Гермионы коснуться его губ — как эта нить порвалась. С очередным стоном он прижал её к себе, погрузив одну руку в её волосы и одновременно вонзая язык в тепло её рта. Она отвечала на его поцелуй жадно, страстно, ни в чём не уступая.
Гарри казалось, что его лёгкие сейчас взорвутся, но он не хотел прерывать поцелуй ради чего-то столь тривиального, как дыхание. Внезапно прихожая Гермионы исказилась, когда он почувствовал тошнотворный вихрь аппарации. В одно мгновение он оказался в спальне Гермионы. Они стояли рядом с её кроватью, и её маленькие руки скользили под его толстовку… под футболку… лаская его грудь.
Он отпустил её и схватил обе рубашки за воротник, с силой сдёрнул их через голову, и его очки скользнули по полу. Когда он бросил рубашки на ковёр, Гермиона скрестила руки на животе, ухватилась за край своего пижамного топа и тоже стянула его через голову.
Гарри не нужны были очки, чтобы видеть красоту тела перед ним. Он заглушил стон, затем сделал шаг вперёд и расставил пальцы вдоль её рёбер, большими пальцами дразня её напрягшиеся соски, что вызвало у неё самый восхитительный стон.
Гарри втянул воздух. Сила, которая наполнила его, когда он в последний раз столкнулся с Волан-де-Мортом, была великолепна, но она меркла по сравнению с магией, пульсирующей в его венах от осознания силы, которой он обладал, доставляя удовольствие Гермионе. Это было действительно пьянящее знание.
Без лишних слов он наклонился, подхватил её на руки и опустил на середину кровати. Её пижамные штаны всё ещё цеплялись за верх её бёдер, и его глаза искали её взгляд, безмолвно спрашивая разрешения, когда он поднял резинку и слегка потянул. Она кивнула в знак согласия, и Гарри ухмыльнулся, медленно спуская ткань вниз по её ногам и с её ступней.
Мерлин, она прекрасна!
Он скинул кроссовки, а затем дрожащими пальцами расстегнул джинсы. Мгновение он помедлил в нерешительности, потом спустил джинсы и трусы по ногам и вышагнул из них, заодно стянув носки. Когда он выпрямился, восхитительно обнажённый, то почувствовал на себе взгляд Гермионы и не смог не задаться вопросом, нравится ли ей то, что она видит. Нервно прищурившись, он привёл её лицо в более-менее чёткий фокус — и с облегчением увидел, что на нём написано желание.
Сердце Гарри колотилось, когда он поставил одно колено на кровать. Он не мог в это поверить… он был голым с Гермионой! Он собирался заняться любовью с Гермионой!
Пресвятая матерь Мерлина!
Гермиона раскрыла объятия в приглашении, и Гарри подполз к ней, жаждя почувствовать её мягкую кожу на своей. Он навис над ней на четвереньках, глядя ей в глаза, узнавая любовь к нему, сияющую в них. Как он мог упустить это?
— Ещё одна черта, которую нужно пересечь. Ты уверена? После этого пути назад не будет.
— Я думаю, ты полностью стёр остальные черты, когда пересёк первую, но, для протокола… Я не хочу возвращаться. Пересеки черту, Гарри.
— Я люблю тебя. — Он был удивлён тем, как легко было это сказать.
Глаза Гермионы наполнились слезами, и она улыбнулась. — Я тоже люблю тебя… так сильно.
Ответная улыбка Гарри была такой широкой, что у него заболели щёки. Но его мальчишеский восторг от того, что Гермиона ответила на его привязанность, быстро сменился более первобытной похотью, когда он сосредоточился на прекрасной, приветствующей женщине, распростёртой под ним. Неопределённая магия текла через него, заставляя воздух вокруг казаться заряженным.
С прошептанным проклятием он наклонил голову и поцеловал её, опуская своё тело, чтобы накрыть её. Замечательное ощущение кожи к коже изгнало остатки его рациональных мыслей, и он позволил себе раствориться в Гермионе. Гермиона из снов побледнела по сравнению с реальной, и он наслаждался её прикосновениями, её запахом, её вкусом. Их поцелуи стали страстными, пожирающими… он был шокирован и восхищён её отзывчивостью и не мог насытиться ею. Он мог бы довольствоваться тем, чтобы лежать, переплетясь с ней, и целоваться всю ночь — если бы у него не было других планов.
Ему потребовалась сила воли, чтобы оторваться от её губ, но он справился. Что-то похожее на рычание выросло в глубине его горла, и он поймал её взгляд на мгновение, просто чтобы убедиться, что она смотрит, прежде чем скользнуть вниз, чтобы захватить сосок ртом. Он был вознаграждён шипением, стоном и «О, Гарри!», поэтому он удвоил усилия, с жёсткими всасываниями и укусами, чуть сильнее нежного.
Он наблюдал за ней из-под опущенных ресниц — наблюдал, как закрылись её глаза и откинулась голова — когда он переключился на другую сторону и уделил внимание другой груди. Он почувствовал, как её пальцы скользнули в его волосы, удерживая его голову на месте, когда её ноги раздвинулись, и он устроился в колыбели её бёдер. Её ногти чертили нежные дорожки на его скальпе, и он дрожал от ощущения, но отказывался отвлекаться.
Гарри хотел, чтобы она открыла глаза… чтобы смотрела… чтобы видела его. Он хотел быть уверенным, что она знает, что это он… Гарри… был в её постели. Самый Завидный Холостяк по версии Ведьмополитена, который не согласился бы ни на что меньшее, чем его лучшая подруга — единственная ведьма для него.
— Гермиона. Посмотри на меня.
Её веки затрепетали, когда его рука скользнула между ними, ища, исследуя. Гарри застонал и уронил лоб ей на ключицу, когда сначала один палец, затем два, затем три погрузились в её влажное тепло. Она извивалась, корчилась и стонала его имя, пока его пальцы гладили, а большой палец кружил вокруг её частично скрытого пучка нервов.
— Гермиона.
Она боролась, чтобы открыть глаза, даже когда его темп увеличился. Его эрекция давила ей в бедро, игнорируемая пока, но её руки скользили по его спине и вокруг бёдер, как будто в поисках чего-то своего. Он знал, однако, что если она коснётся его, по крайней мере, в этот первый раз, всё закончится в одно мгновение.
Внезапно он убрал руку и приподнялся на локтях, его лицо нависло над её лицом. Кончик его эрекции дразняще скользнул по её скользким складкам, и это было всё, что он мог сделать, чтобы сохранить тот шаткий контроль, который у него ещё был.
— Посмотри на меня.
Глаза Гермионы открылись, расширенные и стеклянные от возбуждения, и сердце Гарри ударилось о рёбра. Мерлин, как он любил эту женщину! С бесконечной сдержанностью он опустил голову и коснулся её губ своими. — Ты уверена?
Раздражение мелькнуло на её лице, и Гарри стоило огромных усилий не рассмеяться. — Я уверена, чёрт возьми! — выдохнула она.
Это было всё, что ему нужно было услышать. Он потянулся рукой вниз, чтобы направить себя, и с сильным толчком Гарри вошёл до конца.
— О, дааааа, — прошипел он, когда Гермиона издала звук где-то между рычанием и мурлыканьем. Её ногти впились в его плечи, когда он замер, тяжело дыша, давая ей время привыкнуть к его вторжению, пока он боролся за сохранение контроля.
Наконец она взмолилась: — Двигайся. Пожалуйста, двигайся.
Её пальцы мяли его спину, когда его бёдра задали ритм. Ошеломлённый её жаром и скользким трением, которое они создавали, Гарри был не в состоянии сосредоточиться ни на чём, кроме их слияния. Он мог чувствовать покалывание магии в конечностях, вдоль позвоночника… даже его волосы, казалось, встали дыбом — но весь его мир сузился до того места, где они соединялись в одно целое.
Мерлин, это так хорошо!
Гермиона обвила ногами его бёдра, и он знал, что долго не продержится. Её тихие стоны и вздохи наполняли его уши, и он мысленно проклинал себя за то, что не может продержаться, но он хотел этого, мечтал об этом слишком долго. Это было просто слишком хорошо.
Как раз в тот момент, когда он собирался поддаться желанию своего тела, он услышал голос Гермионы, мягкий и наполненный удивлением. — Гарри, смотри.
Он с трудом открыл глаза и был поражён, увидев цвета, окружающие их. Ярко-красная аура окутывала его тело, а тело Гермионы светилось сверхъестественным янтарём. Но там, где они соприкасались, цвета смешивались и сливались, создавая захватывающий огненно-оранжевый.
Ошеломлённый, Гарри поддался своей потребности.
Волны обжигающего удовольствия сотрясали его тело, когда Гермиона сжалась вокруг него, издавая тихий вопль. Его оргазм казался бесконечным, черпая силу из глубин, о существовании которых он и не подозревал, и когда он наконец рухнул, он задыхался, был пресыщен и истощён.
Он лежал обмякший, не в силах шевельнуться, не в силах перевести дыхание. Никогда в жизни он не испытывал ничего столь потрясающего и теперь гадал, ощутила ли Гермиона то же самое, испытала ли она только что то, что они разделили, с той же силой, что и он. Наконец, собрав достаточно сил, он перекатился на бок, увлекая Гермиону за собой, пока она не оказалась распростёртой на его груди, её ноги переплелись с его, а голова лежала у него на плече.
— Сладкая Цирцея, — прошептала она, задыхаясь. — Это было…
— Я знаю.
Его рука скользнула вниз по её спине, пальцы лениво выводили круги на её остывающей коже. Когда его рука скользнула ниже, он слегка коснулся её татуировки. Тихая песня феникса нарушила тишину, и Гарри улыбнулся. — Думаю, Фоукс одобряет нас.
— В этом никогда не было сомнений.
Гарри довольно вздохнул. — Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
Гарри заложил другую руку за голову, глядя в потолок, и раздумывал, задать ли вопрос, который пришёл ему в голову. Любопытство победило осторожность. — Как долго?
Гермиона слегка пошевелилась в его объятиях и положила руку ему на грудь, рассеянно выводя неузнаваемые узоры на его потной коже, хотя Гарри был уверен, что это, вероятно, древние руны, зная Гермиону. — Как долго я тебя люблю, или как долго я знаю, что люблю тебя?
— И то, и другое.
— Ну, — вздохнула она, обдав его шею тёплым дыханием, — я поняла это сразу после войны. Думаю, отчасти именно поэтому мы с Роном и расстались, хотя я никогда ему об этом не говорила. Я так привыкла волноваться за тебя и заботиться о тебе, что это стало частью моей жизни. Несмотря на то что Волан-де-Морт был мёртв и я знала, что ты в безопасности, я не могла перестать о тебе думать. Я сначала решила, что это просто по привычке — беспокоиться о тебе и ставить тебя на первое место уже стало моей второй натурой. Но когда я начала сравнивать тебя и Рона, когда я стала анализировать, что Рон говорит и делает, и ловить себя на мысли «Гарри бы так не поступил» или «Гарри справился бы с этим иначе», тогда я поняла, что у меня проблемы. Последней каплей… — Она помедлила, и Гарри мог поклясться, что она кусает губу, хотя и не стал проверять.
— Продолжай, — прошептал он ободряюще.
— Последней каплей стал вечер в честь первой годовщины свадьбы Билла и Флёр. Рон был немного навеселе и никак не мог удержать руки при себе. Ему удалось затащить меня в укромный уголок сада Норы, и его поцелуи были довольно-таки неаккуратными, а прикосновения… ну, он был слегка груб. — Гарри напрягся, его рука замерла, и она поспешила его успокоить: — Не жесток, заметь, просто не нежен. Я видела, как ты разговариваешь с Биллом, смеёшься над чем-то, что он сказал, — и прямо тогда задумалась, каково это — целовать тебя, стал бы ты лапать меня в саду или отвёл бы куда-нибудь в уединённое место и сделал всё как надо. — Она хихикнула. — Именно тогда я поняла: то, что я чувствую, — уже не просто забота о друге. А насчёт того, как долго я тебя люблю… вечность, мне кажется. По крайней мере, так кажется. — Она потёрлась щекой о его ключицу. — А ты?
Разум Гарри всё ещё переваривал тот факт, что Гермиона думала о нём, пока целовалась с Роном. — Как я уже сказал, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что я влюбился в тебя ещё тогда, в той самой первой поездке на поезде. Но мне стыдно признать, что, хотя мне уже целую неделю снились про тебя совершенно непристойные сны, я понял, что влюблён в тебя, только вчера вечером.
— О, Гарри. Не важно, когда ты узнал. Важно только, что ты знаешь сейчас.
— Прости, что я был таким тугодумом. — Гермиона приподнялась и поцеловала его в щёку, и Гарри ухмыльнулся. — Я чувствую… Мерлин, я чувствую себя невероятно. У Владислава теперь нет ни единого шанса.
Гермиона подняла голову, опираясь подбородком на руку. — Он хоть чем-то похож на Сангвини?
Гарри нахмурился. — Сангвини? Тот, что с вечеринки Слизнорта? Нет. Сангвини был пиявкой и совершенно неразборчив. Он охотился на любую попавшуюся ему жертву, не думая о последствиях, — потому-то его в итоге и уничтожили такие, как Нотт. Владислав другой… он умён, но ещё и хитёр, если ты понимаешь разницу. Он не станет ничем рисковать ради случайного глотка крови. Он коварен и проницателен и более чем готов обратить тебя против тебя самого. — Грудь Гарри внезапно затряслась от смеха. — Знаешь, Римус меня завтра не узнает.
— Почему?
— Ну, он привык видеть несчастного, страдающего от любви, страдающего бессонницей трудоголика. Он не будет знать, что делать со счастливым Гарри, который собирается уехать в отпуск со своей прекрасной… своей прекрасной… э-э, как мне тебя называть? Ты теперь больше, чем моя лучшая подруга, а «подружка» звучит немного по-подростковому.
— Я слышала, моя мама использует фразу «вторая половинка».
Гарри брезгливо сморщил нос. Внезапно ответ пришёл к нему.
Не говори этого, Поттер… слишком рано.
— Ну…
Какой смысл быть гриффиндорцем, если ты время от времени не совершаешь безрассудства?
— … Я всегда мог бы называть тебя своей невестой.
Тишина.
Затем…
— Хммм… Эксклюзивное интервью Ведьмополитена с Гермионой Грейнджер под заголовком, — Гермиона начертила заголовок в воздухе, — «Как я захомутала холостяка». Броско, тебе не кажется?
Гарри перекатил её на спину, и его пальцы нашли её чувствительные рёбра, а затем его губы накрыли её, заглушая её взвизги от смеха. Когда щекотка перешла в ласки, а поцелуй углубился, Гарри мысленно поблагодарил Фоукса, где бы сейчас ни находился этот феникс, — за то, что тот снова его спас.
КОНЕЦ
29 июля 2007
