Ночная тишина особняка на площади Гриммо была обманчивой. Дом, пропитанный вековой магией Блэков, никогда не спал по-настоящему: половицы поскрипывали, словно вздыхая о былом величии, портреты в коридорах что-то бормотали сквозь сон, а Кикимер, хоть и стал заметно любезнее, всё равно по привычке шаркал где-то на чердаке. Но сегодня главным источником шума — а вернее, напряжённой, звенящей суеты — была кухня.
Гермиона Грейнджер стояла посреди своего кулинарного поля боя, упёрев руки в бока. На столе, занимая добрую его половину, возвышался монументальный бисквитный торт. Это был не просто десерт. Это был результат двух недель теоретических изысканий и трёх дней практических экспериментов. «Шварцвальд», «Чёрный лес», — по особому рецепту, который она нашла в старинном фолианте «Магия десертов: от безобидных пирожных до зачарованных лакомств» (к счастью, в разделе «Эффектно, но безопасно»).
Она модифицировала рецепт с учётом магических свойств ингредиентов — как делала всегда и со всем. Шоколад был куплен не в маггловском супермаркете, а в специализированной лавке на Косом переулке: плитки из какао-бобов, выращенных под светом полной луны. Вишнёвый ликёр для пропитки настаивался на лепестках лунника, что придавало ему аромат, способный вскружить голову даже кентавру. И сливки. Килограммы — буквально килограммы — взбитых сливок, которые она стабилизировала сложным заклинанием, чтобы они не опадали, но сохраняли воздушность облака.
Гермиона устало откинула со лба непослушную прядь, которая уже час лезла в глаза. Часы на стене, сделанные в форме совы, чьи глаза двигались в такт маятнику, показывали половину третьего ночи.
— Идеально, — прошептала она, придирчиво осматривая зеркальную глазурь, которой только что покрыла верхний корж.
Это был самый сложный этап. Температура глазури должна была составлять ровно тридцать два градуса по Цельсию. Градусом выше — и она стечёт, обнажая бисквит. Градусом ниже — застынет комками. Гермиона использовала три разных термометра и собственную интуицию. Результат стоил того: поверхность была тёмной, глубокой и блестящей, как воды Чёрного озера в безветренную погоду. В ней можно было увидеть своё отражение — уставшее, с тёмными кругами под глазами, но довольное. Ни единого пузырька, ни одной неровности. Симметрия и совершенство.
Одета она была лишь в короткую шёлковую пижаму цвета слоновой кости — подарок Гарри на прошлую годовщину. Тонкая ткань приятно холодила разгорячённую кожу, но сейчас Гермиона жалела, что не надела фартук. Хотя — какой фартук в три часа ночи, когда ты одна в доме? Гарри спал наверху, утомлённый после очередной смены в Аврорате, и будить его звоном посуды было бы преступлением.
— Вишни, — спохватилась она. — Зачарованные вишни.
Банка с финальным штрихом — вишнями, вымоченными в зелье Эйфории (в допустимых законом дозах, разумеется), — стояла на самой верхней полке навесного шкафа. Гермиона вздохнула. Почему она вечно убирает всё самое нужное так высоко? Призвать заклинанием «Акцио»? Нет, банка тяжёлая, стеклянная, а руки дрожат от усталости. Если она разобьётся, отмывать липкий сироп придётся до утра.
Гермиона подошла к шкафу, встала на цыпочки и потянулась. Пальцы коснулись прохладного стекла. Ещё чуть-чуть. Она перенесла вес на правую ногу, опираясь левой о край столешницы. Банка поддалась, скользнула в ладонь.
И в этот момент коварно скрипнула половица. Или, возможно, это был просто спазм усталой мышцы. Нога Гермионы соскользнула.
Всё произошло, как в замедленной съёмке, — так бывает в самые кошмарные моменты жизни. Она потеряла равновесие, банка качнулась в руке, угрожая вылететь, и Гермиона, инстинктивно пытаясь спасти ценный ингредиент и не рухнуть на каменный пол, резко качнулась назад. Ей нужна была опора. Что-то устойчивое, на что можно присесть, чтобы погасить инерцию падения.
И она нашла эту опору.
Стол.
Широкий дубовый стол.
Прямо там, где стоял торт.
— Ох! — выдохнула Гермиона, когда её бедро и ягодица встретились с чем-то мягким, влажным и податливым.
Это было не жёсткое дерево. Это было похоже на погружение в облако. Тёплое, липкое, сладкое облако.
Она замерла. В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гулким стуком собственного сердца. Она сидела на краю стола. Банка с вишнями была благополучно прижата к груди. Но вот то, на чём она сидела…
Медленно, с ужасом, достойным встречи с василиском, Гермиона скосила глаза вниз.
Её левое бедро, обтянутое тонким шёлком пижамных шортиков, было погружено сантиметров на семь в бок праздничного торта. Идеальная зеркальная глазурь была уничтожена. Шоколадный бисквит смялся, кремовая прослойка выдавилась наружу, облепляя кожу и ткань.
— Нет… — простонала она, боясь пошевелиться. — Только не это. Пожалуйста, скажите мне, что это сон.
— Гермиона? — раздался сонный, хрипловатый голос от двери.
Гермиона вздрогнула так сильно, что торт жалобно чвакнул под ней. В дверном проёме стоял Гарри. Он был без очков, волосы торчали во все стороны ещё сильнее обычного, а из одежды на нём были только пижамные штаны. Он щурился от яркого магического света.
— Я услышал грохот, — пробормотал он, протирая глаза. — Подумал, Кикимер снова воюет с докси.
— Гарри, не подходи, — пискнула Гермиона, чувствуя, как краска заливает лицо, шею и, кажется, даже уши. — Иди спать. Всё хорошо. Я просто… отдыхаю.
Гарри надел очки, которые держал в руке, и мир для него обрёл чёткость. Он моргнул. Ещё раз. Его взгляд скользнул по фигуре Гермионы, застывшей в неестественной позе на краю стола, по банке с вишнями, которую она прижимала как спасательный круг, и наконец остановился на месте соприкосновения её тела с кулинарным шедевром.
Уголок его рта дёрнулся.
— Ты… — начал он, и голос его дрогнул от сдерживаемого смеха. — Ты решила, что торт недостаточно сладкий, и добавила себя?
— Это не смешно! — Гермиона наконец решилась встать. С влажным, чпокающим звуком, который в тишине прозвучал неприлично громко, она отделилась от бисквита.
Зрелище было удручающим. На боку торта зияла огромная вмятина — идеальный, анатомически точный слепок её ягодицы и верхней части бедра. Можно было разглядеть даже текстуру шва на пижаме, отпечатавшуюся в креме.
Гарри подошёл ближе, скрестив руки на груди. Его плечи тряслись.
— Мерлин, Гермиона… Это самое впечатляющее, что я видел за неделю. А я, между прочим, вчера обезвредил проклятую шкатулку, которая плевалась огнём.
— Он испорчен! — Гермиона чуть не плакала, глядя на торт. Потом она посмотрела на себя. Вся задняя поверхность её левого бедра и шорты были покрыты толстым слоем шоколадной глазури и белого крема. — И я испорчена! Это же ликёр! Он липкий!
Гарри перестал смеяться, хотя веселье всё ещё плясало в его зелёных глазах. Он подошёл вплотную. От него пахло сном и теплом.
— Ну, ты точно не испорчена, — мягко сказал он. — Скорее… глазирована.
Он достал палочку, которая, как всегда, была заткнута за пояс штанов.
— Стой смирно. Тергео.
Кончик палочки прошёлся вдоль её бедра. Заклинание с тихим свистом втягивало в себя крем и шоколад. Гермиона ощущала лёгкую щекотку магии — но ещё сильнее ощущала взгляд Гарри. Он не просто очищал её. Он смотрел. Смотрел, как исчезает тёмная глазурь, открывая бледную кожу, как разглаживается испачканный шёлк.
Его рука, свободная от палочки, легла ей на талию, придерживая. Пальцы были горячими.
— Тергео, — повторил он, убирая последнее пятно у самого низа ягодицы. Палочка скользнула, почти касаясь кожи, и Гермиона невольно задержала дыхание.
— Чисто, — констатировал Гарри. Он убрал палочку, но руку с талии не снял. Вместо этого он провёл ладонью по тому месту, где только что был крем. — Но знаешь… мне даже жаль. Выглядело аппетитно.
Гермиона вспыхнула ещё ярче, хотя казалось, что это уже невозможно.
— Гарри! Это торт для Рона! На день рождения!
— Вот именно, — кивнул он, поворачиваясь к столу и оценивая ущерб. — И теперь у нас проблема. Торт выглядит так, будто на него… ну, собственно, так и есть.
Гермиона в ужасе уставилась на вмятину. Заклинание очистило её одежду, но вернуть форму бисквиту оно не могло. Структура была нарушена. Тесто спрессовалось под её весом, превратившись в плотную, влажную массу.
— Мне придётся печь новый, — в отчаянии прошептала она. — Три часа ночи. Если я начну сейчас, к утру я успею только коржи… А пропитка? Ей нужно время!
— Эй, спокойнее, — Гарри положил руки ей на плечи и начал успокаивающе массировать. — Рон — наш лучший друг, так?
— Да, и поэтому он заслуживает нормального торта, а не… этого!
— Рон — это Рон, — весомо сказал Гарри. — Что он любит больше всего в еде?
— Вкус?
— Количество, Гермиона. Количество и сытность. Посмотри на это, — он указал на вмятину. — Ты спрессовала три куска в объём одного. Это же мечта Рона. Сверхплотный бисквит. Двойная концентрация вкуса.
Гермиона скептически посмотрела на него, потом на торт.
— Ты предлагаешь подать ему торт с отпечатком моей задницы?
— Я предлагаю замаскировать улики, — Гарри подмигнул. — Где твоя лопатка?
— Лопатка? — Гермиона нервно хихикнула. — Гарри, тут нужен мастерок каменщика. Или заклинание Забвения для всех, кто увидит этот торт.
— Давай начнём с малого, — он протянул ей широкую кондитерскую лопатку. — Попробуем… скульптуру.
Первая попытка оказалась провальной. Гермиона попыталась восстановить ровный край, но бисквит был слишком смят. Крем не ложился, а скатывался.
— Может, Репаро? — неуверенно предложила она, направляя палочку на пострадавший участок.
— С едой это работает плохо, — напомнил Гарри. — Ты же знаешь Закон Гэмпа. Создать еду нельзя, а трансфигурация испорченного в целое часто меняет вкус. Хочешь, чтобы торт отдавал резиной?
— Нет, — вздохнула она. — Ты прав. Только ручная работа.
Следующие двадцать минут они провели за тем, что Гермиона позже назвала бы «кулинарным вандализмом», а Гарри — «современным искусством».
Гермиона, закусив губу от усердия, накладывала слои крема один на другой, пытаясь скрыть предательскую округлость вмятины. Она сгребала остатки глазури с краёв, смешивала их со взбитыми сливками, создавая хаотичные пики.
— Слишком ровно, — критиковал Гарри, сидя на соседнем стуле и болтая ногой. — Всё равно видно углубление. Нужно больше хаоса.
— Хаоса? — Гермиона сердито шлёпнула ложкой очередную порцию крема. — Это немецкий рецепт, Гарри! Тут должен быть порядок!
— У нас тут авария, а не экзамен по зельям, — он встал и подошёл к ней. — Дай мне.
Он взял лопатку из её рук. Его пальцы накрыли её ладонь, и Гермиона замерла.
— Смотри, — прошептал он, стоя прямо за её спиной. Его грудь касалась её лопаток. — Не пытайся скрыть яму. Сделай из неё гору.
Гарри решительным движением зачерпнул огромную порцию крема из миски и плюхнул её прямо в центр вмятины.
— Гарри!
— Жди.
Он начал размазывать крем грубыми, широкими мазками, намеренно создавая неровности, вихри и волны.
— Сделай вид, что это такой дизайн, — шептал он ей на ухо, и его дыхание щекотало кожу. — Назови это… «Волны страсти». Или «Лавина вкуса».
— Это выглядит как куча, — слабо возразила Гермиона, наблюдая за его действиями. Но не отстранилась.
— Это выглядит как самый большой, самый жирный, самый желанный кусок, — возразил Гарри. Он подцепил пальцем немного крема с края торта и поднёс его к губам Гермионы. — Попробуй. Разве это может быть плохо?
Гермиона машинально слизнула крем с его пальца. Сладкий, насыщенный вишнёвый вкус взорвался на языке. Она встретилась глазами с Гарри. В его взгляде не было ни капли шутки. Там было что-то тёмное, тягучее, как сама эта глазурь.
Они стояли так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк пижамы. Гарри медленно наклонился, его взгляд скользнул на её губы…
И тут часы на стене громко ухнули, возвещая о трёх часах ночи.
Гарри моргнул и отстранился, словно очнувшись от наваждения.
— Кхм, — он прочистил горло, возвращаясь к торту. — В общем… Рон будет драться за этот кусок. Гарантирую.
Когда работа была закончена, торт с одной стороны выглядел идеально ровным, а с другой напоминал поле битвы, наспех прикрытое снегом. Но анатомические подробности исчезли. Осталась просто гора сладости, скрывающая под собой маленькую тайну.
— Сойдёт, — выдохнула Гермиона, откладывая лопатку. Она повернулась к Гарри. — Если ты хоть кому-нибудь скажешь…
Гарри подошёл вплотную и убрал прядь волос ей за ухо.
— Могила, — пообещал он. Потом наклонился и прошептал ей прямо в губы: — Но я этот отпечаток запомнил. В деталях. И я очень расстроен, что он достанется Рону, пусть даже в виде бисквита.
Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто шутка. В голосе Гарри звучала низкая, тягучая нота, от которой у неё подкосились колени.
— Идём спать, — хрипло сказала она. — Завтра тяжёлый день.
День рождения Рона праздновали в Норе — как и всегда. Это была нерушимая традиция, которую не могли изменить ни переезды детей, ни их карьерные успехи. Нора оставалась сердцем семьи Уизли — шумным, немного хаотичным, но бесконечно уютным центром их вселенной.
Гарри и Гермиона аппарировали к воротам сада ближе к полудню. Гермиона левитировала перед собой огромную коробку с тортом, на которую наложила, кажется, все известные ей охлаждающие и стабилизирующие чары. Шла она так осторожно, словно несла не десерт, а флакон с нитроглицерином.
— Расслабься, — шепнул ей Гарри, придерживая калитку. — У тебя такой вид, будто ты идёшь на казнь.
— Я иду на суд, — буркнула она. — Суд кулинарной инквизиции в лице твоей совести.
— Моя совесть сейчас занята фантазиями о вечере, — парировал он, и Гермиона почувствовала, как румянец снова заливает щёки.
На пороге их встретила Молли. Она выглядела немного уставшей, но сияющей.
— Гарри, дорогой! Гермиона! — она заключила их в свои фирменные удушающие объятия. — О, какой огромный торт! Гермиона, ты с ума сошла, зачем такие труды? Я же напекла пирожков!
— Это особенный торт, миссис Уизли, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Рон давно просил «Шварцвальд».
— Особенный — не то слово, — вставил Гарри с невинным видом, за что тут же получил чувствительный тычок локтем в ребро.
В саду уже накрывали столы. Артур Уизли с энтузиазмом обсуждал с Биллом и Флёр преимущества маггловских садовых гномов («Они не кусаются, Билл! Представляешь — просто стоят!»), а Джордж, который пришёл с Анджелиной, раскладывал на стульях какие-то подозрительные подушечки.
— Даже не думай, Джордж, — предупредила Гермиона, проходя мимо. — Если этот торт упадёт из-за твоего розыгрыша, я тебя прокляну.
— Обижаешь, Гермиона, — Джордж поднял руки. — Сегодня никаких взрыв-кусачек. Только старый добрый Перуанский порошок мгновенной тьмы — на случай, если тосты мамы затянутся. Кстати, ты как-то странно ходишь. Ногу потянула?
Гермиона замерла.
— Нет. С чего ты взял?
— Ну, ты так бережёшь этот торт, будто он часть твоего тела, — хмыкнул Джордж и подмигнул Гарри. Гарри поперхнулся воздухом.
Обед прошёл в привычном шуме и гаме. Рон, виновник торжества, сидел во главе стола, купаясь во внимании. Он уже успел получить от родителей новые часы (старые пали смертью храбрых во время одной из миссий Аврората) и теперь с аппетитом уничтожал третью порцию рагу.
— Оставь место для десерта, Ронни! — крикнула Джинни с другого конца стола. — Гермиона колдовала над ним всю ночь.
— Всю ночь? — переспросил Рон с набитым ртом. — Серьёзно?
— О да, — протянул Гарри, намазывая хлеб маслом. — Я был свидетелем. Это был… очень трудоёмкий процесс. Требовавший полной самоотдачи. И, я бы сказал, физического вовлечения.
Гермиона метнула в него взгляд, обещавший долгую и мучительную смерть, но Гарри лишь невозмутимо откусил хлеб.
Наконец настал момент истины. Стол был очищен от тарелок с основным блюдом. Появился чайный сервиз с танцующими драконами на боках чашек.
Гермиона встала. Взмах палочки — и картонная коробка исчезла.
На столе возвышался Он. Торт.
С одной стороны он был украшен идеальными розетками из крема и вишнями. С другой — той самой, которую Гермиона в панике «реставрировала» ночью, — он напоминал абстрактную скульптуру. Крем лежал волнами, словно там прошёл миниатюрный шторм.
— Ого! — выдохнул Рон. — Гермиона, ты превзошла саму себя! Он огромный! А это что за дизайн с того края?
— Это… — Гермиона запнулась. — Это «Альпийские горки». Новая техника нанесения крема. Для текстуры.
— Выглядит мощно, — одобрил Рон.
Гермиона взяла посеребрённый нож. Ладони у неё повлажнели. Она чувствовала на себе взгляд Гарри. Он сидел напротив, лениво помешивая чай, и на его губах играла та самая полуулыбка, которая сводила её с ума.
Она отрезала аккуратный, красивый кусок для Джинни. Потом для Гарри. Для миссис Уизли, для Артура, для Джорджа.
И вот нож дошёл до «зоны икс».
Гермиона набрала в грудь воздуха. Нож вошёл в бисквит с трудом — там, где тесто спрессовалось, оно стало плотным, как ириска или глина. Она с усилием надавила, чувствуя сопротивление материала.
— Туговато идёт, — заметил Джордж. — Ты там кирпич не запекла случайно? На удачу?
— Это пропитка, Джордж, — процедила Гермиона сквозь зубы.
Наконец она отрезала гигантский, бесформенный кусок, состоящий почти целиком из сжатого бисквита и тройного слоя крема. Он плюхнулся на тарелку с тяжёлым, влажным звуком.
— А это… имениннику, — сказала она, пододвигая тарелку Рону.
За столом на секунду повисла тишина. Все смотрели на кусок, который выглядел так, будто пережил войну или падение с метлы.
Рон же смотрел на него с нескрываемым вожделением.
— Мерлинова борода… — выдохнул он. — Гермиона, ты святая. Ты знала!
— Что знала? — пискнула она, вытирая липкие руки салфеткой.
— Что я терпеть не могу, когда в бисквите много воздуха! — Рон вонзил вилку в мякоть. Она вошла с приятным сопротивлением. — Я люблю, когда он такой… плотный. Тяжёлый. Настоящий! Чтобы чувствовать, что ешь, а не просто воздух гоняешь.
Он отломил огромный кусок и отправил его в рот.
Время для Гермионы остановилось. Она видела, как челюсти Рона смыкаются.
— М-м-м! — замычал Рон, закатывая глаза. — Божественно. Серьёзно, это лучшая текстура. Такая… насыщенная.
Гарри закашлялся, пряча лицо в кружке с чаем; его плечи подозрительно тряслись. Джинни посмотрела на него с недоумением, потом перевела взгляд на красную как мак Гермиону и прищурилась, словно начиная о чём-то догадываться.
— Я рад, что тебе нравится, Рон, — сказал Гарри, справившись с кашлем. — Гермиона вложила в этот торт… всю себя. Буквально. Она очень переживала за форму.
Гермиона пнула его ногой под столом. Попала по голени, но Гарри даже не поморщился. Наоборот — его нога нашла её лодыжку, скользнула под мантию и начала медленно, чувственно поглаживать икру, поднимаясь выше, к колену.
— Ещё бы! — Рон проглотил и потянулся за добавкой крема, сгребая его ложкой с края тарелки. — Чувствуется рука мастера. Будто его прессовали с любовью. Специально для меня.
Гермиона схватила бокал с тыквенным соком и осушила его залпом. Щёки её горели так, что от них впору было прикуривать. Ей казалось, что все за столом сейчас поймут, чем именно был спрессован этот бисквит.
— Именно, Рон, — сладко сказал Гарри, глядя Гермионе прямо в глаза. Его пальцы под столом уже добрались до края её чулка (она надела чулки, надеясь, что Гарри оценит это вечером, — и он, похоже, оценил). — С любовью и большим давлением. Очень большим давлением.
— Слушайте, — вмешался Джордж, жуя свой нормальный кусок. — А почему у Рона бисквит тёмный и плотный, а у нас воздушный? Это какая-то дискриминация по рыжему признаку? Или магия вуду?
— Это магия любви, Джордж, — сказала Джинни, всё ещё подозрительно глядя на подругу. — Гермиона, ты в порядке? Выглядишь так, будто у тебя температура.
— Жарко, — выпалила Гермиона, обмахиваясь салфеткой. — Просто очень жарко. Духовка… то есть солнце.
— Солнце зашло полчаса назад, — заметил Артур Уизли, но Молли уже принялась накладывать всем добавки, и неловкий момент был замят.
Остаток вечера прошёл как в тумане. Гермиона улыбалась, кивала, принимала комплименты кулинарному таланту, но все её мысли были сосредоточены на двух вещах: на том, как Рон с аппетитом уничтожает следы её ночного позора, и на горячей руке Гарри, которая периодически находила её под столом, напоминая, что вечер только начинается. Каждое прикосновение Гарри было обещанием, каждый его взгляд — предвкушением. И чем больше Рон нахваливал «плотность» торта, тем темнее становился взгляд Гарри.
Когда они вернулись на площадь Гриммо, Лондон уже окутали густые синие сумерки. Аппарация с полным желудком и лёгким головокружением от яблочного сидра была не самой приятной процедурой, но Гермиона была рада оказаться дома.
Она скинула туфли прямо в прихожей — неслыханная дерзость для неё прежней — и с наслаждением пошевелила пальцами ног.
— Мерлин, — выдохнула она, прислоняясь спиной к прохладной стене. — Я думала, этот день никогда не закончится. Ты видел, как Билл смотрел на меня, когда Рон расхваливал «плотность»? Он точно что-то заподозрил.
Гарри закрыл за собой тяжёлую дубовую дверь и повесил мантию на крючок. Он выглядел довольным, как кот, укравший сливки.
— Билл просто завидовал, — усмехнулся он, подходя к ней. — Потому что Флёр помешана на здоровом питании, и её торты обычно состоят из отрубей и надежд на лучшее. А тут — такое великолепие.
— Великолепие, — фыркнула Гермиона. — Это был памятник моей неуклюжести.
— Это был памятник твоему таланту выкручиваться, — Гарри упёрся руками в стену по обе стороны от её головы, заключая её в кольцо. — И, должен признать, Рону действительно понравилось. Я давно не видел его таким счастливым. Он чуть тарелку не вылизал.
— Не напоминай, — Гермиона закрыла лицо руками. — Каждый раз, когда он говорил «плотный» или «спрессованный», я умирала внутри. А Джордж? Слышал его комментарий про кирпич?
— Джордж всегда зрит в корень, — Гарри наклонился и поцеловал её в висок. — Но всё обошлось. Никто ничего не понял. Кроме меня.
Его губы скользнули ниже, к её уху.
— И я, честно говоря, весь вечер думал только об одном.
— О том, как бы поскорее уйти? — с надеждой спросила Гермиона, хотя прекрасно знала ответ.
— О том, как ты выглядела вчера ночью. В той позе. И о том, что я не успел… рассмотреть всё как следует.
Гермиона почувствовала, как по позвоночнику пробежала сладкая дрожь.
— Я… мне нужно в душ, — прошептала она, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Я вся липкая от жары и нервов.
— Иди, — Гарри отстранился, но взгляд его остался прикованным к ней. Тёмный, обещающий взгляд. — Не задерживайся.
Гермиона буквально сбежала в ванную. Она заперла дверь (зачем? от кого?) и прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось где-то в горле. Она включила воду, настроив её на максимальную температуру, какую могла вытерпеть кожа.
Пар быстро заполнил небольшое помещение и осел на зеркале мутным конденсатом. Гермиона разделась, бросив одежду в корзину.
Под струями горячей воды мысли немного прояснились, но напряжение не ушло. Наоборот — оно трансформировалось. Воспоминания о вчерашней ночи, которые днём вызывали стыд, теперь, в темноте и уединении, будили фантазию. Она вспомнила тёплые ладони Гарри, когда он очищал её заклинанием. Его горячее дыхание. И то, как он смотрел на неё за столом.
Она намылила мочалку гелем с ароматом лаванды, но перед глазами всё ещё стоял тот флакон с ванильным маслом, который она видела на полке у Гарри.
«Что он задумал?» — пронеслось в голове. Но, честно говоря, ей было всё равно. Она была готова ко всему.
Гермиона выключила воду. Кожа горела. Она вытерлась насухо, но пижаму надевать не стала. Вместо этого завернулась в большое пушистое полотенце, подоткнув край над грудью.
Вздохнув, она открыла дверь.
В спальне царил полумрак. Единственным источником света были несколько левитирующих свечей, которые Гарри, видимо, зажёг, пока она была в душе.
Гарри был там. Он не переоделся в пижаму. Он сидел на краю кровати — всё ещё в джинсах и расстёгнутой белой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. На тумбочке рядом с ним стояла небольшая хрустальная миска с крупной, сочной клубникой (откуда он её взял? неужели стащил со стола Молли?) и флакон из тёмного стекла. Тот самый, с маслом. А рядом лежала её палочка, которую она оставила в прихожей.
— Привет, — сказал он. Его голос был низким — тем самым «аврорским» тоном, который он использовал на допросах, но сейчас в нём звучали совсем другие нотки.
— Привет, — Гермиона придержала полотенце на груди. — Что ты задумал?
— Восстанавливаю справедливость, — Гарри встал и подошёл к ней. — Рон получил свою долю десерта. Он был в восторге. Но я… я чувствую себя обделённым.
— Гарри… — начала она, но он приложил палец к её губам.
— Тсс. Я весь день думал об этом. О том, как ты сидела на этом столе. О том, какой… скульптурной была та вмятина.
Он обошёл её, встав за спиной. Гермиона замерла. Его дыхание коснулось её шеи.
— Снимай полотенце, Гермиона.
Это была не просьба. И она, повинуясь властному тону, разжала пальцы. Белая ткань соскользнула на пол. Она осталась стоять перед ним обнажённая, освещённая лишь тусклым светом свечей.
Гарри положил руки ей на талию. Его ладони были шершавыми и горячими.
— Иди сюда, — он подтолкнул её к туалетному столику. — Обопрись.
— Гарри?
— Как тогда, на кухне. Только на этот раз не бойся упасть. Я держу.
Гермиона послушно наклонилась, опираясь ладонями о полированное дерево столика. Спина прогнулась, бёдра подались назад. Поза была откровенной, уязвимой и невероятно возбуждающей. Она видела их отражение в зеркале: свою светлую изогнутую спину и тёмную фигуру Гарри позади. Его глаза горели голодом.
— Идеально, — прошептал он.
Она услышала характерный звук — щелчок крышки.
— Что это? — спросила она, глядя в зеркало.
— Это не торт, — ответил Гарри. — Но это тоже сладко.
Он выдавил немного густого, ароматного масла на ладонь. Запахло ванилью и сандалом.
— Рон съел копию, — прошептал Гарри, нанося масло на её ягодицы медленными, круговыми движениями. — А мне достался оригинал.
Его руки скользили по её коже, повторяя контуры, очерчивая каждый изгиб. Он не просто наносил масло — он лепил её, как скульптор. Сжимал, разглаживал, ласкал. Гермиона выдохнула, чувствуя, как ноги становятся ватными.
— Гарри…
— Тише. Я ещё не закончил «украшение».
Он опустился на колени. Гермиона увидела в зеркале, как его голова исчезает за её спиной. А в следующую секунду она почувствовала прикосновение его языка.
Горячий, влажный, требовательный. Он слизывал масло, двигаясь точно по тем линиям, которые вчера отпечатались в бисквите. Целовал внутреннюю сторону бедра, поднимаясь выше — туда, где кожа была самой чувствительной.
— Ох! — Гермиона вцепилась пальцами в край столика.
Это было невыносимо. Ощущение его языка, его щетины, покалывающей нежную кожу, и осознание того, что он делает это намеренно, воссоздавая ту самую картину, сводило с ума.
Гарри работал усердно, с самоотдачей. Чередовал широкие мазки языка с лёгкими покусываниями. Он раздвинул её ягодицы руками, проникая глубже — туда, где пульсировал жар.
— Вкусно… — простонал он, на секунду оторвавшись. — Гораздо лучше любого торта.
Гермиона уже не могла стоять смирно. Она ёрзала, подаваясь навстречу его ласкам.
— Гарри, пожалуйста… — молила она. — Я больше не могу.
— Хочешь десерт? — спросил он, поднимаясь. Его глаза были почти чёрными от возбуждения.
— Я хочу тебя. Сейчас же.
Гарри не нужно было повторять дважды. Он быстро избавился от джинсов. Звук расстёгиваемой молнии в тишине комнаты прозвучал неожиданно громко.
Он снова прижался к ней сзади. Его возбуждённая плоть, скользкая от масла, упёрлась ей в ягодицы.
— Смотри, — скомандовал он, глядя в зеркало и ловя её расфокусированный взгляд. — Смотри, как я забираю то, что принадлежит мне.
Он вошёл в неё одним плавным, мощным движением. Гермиона вскрикнула, запрокинув голову.
Гарри двигался ритмично, глубоко, каждый раз ударяясь о её ягодицы и заставляя их колыхаться. Шлепки кожи о кожу смешивались с их стонами.
— Ты моя, — рычал он ей в ухо, прикусывая шею. — Моя сладкая. Моя идеальная.
— Твоя… — шептала Гермиона, двигаясь с ним в такт. — Только твоя.
Он наклонил её ниже, практически распластав по столику, чтобы войти ещё глубже. Гермиона чувствовала, как он заполняет её целиком, вытесняя все мысли, кроме чистого, животного наслаждения. Стыд за ночное происшествие превратился в топливо для страсти. То, что казалось нелепым, стало самым эротичным её воспоминанием.
Напряжение росло, скручиваясь тугой пружиной внизу живота.
— Гарри! — закричала она, чувствуя приближение финала.
Он ускорил темп. Его руки сжимали её бёдра, оставляя следы, которые наверняка останутся до завтра.
Оргазм накрыл её мощной волной, заставляя всё тело содрогаться. Через секунду Гарри глухо застонал и излился в неё, крепко прижав к себе.
Они стояли так несколько минут, пытаясь восстановить дыхание. Гарри целовал её плечо, мокрые от пота волосы. Ноги Гермионы дрожали так сильно, что, не будь его рядом, она бы сползла на пол.
Наконец Гарри осторожно отстранился, помог ей выпрямиться и повернул к себе. Он убрал влажную прядь с её лба.
— Знаешь, — сказал он, когда дыхание немного выровнялось, — я думаю, нам стоит завести традицию.
— Какую? — слабо улыбнулась Гермиона, обнимая его за шею.
— Печь что-нибудь. Но в следующий раз давай начнём с кексов. Они меньше. Риск меньше.
Гермиона рассмеялась, уткнувшись ему в грудь.
— С моей удачей, Гарри, я умудрюсь сесть в тесто ещё до того, как оно попадёт в духовку.
— Обещаешь? — с надеждой спросил Гарри.
Гермиона шутливо ударила его кулаком в плечо, но потом потянулась за поцелуем.
— Посмотрим, — прошептала она. — А теперь пойдём спать. На этот раз — по-настоящему.
На тумбочке, забытый и ненужный, стоял флакон с ванильным маслом, отражаясь в зеркале, которое видело сегодня гораздо больше, чем любой кондитер в мире.
