Спустя пять лет после войны их лондонская квартира на третьем этаже старого кирпичного дома в Мейфэре окончательно стала настоящим домом — с пятнами от чая на дубовом паркете, с кривой колдографией Уизли над камином, с вечно теряющейся перчаткой на полке у двери, которую Гарри каждое утро находил заново. Они с Гермионой жили вместе, спали в одной постели, ссорились из-за того, кто последним выносил мусор, прятали друг от друга последнее печенье и трахались так, будто мир снова вот-вот рухнет.
Они любили друг друга давно — так давно, что уже не помнили, когда именно всё началось. Может быть, в палатке у костра, когда он отдал ей свой свитер, и она два дня не снимала его даже во сне. Может быть, ещё раньше — в библиотеке Хогвартса, между стеллажами с книгами по трансфигурации, в тот тихий вечер, когда она впервые положила голову ему на плечо и не сказала ни слова. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда в Аврорате снова случилось что-то, о чём Гарри не хотел говорить, а Рон привёл знакомиться свою новую, слишком громкую и слишком красивую девушку, и им обоим пришлось улыбаться весь вечер сквозь зубы, Гермиона прижалась к нему в коридоре и прошептала: «Я устала притворяться, что мы просто друзья». И всё. С тех пор — всё.
В этот пятничный вечер дождь стучал по окнам, как будто пытался ворваться в дом, — настойчиво, нервно, отбивая мелкую дробь по подоконнику. На кухне горела только одна лампа над столом — тёплая, жёлтая, — и круг её света выхватывал из полумрака обложку книги и острое плечо Гермионы. В воздухе пахло корицей: с утра она пекла булочки, но забыла о них, и запах так и висел в воздухе, впитавшись в занавески. На плите остывала кружка чая с молоком. Где-то за стеной соседи негромко ссорились по-французски.
Гермиона сидела за кухонным столом в одной его старой футболке — той, что едва прикрывала бёдра, — и читала увесистый том по древней рунической магии. Она сидела, поджав под себя босые ноги, колено упиралось в край стола. Очки чуть съехали на кончик носа, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько непослушных локонов, падавших ей на шею. Она хмурилась, когда не соглашалась с автором, и кусала нижнюю губу — привычка, которая не изменилась за десять лет. Гарри знал каждое её движение: как она не глядя тянется за кружкой; как перелистывает страницу, едва касаясь её подушечкой пальца; как поднимает бровь, когда дочитывает абзац, ради которого стоило открыть книгу.
Он стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел.
— Ты уже полчаса пялишься, — не отрываясь от книги, сказала она. Голос был низким, чуть хриплым от долгого молчания. — Если хочешь что-то сказать, говори. Я всё равно отвлекаюсь.
— А если я хочу не говорить?
— Тогда я закрою книгу через три секунды. И это будет на твоей совести.
— Я хочу тебя, — ответил он просто.
Гермиона медленно подняла глаза. В них загорелось что-то знакомое — смесь нежности, желания и того самого «ну наконец-то», которое появлялось у неё каждый раз, когда он переставал ходить вокруг да около. Она заложила палец между страниц, отмечая место, как истинная исследовательница, до самого последнего мгновения.
— Прямо сейчас? На кухне?
— Прямо сейчас. На кухне. На столе. На полу. Везде, где ты позволишь.
— А если я скажу — в спальне?
— Потом и в спальне. Сначала здесь.
Она закрыла книгу. Медленно. Очень медленно. Потом сняла очки и положила их сверху — аккуратно, как будто это был последний осмысленный жест перед тем, как всё остальное потеряет всякий смысл.
— Тогда иди сюда, Поттер.
Он подошёл не быстро — нарочно медленно, давая ей время передумать, хотя они оба знали, что она не передумает. Он ступал босыми ногами по плиточному полу, и каждый шаг звучал как уступка — её уступка, его уступка, их общая. Когда он оказался рядом, Гермиона развернула стул, встала и сразу же прижалась к нему всем телом. Футболка задралась. Он почувствовал тепло её кожи на бёдрах, запах её шампуня — с апельсином и бергамотом — и то едва уловимое тепло, которое всегда исходило от неё, когда она его хотела.
Поцелуй получился голодным и одновременно смешным — они оба улыбались сквозь него, потому что уже знали, чем всё закончится, и это знание было лучшим афродизиаком на свете. Она кусала его нижнюю губу, он смеялся ей в рот, она снова кусала — чуть сильнее, — и он снова смеялся.
— Ты опять не надела трусы, — пробормотал Гарри ей в губы, проводя ладонью по её обнажённым ягодицам.
— А ты опять это заметил за три секунды, — ответила она и укусила его за нижнюю губу ещё раз, уже почти всерьёз. — Совпадение? Не думаю.
— Совпадение только в том, что я ещё не лишил тебя дара речи.
— Рано или поздно получится, — она улыбнулась, — если постараешься.
Он рассмеялся и поднял её на руки — легко, как пушинку. Гермиона тут же обхватила его ногами за талию, и они, целуясь, добрались до стола — всего два шага, зато каких. Книга по рунической магии с лёгким, почти обиженным звуком скользнула на край. Он усадил Гермиону на самую кромку, раздвинул ей колени и встал между ними. Футболка полностью задралась, и теперь она сидела перед ним — голая, раскрасневшаяся, тёплая, — и в глазах у неё стояло то же выражение, что и пять лет назад в коридоре, в ту самую первую ночь.
— Боги, какая же ты красивая, — тихо сказал он, глядя на неё.
— Перестань говорить и начинай делать, — потребовала она, но голос дрогнул, когда его пальцы скользнули между её ног. Она уже была влажной. Очень.
— Ты ждала.
— Я всегда жду.
Гарри опустился на колени прямо на кухонный пол. Плитка была холодной, и он коротко втянул воздух — и тут же забыл об этом.
— Мне нравится, когда ты властная, — пробормотал он и провёл языком по её складкам.
Гермиона выгнулась, схватив его за волосы и потянув — не от боли, а скорее отдавая безмолвную команду.
— Тогда слушайся. Лижи. Глубже. Вот так… да…
Он слушался. Его язык двигался медленно, уверенно, с тем самым знанием, которое приходит только после тысяч таких ночей. Он знал, как ей нравится, когда он кружит языком вокруг клитора, знал, когда нужно добавить палец, а когда — два. Знал, что, когда она начинает тихо постанывать и тянуть его за волосы сильнее, развязка близка. Знал, что, если оторваться хоть на секунду, она зашипит на него, как рассерженная кошка, — и тут же простит, если он сразу вернётся.
— Гарри… боги… я…
— Я здесь, — пробормотал он, не отрываясь.
— Не… не останавливайся… только не…
Он не остановился. Только добавил второй палец и начал двигать ими в такт языку, сгибая их на каждом «да», которое она выдыхала всё громче. Гермиона кончила с громким, почти удивлённым стоном; её бёдра задрожали, пятки упёрлись ему в плечи, а из её пальцев вырвалась маленькая искра магии — на столе загорелась свеча, хотя они её не зажигали. Тоненький язычок пламени дрогнул и выпрямился, осветив корешок книги по рунам.
Она рассмеялась сквозь оргазм — коротким, рваным, счастливым смехом.
— Опять… опять эта чёртова случайная магия…
— Мне нравится, когда ты светишься, — сказал он, поднимаясь и целуя её в живот. Губы у него блестели. — В буквальном смысле.
— Заткнись.
— Уже.
Гермиона спрыгнула со стола — пружинисто, без колебаний, — толкнула его на стул и села сверху. Футболка уже была где-то на полу; она стянула её одним движением, и он даже не заметил, когда именно. Она обхватила его член рукой — твёрдый, горячий, пульсирующий — и медленно опустилась на него. Оба одновременно выдохнули.
— Каждый раз… как в первый, — прошептала она, прижавшись лбом к его лбу.
— Каждый раз лучше, — ответил он и схватил её за бёдра.
— Ты это говоришь всегда.
— И это всегда правда.
Они двигались вместе. Сначала медленно, смакуя каждое движение, каждый сантиметр. Потом быстрее. Гермиона откинулась назад, опираясь руками о его колени, и Гарри смотрел, как тяжело вздымается её грудь, как волосы разметались по плечам, как она прикусывает губу, чтобы не кричать слишком громко, хотя соседи уже давно привыкли, и миссис Харпер снизу как-то при встрече в лифте сухо пожелала им «хорошего вечера» — и очень выразительно посмотрела на потолок.
— Ты… такая… тугая… — выдохнул он.
— Заткнись и трахай меня сильнее, — ответила она и сделала то самое движение бёдрами, от которого у него всегда темнело в глазах.
Он послушался. Встал со стула — она обвила его, как лиана, пока он всё ещё был внутри неё, — прижал к стене и начал двигаться жёстче, глубже. Спиной она чувствовала холодный кафель, снизу — его ладони, крепко державшие её за бёдра. Гермиона обвила его шею руками и зарычала ему в ухо:
— Да… вот так… боги, Гарри, я люблю тебя так сильно, что иногда боюсь…
— Чего?
— Что это нечестно. Что столько счастья одному человеку не положено.
— Я тоже, — выдохнул он и прикусил её шею. — Люблю… тебя… всю…
Она кончила во второй раз — громче, дольше, с настоящим криком, не в подушку, не прижавшись лбом, а прямо в ночь, в кухню, в этот дождь за окном. На этот раз искры полетели по всему помещению: мигнул и снова погас светильник под потолком, кастрюля на плите подпрыгнула на полдюйма и упала набок, а из ящика с приборами вылетела ложка и воткнулась ручкой прямо в деревянный потолок.
Они расхохотались в голос, не отстраняясь друг от друга, даже не успев отдышаться.
— Мы… мы когда-нибудь… разрушим эту квартиру, — сказала Гермиона, всё ещё дрожа и смеясь.
— Оно того стоит, — ответил Гарри и поцеловал её в висок. Солёный. — В крайнем случае Кингсли разрешит нам использовать магию для ремонта вне очереди.
— Не смешно.
— Немного смешно.
Он понёс её в спальню — голую, влажную, обнимающую его за шею. Прошёл по тёмному коридору босыми ногами, задел плечом косяк и даже не почувствовал. Уложил на кровать, перевернул на живот и вошёл сзади — медленно, но глубоко. Гермиона прижалась лицом к подушке, ещё пахнущей их общим утренним сном, и застонала.
— Руки за спину, — приказала она, не оборачиваясь.
Он подчинился. Одной рукой взял её запястья — узкие, тонкие, но таящие в себе такую выносливость, которая иногда пугала его самого, — другой сжал её бедро и начал двигаться. Жёстко. Ритмично. Именно так, как она любила, когда хотела забыть обо всём на свете: о работе, о завтрашнем заседании Визенгамота, о матери Рона, которая снова намекала на свадьбу, — обо всём сразу.
— Ты… моя, — прорычал он.
— Твоя, — ответила она в подушку. — Всегда… твоя…
— Скажи ещё раз.
— Твоя. Твоя. Твоя.
Он отпустил её руки, нагнулся, обхватил её грудь и щипнул сосок — мягко, но уверенно. Гермиона выгнулась дугой, словно кошка, и кончила в третий раз — тихо, почти беззвучно; только всё её тело содрогнулось, и ногтями она впилась в простыню.
Гарри не выдержал. Вышел из неё, перевернул на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл снова. Глубже, чем во все предыдущие разы. В этот момент он увидел её лицо — мокрое, разгорячённое, улыбающееся, — и в очередной раз понял, что готов за это умереть.
— Смотри на меня, — попросил он. Голос сел, стал тихим.
Она открыла глаза. В них было всё: любовь, желание, смех, слёзы от переизбытка чувств и та тихая, усталая нежность, которая приходит только после долгого пути к одному и тому же человеку.
— Я смотрю, — прошептала она. — Всегда смотрю только на тебя.
Он кончил внутри неё с низким, протяжным стоном, прижавшись лбом к её лбу. Почувствовал, как её ладонь поднимается и ложится ему на затылок — знакомо, как будто она держала его там уже тысячу раз и будет держать ещё тысячу.
Они лежали так несколько минут — тяжело дыша, одаривая друг друга глупыми, счастливыми улыбками, которые не предназначались никому другому.
Потом Гермиона тихо рассмеялась.
— Ложка в потолке.
— Я её завтра достану, — пробормотал он и поцеловал её в нос.
— И кастрюлю.
— И кастрюлю.
— И свечу, которая сама загорелась.
— И её тоже. И светильник проверю. Я, между прочим, аврор.
— Ты — настоящий домохозяин, Поттер. Давно уже.
— Одно другому не мешает.
Она засмеялась.
— И… Гарри?
— М?
— Я всё ещё хочу тебя. Через десять минут.
Он поднял голову и посмотрел на неё с притворным ужасом.
— Женщина, ты меня убьёшь.
— Зато какой смертью, — ответила Гермиона и потянула его вниз за волосы. — И, заметь, тебе даже не придётся писать прощальную речь. Я сама за тебя напишу.
— Напишешь что-нибудь умное. А я этого не заслужил.
— Заслужил. Хотя бы тем, что всегда знаешь, когда меня нужно поднять на руки.
Они не встали с кровати до утра.
Ещё дважды занимались любовью. Один раз — медленно, почти нежно, лёжа на боку лицом друг к другу, шепча глупости и признания: что-то про кошмарный свитер миссис Уизли, который она связала на прошлое Рождество; что-то про Живоглота, который опять спит у них в тапках; что-то про «я тебя, я тебя, я тебя». Второй раз — уже под утро, когда рассвет только начинал пробиваться сквозь шторы, окрасив комнату в пыльно-розовый цвет, и они оба были сонными, ленивыми, но всё равно не могли остановиться. Гарри вошёл в неё, навалившись сверху, и двигался очень медленно, почти лениво, целуя каждый сантиметр её лица, шеи, груди — лоб, висок, скулу, уголок губ, ключицу, ямочку у основания шеи. Гермиона гладила его спину, царапала ногтями, шептала «Я люблю тебя» на каждом вдохе. Когда они кончили в последний раз, это было тихо, почти беззвучно — просто два тела, слившиеся в одно, два сердца, бьющиеся в одном ритме, и утренние птицы за окном, которые уже вовсю делали вид, будто в мире после войны не происходило ничего страшного.
Утром, когда солнце светило в окно, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы широкими полосами, Гермиона лежала на его груди, выводя пальцем какие-то руны у него на коже. Буквы были старыми, архаичными — он не знал их значения, но по её сосредоточенному лицу понимал, что она выводит их не случайно.
— Что это? — спросил он, поймав её палец.
— Защита. Старая. Ничего серьёзного.
— От чего?
— Ни от чего конкретного. Просто… чтобы было.
Он поцеловал её в макушку.
— Знаешь, — сказала она, помолчав, — иногда я думаю… если бы мы не были такими идиотами и признались друг другу раньше, скольких лет мы бы не потеряли.
Гарри поцеловал её в макушку ещё раз, глубже. От неё пахло сном.
— Мы не потеряли. Мы просто… копили.
— Копили что?
— Всё это, — ответил он и провёл рукой по её спине. — Всё, что у нас сейчас есть. Если бы тогда — мы бы не выдержали. Мы были злыми. Уставшими. Сломанными.
— Мы и сейчас сломанные.
— Да. Но уже вместе.
Гермиона подняла голову и посмотрела на него долгим, тёплым взглядом — так смотрят только на того, кого знают наизусть.
— Я люблю тебя, Гарри Поттер.
— Я знаю, — ответил он с самой дурацкой улыбкой на свете. — И я тебя тоже.
Она ущипнула его за бок.
— Ты опять цитируешь «Звёздные войны».
— А ты опять это заметила. Совпадение? Не думаю.
Они оба рассмеялись, и их смех в лучах утреннего солнца был таким знакомым, что казалось, будто он жил в этой комнате ещё до того, как они сюда въехали.
Потом Гермиона села, потянулась — с тихим кошачьим стоном, от которого у него внутри снова что-то дрогнуло, — и футболка, которая каким-то образом опять оказалась на ней, задралась. Гарри посмотрел на неё и почувствовал, как желание снова накатывает — медленно, но уверенно, словно знакомая волна.
— Через десять минут? — спросил он.
Гермиона улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание.
— Через пять.
И они снова начали.
