День тянулся для Гермионы мучительно медленно, словно время увязло в густой патоке. Каждая минута, отмеченная мерным тиканьем старинных напольных часов в их лондонской квартире, была наполнена одновременно нервным трепетом и сладким предвкушением.
Гарри ушёл на работу рано утром, на ходу допивая кофе и недовольно ворча на Кингсли Бруствера. Министр магии созвал «внеплановое и абсолютно неотложное совещание глав департаментов по поводу миграционных аномалий в секторе учёта кентавров». Гарри, как глава Аврората, разумеется, обязан был присутствовать. Он, конечно, не догадывался, что это «срочное совещание» было тщательно спланированной операцией, в которой участвовала лично Гермиона Грейнджер. Она отправила Кингсли сову ещё на прошлой неделе с просьбой задержать Гарри на работе до самого вечера, и министр, мягко усмехнувшись, с радостью согласился помочь любимцам магической Британии.
Когда февральские сумерки начали опускаться на Лондон, окрашивая небо над площадью Гриммо в оттенки глубокого индиго, квартира преобразилась. Гермиона приглушила магические светильники, оставив лишь тёплое, живое сияние множества свечей. В камине весело потрескивали яблоневые поленья, бросая пляшущие золотистые отблески на высокие книжные шкафы и кожаный диван. На низком дубовом столике она расставила ужин: ничего тяжёлого, только то, что он любил. Ассорти из пикантных сыров, тёмный виноград, свежеиспечённый багет и запотевшая бутылка элитного огневиски «Огден» рядом с двумя тяжёлыми хрустальными бокалами. Воздух наполнился густым ароматом сандала, терпким запахом древесного дыма и едва уловимыми нотками её собственных духов — ванили с лёгким шлейфом старых пергаментов.
Но главный сюрприз ждал в спальне.
Несколько часов назад Гермиона вернулась из дорогого маггловского бутика в Сохо, крепко сжимая в руках неприметный бумажный пакет. Сейчас его содержимое облегало её тело, и она стояла перед высоким зеркалом, осматривая себя критически, с лёгким замиранием сердца.
Комплект из тончайшего чёрного кружева сидел идеально. Лиф, скорее подчёркивающий, чем скрывающий грудь, крошечные трусики и — самое непривычное — тугой пояс с подвязками, удерживающий на бёдрах гладкие чёрные чулки. Это было так откровенно. Так не похоже на её привычные строгие юбки и уютные домашние свитеры. На мгновение её щёки залил румянец сомнения. Не слишком ли вульгарно? Но потом она вспомнила уставшие, потухшие зелёные глаза Гарри за завтраком. Вспомнила глубокую складку между его бровями, которая появлялась после тяжёлых рейдов или бесконечной бюрократии Аврората. И решимость вернулась, вытеснив смущение. Она хотела стереть эту складку. Хотела, чтобы сегодня он забыл об отчётах, о политике, обо всём магическом мире, который постоянно чего-то от него требовал. Сегодня он принадлежал только ей.
Она накинула сверху длинный шёлковый халат глубокого, почти винного бордового цвета — негласная ироничная отсылка к цветам Гриффиндора. Прохладная ткань струилась по плечам, скрывая под собой кружевную тайну.
Последний штрих — маленькая открытка из плотного картона на его подушке. Каллиграфическим почерком она вывела всего два предложения: «Моему защитнику. Сегодня командую я».
Тяжёлый щелчок дверного замка прозвучал в наступившей тишине оглушительно громко. Гарри вошёл в прихожую, устало скинул с плеч промокшую от лондонской измороси мантию и бросил на тумбочку кожаный портфель. Он стянул очки, потёр переносицу и начал ослаблять узел изумрудно-зелёного галстука, тихо бормоча:
— Клянусь Мерлином, если Кингсли ещё раз заставит меня слушать трёхчасовой доклад о привычках кентавров, я подам в отставку и уеду разводить книзлов...
Он осёкся и замер на пороге гостиной.
Вместо привычного яркого света ламп его встретил интимный полумрак. Блики огня играли на стенах, а запах дома показался каким-то особенно густым и дурманящим. Его взгляд скользнул по накрытому столику, задержался на бутылке «Огдена», и в этот момент она вышла из тени библиотеки.
Гермиона стояла, прислонившись плечом к дверному косяку. Бордовый шёлк халата переливался в свете камина, мягко очерчивая изгибы её фигуры. В руке она держала бокал с янтарной жидкостью, а на губах играла мягкая, многообещающая улыбка.
— Тяжёлый день, мистер Поттер? — её голос звучал ниже обычного, бархатисто и обволакивающе.
— Не то слово, — выдохнул Гарри. Усталость начала отступать, сменяясь острым любопытством. Он сделал шаг к ней, и его глаза потеплели. — Что здесь происходит? Я пропустил какую-то годовщину? Забыл про праздник? Если да, то мне срочно нужно трансфигурировать этот бокал в букет роз.
— Сегодня двадцать третье февраля, — просто ответила она, подходя ближе и протягивая ему бокал с виски.
Он принял его. Их пальцы соприкоснулись, и от этого лёгкого контакта по его руке пробежала искра.
— Двадцать третье февраля? — Гарри нахмурился, делая глоток обжигающего напитка. — Гермиона, это же маггловский праздник. День защитника... чего-то там. С каких пор мы его отмечаем?
— А я подумала, — она сделала ещё один шаг, оказываясь совсем близко, так что он мог чувствовать жар её тела, — раз уж у меня есть свой личный, настоящий защитник, который вечно спасает мир... почему бы не устроить праздник? И раз уж праздник маггловский...
Её глаза лукаво блеснули. Медленно, почти лениво, она потянула за длинные концы пояса на халате. Узел легко поддался, и бордовый шёлк начал медленно расходиться в стороны.
— ...значит, и подарок будет маггловский.
Гарри замер, забыв, как дышать. Рука с бокалом остановилась на полпути к губам. Под распахнувшейся тканью скрывалась ночь. Чёрное кружево контрастировало с её светлой кожей. Он увидел изгиб талии, тёмную полоску чулка, обнимающую бедро, блестящие металлические застёжки подвязок. У него пересохло во рту. Зрачки расширились, почти затопив зелёную радужку.
Он тяжело сглотнул, вслепую опустил бокал на столик и инстинктивно потянулся к ней. Ему нужно было коснуться. Убедиться, что это реальность.
Но её рука мягко, хотя и непреклонно, легла ему на грудь, останавливая.
— Нет, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась сталь. — Сегодня ты не делаешь ничего, Гарри. Только принимаешь.
Она взяла его за руку и подвела к дивану, усадив, словно почётного гостя. Сама же опустилась на низкий пуф прямо напротив него, изящно закинув ногу на ногу. Халат снова слегка сошёлся, скрывая большую часть кружева, но сам этот жест — дразнящее обещание того, что скрыто под тканью, — заставил сердце Гарри забиться о рёбра с бешеной скоростью.
Она начала кормить его с рук. Отломила кусочек багета, положила сверху ломтик пряного сыра и поднесла к его рту. Гарри послушно открыл рот. Её пальцы случайно, а может, и нет, скользнули по его нижней губе. Он непроизвольно подался вперёд, пытаясь поймать её пальцы губами, но она плавно убрала руку.
Затем была сочная виноградина. Гермиона подносила бокал с огневиски к его губам, внимательно наблюдая, как он пьёт, как дёргается его кадык, как напрягаются мышцы шеи. Каждое её движение было нарочито медленным, выверенным, пропитанным чувственностью.
Напряжение в комнате стремительно росло, становясь почти осязаемым. Оно сгущалось в воздухе, смешиваясь с ароматом сандала и виски. Гарри чувствовал, как внутри него скручивается тугая, горячая пружина. Он вцепился пальцами в кожаные подлокотники дивана с такой силой, что костяшки побелели. Ему стоило колоссальных усилий оставаться на месте. Привыкший всегда быть в авангарде, отдавать приказы и контролировать ситуацию, сейчас он оказался абсолютно безоружен перед одной-единственной ведьмой.
А Гермиона откровенно наслаждалась своей властью. Она видела, как потемнела зелень его глаз, как тяжело вздымается его грудь под тонкой тканью рубашки, как он сглатывает, не сводя с неё полыхающего взгляда. Эта власть над самым сильным магом Британии пьянила её сильнее любого алкоголя.
Она вдруг чуть подалась вперёд, якобы для того, чтобы дотянуться до льняной салфетки на краю столика. В этот момент края её бордового халата предательски — или совершенно обдуманно — разъехались в стороны. Взгляд Гарри мгновенно упал на глубокую ложбинку между её грудей, стянутых чёрным кружевом, на бледную бархатистую кожу, контрастирующую с тёмной тканью. Она замерла в этом положении на секунду дольше, чем было необходимо, позволив ему вдохнуть аромат её духов.
Затем она приблизила своё лицо к его уху. Он ощутил её горячее дыхание, от которого по шее побежали мурашки.
— Я хочу посмотреть, как долго герой магической Британии сможет продержаться, — прошептала она низким, вибрирующим голосом, — когда всё его оружие у меня.
— Гермиона... — выдохнул он хрипло, почти умоляюще. Голос сломался, выдав всю степень его отчаяния и желания. Он попытался убрать руки с подлокотников, чтобы притянуть её к себе.
Она плавно отстранилась и с улыбкой, в которой смешались нежность и дьявольское лукавство, покачала головой.
— Терпение, Гарри.
Словно решив, что прелюдия достигла своего апогея, она грациозно поднялась на ноги. Одним неуловимым движением плеч она позволила шёлковому халату соскользнуть вниз. Ткань с тихим шорохом упала на ковёр, образовав вокруг её ног бордовое озеро.
Она осталась стоять перед ним в одном лишь белье. Свет от камина играл на её коже, окрашивая её в тёплые золотистые тона. Для Гарри мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Его взгляд жадно скользил по изгибам её тела: по тонкой линии талии, по округлым бёдрам, подчёркнутым ремешками пояса, по гладкому нейлону чулок. Она была невероятно красива — дерзкая, уверенная в себе, с растрепавшимися каштановыми кудрями и глазами, полными обещаний.
Она сделала шаг к нему и опустилась на колени прямо на мягкий ворс ковра, оказавшись между его разведённых ног.
Её тонкие пальцы уверенно легли на его грудь, находя пуговицы на рубашке. Она расстёгивала их мучительно медленно, одну за другой. Разведя края ткани, она наклонилась и прижалась губами к его ключице. Гарри судорожно выдохнул. Её поцелуи были горячими и влажными. Гермиона спускалась всё ниже, оставляя дорожку поцелуев на его груди, вслушиваясь в его сбивчивое дыхание, ощущая дрожь под своими ладонями.
Она добралась до пряжки ремня. Её пальцы умело справились с металлом, и брюки Гарри скользнули вниз.
Когда она коснулась его — нежно, но невероятно уверенно, — он резко откинул голову на спинку дивана, и его пальцы зарылись в её густые каштановые волосы, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте ощущений.
Её движения были плавными, дразнящими и до боли чувственными. Она прекрасно знала, что делает, и наслаждалась каждым стоном, вырывавшимся из его груди, теряясь в треске каминных поленьев. Она была ласковой, обволакивающей, но в то же время её губы и язык действовали с точностью и силой, заставляющей его выгибаться на мягких подушках дивана, теряя последние крохи самообладания.
Жар каминного пламени спорил с обжигающим теплом её губ, и Гарри казалось, что он плавится в этом огне. Внезапно она чуть отстранилась и подняла на него взгляд. В отблесках огня её карие глаза казались почти чёрными, бездонными. В них читалась абсолютная власть и в то же время такая глубокая, безграничная нежность, что у него перехватило дыхание. Этот зрительный контакт — когда она смотрела на него снизу вверх, продолжая свои сводящие с ума ласки, — ударил по натянутым нервам Гарри сильнее любого заклинания.
Его пальцы крепче сжали её плечи, грудь тяжело вздымалась. Он хрипло, отчаянно выдохнул её имя. Он был на самом краю, на головокружительной вершине, готовясь сорваться в ослепительную, пульсирующую бездну...
Но в ту самую секунду, когда напряжение стало невыносимым, она остановилась.
Гарри издал сдавленный стон, полный разочарования и мольбы, инстинктивно подавшись за ней, но Гермиона лишь мягко отстранилась. Она грациозно поднялась на ноги, глядя в его расфокусированные глаза и на тяжело вздымающуюся грудь. На её припухших губах играла торжествующая, кошачья улыбка.
— Это ещё не весь подарок, — прошептала она бархатным, обещающим тоном, от которого у него по спине пробежала дрожь.
Гермиона протянула ему руку. Гарри, всё ещё тяжело дыша и чувствуя лёгкую дрожь в коленях, принял её ладонь. Она потянула его за собой, уводя из залитой светом камина гостиной в полумрак коридора.
Спальня встретила их мерцанием десятков свечей. И без того огромная кровать казалась теперь центром вселенной, застеленная новым, прохладным шёлковым бельём цвета ночного неба. А на его подушке белела та самая открытка. Гарри сел на край кровати, взял плотный картон и пробежал глазами по каллиграфическим строкам. «Моему защитнику. Сегодня командую я». Он усмехнулся — хрипло, всё ещё находясь в плену желания, — и откинулся на спину, раскинув руки по тёмному шёлку. Он был готов сдаться. Полностью и безоговорочно.
Гермиона подошла к прикроватной тумбочке, плавно выдвинула ящик и достала оттуда длинную полоску ткани. Гарри прищурился. Это был шёлковый галстук. Алый, с тонкими золотыми полосками. Гриффиндорский.
Он вопросительно изогнул бровь, но в его глазах вспыхнул опасный, предвкушающий огонёк.
— Серьёзно, Гермиона? Использовать школьные символы в таких целях?
— А ты думал, я позволю тебе перехватить инициативу, Гарри? — парировала она с лёгкой усмешкой, забираясь на кровать с грацией пантеры. — Я же сказала: сегодня командую я. Руки.
Гарри лишь шире улыбнулся и послушно поднял их к резному деревянному изголовью. Гермиона действовала ловко и быстро. Шёлк галстука мягко, но надёжно обхватил его запястья, привязывая их к прутьям изголовья. Гарри дёрнул руками, проверяя узлы, — она завязала их крепко. Теперь он был абсолютно, физически в её власти. И, к его удивлению, осознание собственного бессилия возбуждало его до искр в глазах.
Убедившись, что он надёжно зафиксирован, Гермиона отстранилась и встала на колени у его ног. Теперь настала её очередь. Медленный, гипнотизирующий стриптиз, предназначенный только для одного зрителя.
Она потянулась за спину, отщёлкнула застёжку кружевного лифа и позволила ему соскользнуть по плечам вниз. Гарри шумно выдохнул, пожирая её взглядом. Затем её пальцы легли на застёжки подвязок. Один тихий металлический щелчок, второй. Она неторопливо свернула тонкий нейлон чулок, стягивая их по ногам и обнажая гладкую кожу. Наконец она избавилась от последней полоски чёрного кружева.
Гермиона стояла на коленях в изножье кровати совершенно обнажённая, и её кожа мерцала в тёплом свете свечей, как старинное золото. Гарри казалось, что он забыл, как дышать. Его зрачки были расширены до предела, грудь тяжело вздымалась, а связанные руки инстинктивно сжались в кулаки, натягивая алый шёлк галстука. Ему до боли хотелось протянуть к ней руки, притянуть к себе, почувствовать её тепло. Это бессилие, смешанное с одуряющим желанием, сводило его с ума.
Она видела это. Видела, как напряглись мышцы на его руках и животе, как блестят его глаза. И это зрелище наполняло её чувством собственной силы, острой и пьянящей.
Медленно, с грацией кошки, она поползла к нему по шёлковым простыням. Её волосы, рассыпавшиеся по плечам, щекотали его бёдра, когда она устроилась сверху, обхватив его ногами. Она посмотрела ему прямо в глаза — взгляд глубокий, тёмный, полный властного обещания, — и медленно опустилась.
Гарри застонал, запрокинув голову. Звук получился низким, рваным, сорвавшимся с губ почти против его воли. Ощущение её тепла, её влажности, того, как она принимала его в себя, было настолько острым, что на мгновение перед глазами потемнело.
Гермиона замерла, давая им обоим привыкнуть к этому ощущению полноты и единения. Она положила ладони на его грудь, чувствуя, как колотится его сердце, словно пойманная птица. А затем начала двигаться.
Сначала медленно. Мучительно, тягуче медленно. Она поднималась почти до самого конца, заставляя его задыхаться от предвкушения потери, а затем снова опускалась — глубоко и плотно. Гермиона задавала ритм, контролировала каждое движение, каждый миллиметр проникновения. Гарри мог лишь лежать под ней, привязанный и беспомощный, сгорая в огне её неторопливой пытки.
— Гермиона... — хрипло выдохнул он, натягивая галстук так, что деревянное изголовье тихо скрипнуло. — Пожалуйста...
Она лишь улыбнулась уголками губ, склонившись к нему так, что её волосы упали на его лицо.
— Я же сказала, что командую я, — прошептала она ему в губы, прежде чем вовлечь в глубокий, властный поцелуй.
Она начала ускорять темп. Движения стали глубже, резче, настойчивее. В комнате раздавались лишь звуки их сбитого дыхания, влажные шлепки тел и скрип кровати. Гарри выгибался навстречу каждому её толчку, его бёдра инстинктивно искали её, стремясь увеличить и без того почти невыносимую глубину. Он был как натянутая струна, вибрирующая от каждого её прикосновения.
Гермиона зажмурилась, откинув голову назад, подставляя тонкую шею свету свечей. Её грудь вздымалась, на коже выступила тонкая испарина. Власть, которую она ощущала, смешивалась с её собственным нарастающим удовольствием, превращаясь в гремучую смесь. Она ускорила ритм ещё сильнее, двигаясь с жадной, почти хищной грацией.
— Гарри... — сорвалось с её губ, больше похожее на всхлип, чем на слово.
Её ногти впились в его плечи. Воздух в спальне стал плотным, густым, наэлектризованным. Это была не просто страсть двух тел; это была их магия, откликающаяся на шквал эмоций и вырывающаяся из-под контроля.
Когда они оба приблизились к краю, пламя свечей на тумбочках вдруг дёрнулось и вспыхнуло ослепительно ярко, отбрасывая на стены гигантские, мечущиеся тени. Из камина в гостиной донёсся громкий хлопок, и сноп золотистых искр вылетел на каминную решётку. Оконные стёкла едва заметно, но отчётливо задрожали в рамах, словно от далёкого раската грома.
Это была их общая кульминация. Мощная, всепоглощающая, стирающая границы между ними. Гарри глухо зарычал, напрягшись всем телом; его запястья до боли натянули шёлк галстука. Гермиона вскрикнула его имя, её тело пронзила судорога наслаждения, и она без сил рухнула ему на грудь, тяжело дыша, ощущая, как внутри него пульсируют толчки разрядки, вторя её собственным.
Несколько минут они лежали так, оглушённые, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Гермиона прислушивалась к бешеному стуку его сердца под своей щекой. Её тело было тяжёлым и расслабленным, наполненным сладкой, тягучей негой.
Наконец она медленно приподнялась на локтях. Её волосы растрепались, глаза были тёмными и влажными. Она посмотрела на Гарри сверху вниз, и в этом взгляде смешались торжество, усталость и безграничная нежность.
Гермиона склонилась и подарила ему долгий, благодарный поцелуй, пробуя на вкус солёные капли пота на его губах. Затем её пальцы потянулись к изголовью кровати. Она нащупала тугие узлы гриффиндорского галстука.
— Твоя покорность была... восхитительна, Гарри, — прошептала она с лёгкой, дразнящей улыбкой, развязывая шёлк.
Как только галстук соскользнул с его запястий, Гарри не стал медлить ни секунды. Едва почувствовав свободу, он действовал с инстинктивной быстротой хищника, сорвавшегося с цепи. Его сильные руки легли на её талию, и в одно мощное, плавное движение он перевернул их, меняя расстановку сил. Теперь она лежала на спине, утопая в тёмно-синем шёлке простыней, а он нависал над ней, тяжело опираясь на локти. Её удивлённый, судорожный вздох утонул в его поцелуе.
— Моя очередь, — пророкотал он ей в губы. Его голос был низким, хриплым, полным первобытного голода, от которого по её позвоночнику побежали мурашки.
Если её контроль был изощрённой, медленной пыткой, то его страсть была подобна лесному пожару — неудержимому, сметающему всё на своём пути. Контраст был ошеломляющим. Больше не было медлительности, не было дразнящих пауз. Была только острая, почти болезненная потребность обладать ею, стереть любые границы, поглотить её целиком.
Его поцелуи стали жёсткими, требовательными. Он спустился губами по её шее, покусывая кожу на ключицах, оставляя на ней горячие, влажные следы, помечая её как свою. Его руки были везде — жадно сминали её грудь, скользили по бёдрам, притягивали её к себе так близко, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства.
Когда он снова вошёл в неё, это был уже не медленный ритм. Это был яростный, быстрый темп, в котором выплёскивалась вся та энергия, которую она заставила его сдерживать.
Гермиона ответила ему с такой же дикой самоотдачей. Она обвила его талию ногами, вцепившись ногтями в его спину, выгибаясь навстречу каждому мощному толчку. В этом первобытном танце больше не было ведущего и ведомого, не было контроля — только двое, движимые одной всепоглощающей силой, сгорающие в общем пламени.
Они неслись к вершине вместе, в бешеном ритме.
Кульминация накрыла их одновременно, как удар молнии. Для Гарри это была вспышка ослепительно-белого света под закрытыми веками, рык, вырвавшийся из самой глубины груди, когда он уткнулся лицом в изгиб её шеи. Для Гермионы — волна обжигающего жара, разлившаяся от кончиков пальцев до макушки, заставившая её громко, без стеснения, выкрикнуть его имя и до крови впиться пальцами в его плечи.
А потом наступила тишина. Густая, звенящая тишина, в которой слышалось только их хриплое, синхронное дыхание и далёкий, умиротворяющий треск поленьев в камине.
Они лежали, переплетясь телами и душами, под смятой шёлковой простынёй. Голова Гермионы покоилась на груди Гарри, его рука собственнически и нежно обнимала её за обнажённые плечи, лениво поглаживая тёплую кожу. Она водила кончиком указательного пальца по его груди, бессознательно вырисовывая на ней невидимые узоры — спирали, контуры рун, созвездия.
Воздух в спальне был тяжёлым, пропитанным запахом сандала, виски, остывающего воска и их любви.
— Так значит... — тихо начал Гарри. Его голос был сонным, глубоким и абсолютно умиротворённым. — Двадцать третье февраля — это маггловский праздник?
— Угу, — промычала Гермиона ему в ключицу, даже не пытаясь открыть глаза.
Гарри усмехнулся, и она почувствовала приятную вибрацию его грудной клетки.
— Надо отмечать чаще. Раз в месяц, например. Или каждую неделю.
Гермиона тихо, счастливо рассмеялась — чистым звуком, который всегда согревал его изнутри. Гарри наклонил голову и поцеловал её в макушку, зарывшись носом в густые, пахнущие ванилью волосы.
Несколько минут они лежали в полном молчании. В этой тишине было больше понимания и близости, чем в тысячах произнесённых слов.
Затем Гарри заговорил снова, и на этот раз в его тоне не осталось и тени шутки. Он звучал тихо, хрипло и невероятно серьёзно.
— Спасибо.
Гермиона перестала выводить узоры на его груди и приподняла голову, встречаясь с ним взглядом. В неровном свете догорающих свечей его зелёные глаза казались тёмными и бездонными.
— И я не про это, — добавил он, кивком указав на смятую постель. — Я про всё. За то, что ты рядом. За то, что вытаскиваешь меня из всего этого... — он неопределённо взмахнул свободной рукой, имея в виду Аврорат, Министерство и свои собственные мрачные мысли. — За то, что ты — мой дом.
В его глазах она увидела всё: пережитые вместе войны, обретённый с таким трудом мир, былые страхи и нынешнее, абсолютное счастье. Она видела мальчика, который выжил, и мужчину, который наконец-то научился жить, — во многом благодаря ей.
У неё перехватило горло. Она приподнялась на локте. Тёплый, помятый шёлк простыни соскользнул с её плеча, обнажая светлую кожу, покрытую бледными мурашками от остывающего воздуха спальни.
Гермиона молчала несколько долгих секунд, просто глядя в его лицо. Её пальцы мягко коснулись его лба, осторожно убирая в сторону вечно непослушные, влажные от пота чёрные пряди. Затем она наклонилась и невесомо, с трепетной, щемящей нежностью поцеловала его шрам в виде молнии. Она поцеловала его не как печать Избранного, не как символ победы над Тёмным Лордом, а просто как старый шрам на лбу самого родного и любимого мужчины.
— Тебе не за что меня благодарить, — прошептала она в самую его кожу, и её голос дрогнул от переполнявших эмоций. — Ты тоже мой дом. Моя тихая гавань. И я никуда не уйду.
Она снова встретилась с его сияющими в полумраке глазами и добавила твёрдо, вкладывая в эти два слова всю силу своей любви и преданности:
— Всегда, Гарри. Всегда.
Гарри шумно выдохнул, словно сбросив с плеч невидимый груз, который носил весь этот тяжёлый день. Он крепко обхватил её руками, притягивая к себе так близко, что между ними не осталось ни дюйма свободного пространства. Гермиона с готовностью подалась навстречу, снова уютно устраивая голову на его плече. Она уткнулась носом в его шею, вдыхая его терпкий, мужественный запах, смешанный с ароматом её духов.
Его пальцы медленно, ритмично перебирали её каштановые кудри, массируя кожу головы. Это движение действовало на неё лучше любого зелья Сна без сновидений. Напряжение окончательно покинуло её тело. Убаюканная мерным, успокаивающим стуком его сердца и абсолютным, непоколебимым ощущением безопасности, Гермиона провалилась в глубокий, спокойный сон.
Гарри ещё долго лежал без сна.
Он смотрел в высокий потолок спальни, по которому лениво скользили причудливые тени от догорающих свечей на тумбочках. Он вслушивался в тихое, размеренное дыхание Гермионы, чувствуя приятную тяжесть её тела на своей груди. На его губах играла расслабленная, совершенно искренняя улыбка человека, которому больше не нужно ни с кем сражаться. Он был там, где должен был быть.
Когда воск на свечах начал стекать, угрожая капнуть на полированное дерево тумбочек, Гарри не стал тянуться за волшебной палочкой, чтобы не потревожить её чуткий сон. Он просто повернул голову и сделал лёгкий, почти небрежный взмах свободной рукой.
Без единого слова, подчиняясь лишь его воле и силе, пламя на всех свечах мгновенно погасло. Спальню окутала густая, бархатная темнота февральской ночи.
Но для Гарри Поттера эта темнота больше не таила в себе никаких страхов. Она была наполнена светом — светом его любви к женщине, мирно спящей в его объятиях. Он закрыл глаза и, прижавшись губами к её макушке, наконец-то уснул.
